Фундаментальность жизни

Универсальное самоосмысление, задуманное Гуссерлем как феноменологическая критика потерявшей мир позитивной науки с соответственным приданием ей жизнесмысловой направленности,

на наш взгляд, верно по замыслу, но не по разработке.

В чем упрекает Гуссерль нововременную науку?

— в остаточности — нечувствительности к ценностно-этической проблематике;

— в частичности — утрате целостного взгляда на универсум;

— в физикалистичности — выработке искусственного, формульного, схематичного взгляда на природу;

— в потере наглядности — дискредитация чувственного опыта, перцептивных воплощений в выстраивании «чистым» мышлением «чистой» теории;

— в дидактичности — объективировании визуального мира, выхолащивании индивидуально-конкретного; подмене предмета методом, расчетной техникой.

648

Мы не хотели бы вступать в область, которая расценивается нами как слишком тонкий лед, однако скажем прямо: упреки — странные. In sensu stricto традиционная нововременная классическая и сменяющая ее, унаследующая от своей предшественницы дух условности неклассическая наука в воссоздании вещных реалий языком теории действовать иначе не могут. С Коперника, Галилея, Декарта — развертывания новоевропейской интеллектуальной революции — наука как знание искореняет:

— наглядность;

— вытесняет докатегориальное, непредикативное;

— лишается полномочий на тематизацию экзистенциальных вопросов (цели, ценности, идеалы).

Наука складывается как колоссальная ноогенная машина, ориентированная на получение знания о безличных, слепых, репродуктивных, самоопределяющихся бытийных автоматизмах, возникающих между механически (натуралистически, каузально) взаимодействующими объектами.⁴²⁰Принципиальный способ их (подобных объектов) изучения (постижения) — генерализация, математизация, идеализация, критика чувственности, рациональная индукция, гипотетико-дедуктивная репрезентация, позволяющая добраться до сверхчувственного (преодолеть визуальность), выражаемого в пустотной механике через набор конструктов, умозрительных фикций.

Все это, повторяем, общее место научного сознания, не рассчитанного на освоение проблематики жизненного мира (смысл и бессмысленность всего человеческого). Что предлагает Гуссерль? Развернуть науку в сторону жизненного мира, понять человека как неотчуждаемую от него инстанцию, лишенную «геометрической идеальности». Вперед назад к чистой субъективности связанных с жизненным миром специфических чувственных качеств, —

⁴²⁰ Также см.: Науковедение и история культуры. Ростов, 1968. С. 78.

649

вычурная платформа, к которой (в особенности с учетом сказанного об аристотелевском наивном реализме) должно относиться с большим скепсисом. Говоря кратко, она (платформа) разрушает и мир, и науку. Науку, потому что в результате усилий Коперника, Галилея, Декарта знание отстранилось от мира, что

позволило ему стать систематическим, теорийным. Мир, потому что структуры, отношения жизнесферы не конституируются наукой. Программа Гуссерля, следовательно, призрачна, невыполнима.

Положительное суждение, опиравшееся на ряд симптоматичных моментов, которое выдвигаем мы, заключается в двусоставной мысли:

— никакой поворот науки (тем более фундаментальной) к жизни не нужен и невозможен;

— нельзя устраивать жизнь по идущим от науки доктринальным рецептам.

Гуссерлевская критика науки, как представляется, требует редактуры.

Наука есть эффективный, изощрённый органон выстраивания абстрактных, логически возможных типов реальностей, опосредованно связанных с объективной реальностью и берущих ее в «недуховном», «нечеловеческом» измерении, в отвлечении от судьбоносных «смысловых формаций». Испытывать

идиосинкразию по этому поводу беспочвенно, недопустимо: наука не имеет дело с подлинной человечностью.

Науку следует критиковать не за «бесчеловечность», а за формальность, недальновидность, с какой она, угождая политике, позволяет устраивать мир по знанию, губительным для жизни «всесторонне обоснованным» предписаниям. Оказывается: объект критики — не удаленная от жизни положительная ткань знания (которая ex definitio не может быть жизнеориентированной); объект критики — попустительство, когда наука выдает индульгенции власти на якобы просвещенное (фундированное теорией) рациональное верховодительство — жизнью, миром, судьбой, человеком.

650

Под зримой оболочкой фетишизации науки просматривается глубинный архимотив «стать господами и владетелями», оправдывающий выстраивание тлетворной цепочки:

— рационализация — схематизация — институционализация — бюрократизация — политизация — фабрикация — манипуляция — механизация. С «новым» человеком — винтиком рационально устроенного ревзаповедника. Интеллектуальная рационализация в качестве конформного отображения на социум имеет гуманитарную механизацию. Разум обслуживает резню: он призван сказку сделать пылью. Подъем духа и изничтоженье, — в этом, именно в этом гибельное и губительное противоречие просвещенческого ратоборства. Устранимо ли оно? По-нашему, — да. Но не поворотом науки к жизни, а апологией жизни.

Используя мысль Дюрренматта, скажем: картина мира в науке есть точное выражение того, как мало мы знаем о жизни. Комбинирующая «предельными случаями», «идеальными выражениями» наука с жизнью не сопряжена. Ее и не требуется сопрягать с жизнью. Главное — не допускать превращения формального и формульного универсализма знания в технологический универсализм политики. Требует запрета доктринальный научно-теоретический способ расчета целей и ценностей жизни, ставящий инструментальные идеалы над

человеком, превращающий бытие в автоматизированное

существование, безликую, бездушную организацию.

Вопрос Маркузе: возможна ли нерепрессивная цивилизация на пути фетишизации научно-технического (доктринального) ratio как средства устроения жизни, имеет предрешенный ответ: на таком пути нерепрессивная цивилизация невозможна. Перспективы нерепрессивной цивилизации пробиваются на ином пути — демаркации науки и жизни. Суть в плюрализации, диверсификации типов продуктивной деятельности, легализации жизнезначимых смыслов за пределами знания на базе внерацио-

651

нальных потребностей, запросов созидательных активностей, субъектов жизни и их ассоциаций.

Содержательный абрис науки задан коперниканским переворотом, галилеевой парадигмой, картезианской революцией, вводящими аналитическую, дедуктивную, условную,

систематичную культуру знания.

Отдавая должное критике деформации человеческого бытия вследствие фетишизации ratio, с радикальными выводами в ключе Унамуно мы позволим себе не согласиться. Человеческая жизнь строится и по воле, и по разуму, и по многим другим тонким началам. Дело не в этом, а в том, что в любом случае она не строится по доктринальному (чистому, научному) разуму. В жизни — иные правила, фигуры, стандарты, типы удостоверения значимого, к выражению которого приспособлена не стандартная нововременная, а нестандартная некоперниканская, негалилеева, некартезианская методология.

Некоперниканская парадигма.Центральное положение человека в мире — изначальная данность, подтверждений не требующая. Человек — средоточие Вселенной, персонально развертываемой в горизонте собственного жизненного проекта. Последний — сгусток земной полножизненности, не допускающий отлагательства реализации. Поскольку время в такой проекции — не вечность, а ускользание наличного «Я» (мы перестаем умирать, когда

прекращаем жить), радикализуется статус значимых точек —

652

моментов существования (исключающих ситуацию, когда количество переходит в некачество).

Все мгновенно, все пройдет, Что пройдет, то будет мило.

Радость жизни, воспринимаемая как неприносимая в жертву полнота бытия, тематизируется антропоморфной философией моментализма (субъективная эпопея, центростремительный роман). Говоря языком режиссуры, сверхзадача существования здесь —

добиться мига, когда «слышна вся еще не написанная симфония» (Моцарт).

Живи беспечен, равнодушен!

Де капли наслажденье пей!

Мгновенью жизни будь послушен,

Будь молод в юности твоей!

Негалилеев подход.Безусловный, качественный залог, устанавливающий позитивно конкретное отношение к жизненной реальности. Пафос платформы — в эвристике

— человек есть его опыт — то, что случалось и случилось с ним;

— мир есть животворная, воодушевляющая среда, разомкнут: ни один компендиум фактов относительно мира не полон, ни одно обобщение не окончательно, фальсификация открыта;

— принадлежность к родовой форме, типу — конец человека;

— база витальности — непредсказуемость, спонтанность, непреднамеренность;

— наука дает человечеству то, без чего нельзя осуществлять согласованное извлечение пользы в коллективном общежитии, — символ и закон; экзистенция в пределах элегического тире между началом и концом в преддверии вопросов жизни, смерти, любви, высвечивая единство дефи-

653

нитивного и аксиологического, сообщает человеку опору его приватного существования — благоговение перед жизнью.

Маневренность сознания, непрестанная темперация позиций, чудесное совмещение простейших слов-понятий с реалиями подводят к пониманию, — «вечные вопросы ходят по улице» (Ницше), придающему бытию дополнительную пикантность:

Смерть и Время царят на земле, -

Ты владыками их не зови;

Все, кружась исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви

Некартезианская платформа.Безрефлективный тип укорененного в бытийную почву интеллекта, некогитальная познавательная культура «искать, стеная», в обход логоцентризма, аналитизма, трансцендентализма подводящая к просветленной, собранной, неиспорченно чистой истине.

Высшее бытие слагается в предчувствиях, где истина сама себя несет, — здесь ей не нужно никаких оснований: «последняя истина, то, чего ищет философия, что для живых людей является самым важным, — приходит «вдруг». Она сама не знает принуждения и никого ни к чему не принуждает».⁴²¹

Истины жизненного мира, возникая, минуя шаговую мысль, трансцендентальные, висящие в воздухе штудии, словесные нагромождения, «в минуты роковые» осеняют.

Картине, намеченной нами, быть может, не хватает широты, но ей нельзя отказать в справедливости. Гегелев-

⁴²¹ Шестов Л. Соч. в 2 т. М., 1993. Т. 2. С. 402.

654

ская оценка Просвещения как поверхностного, скучного, абстрактного понятия ни о чем шокирующа, однако верна. С одной поправкой: не «ни о чем», а «о разрушении сущего». В отношении Просвещения, по-нашему, ввиду этого правильна любая сколь угодно резкая негативная мысль, отрицательная оценка.

Вся новоевропейская история, начиная с Великой французской революции, идет под знаком просвещенческой интенции прямым преобразовательно-социальным действием обмирщать рационально выведенные идеалы. Гибель целых народов не расхолаживала тех, кто верил в возможность людей «стать господами и владетелями», мастерами и творцами, созидателями и учредителями нового мира, в практическом откровении уравняться с всевышним, проявить, выказать божественную стать.

Окрыленные порывом призывной мечты Драйзер, Фейхтвангер воспевали опыт строительства чаемого в СССР, Кортасар — на Кубе. «Тоска по идеалу» (Белинский) заставляла изыскивать и находить монументальный стиль в ничтожных формах.

Надо дойти до глубинного истолкования Просвещения, чтобы постичь его амбивалентность.

Открывая страницу гражданско-политического бестиализма мировой истории, Просвещение стоит у истоков изощренно антигуманистической, рационально бесчеловечной социальности. Зиждущееся на идолатрии разума, выстраивающее жизнь по конкретным символическим формам отражения Просвещение глубоко порочно в части:

— схематизации человека: всесторонняя унификация лица по отредактированным когитальным, трансцендентальным формулам;

— инициации социального радикализма — затратная, жертвенная, кровопролитная, разрушительная методология действия;

— перевода лица, народа, нации на положение заложников волюнтарных, дисциплинарных, чуждых миру решений;

655

— нацеливания на деструктивное преодоление наличных реалий, исходя из жесткой, нереалистичной деонтологии;

— преступно узкого толкования жизненно-исторической практики как аппликации разума;

— подмены социального устроения насильственно­террористическими, революционными интервенциями в жизнесферу.

Сказанного довольно для далеко идущих критических квалификаций.

В который раз акцентируем: желанна не любая жизнь, а жизнь гарантийная. Гарантийность. Весь вопрос в ней. Наполняя существование безответственными, слепыми, подчиненными, насильственными началами, возвеличивая инструментальные ценности господства над природой, людьми, укореняя подконтрольный production of order, Просвещение разрушает гарантийный строй жизни, преследуемый и сопровождаемый, точно Дюреров всадник назойливыми комплексами

— Прометея: отвращение к малой, обозримо-выверенной, операциональной политике (Вспомним: «Я наших планов люблю

громадье, размаха шаги саженьи»);

— Зевса: холодно-репрессивный нигилизм в отношении несогласных («Кто не с нами...»), перерождающийся в деспотическую социальную мелиорацию;

— Пигмалиона: подмена мира идеально-символической конструкцией, превращение средств в цели (реификация того же «обобществления»).

Народ принимал просвещенческую практику обмирщения чистых идей без соотнесения их с жизненными возможностями с громким протестом, то откровенно борясь с надутым перстуказующим (властным, правительственным) ничтожеством, то выходя из государственного порядка. Тем не менее просвещенческие иллюзии относительно субстанциальной состоятельности рациональных видов доктринального

осуществления сохранялись.

656

XX век жестокой практикой прямых объективаций идеалов подорвал их, разрушил сомнительные надежды на рационально рассчитанное мироустройство. Вобрав печальный опыт большевистского, нацистского, фундаменталистского холокоста, он обострил булгаковский вопрос: как дойти до света?

Наш однозначный и односложный ответ на него состоит в утверждении: санацией политика на базе введения

экзистенциального императива — власть, управление должны быть ориентированы на соблюдение, поддержание жизненной гармонии, бережное, осмотрительное, сбалансированное отношение к перспективам обеспечения судьбы, выживания всех единиц социальности, начиная с индивида, популяции, этноса и кончая народом, нацией, цивилизацией в целом.

Руководствуясь сказанным, критика Просвещения проводится в терминах уважения к гуманитарному как таковому с позиций апологии гарантийной жизни, исключения затратных турбулентных технологий миростроения.

Сверхзадача — благополучие всех на основе благополучия каждого. Как она решается? Блокированием интенций развития на идеал, минуя обсчет достижительных влияний, воздействий. Порочная, скороспелая революция предотвращается продуманной выверенной реформой:

— отменяющей торжество чистых не сопряженных с жизнью идей;

— связывающей радикальность, масштабность, необозримость преобразований;

— вводящей мелиористские, эволюционистские, консенсуальные расчеты потребного.

Пришло время, наконец, понять: в политике утверждаются не идеалы, а интересы. Утверждаются не силой, а легитимной доброй народной волей. Возможность ее заявления, учета — в расширении социального регламента вовлечения и участия, предполагающем легализацию диверсифицированных собственнических и гражданских форм. Сомнительному production of order прю-

657

тивопоставляется демассификация, дестандартизация,

политический, владельческий плюрализм, гарантии его

Ильин

обеспечения.

В России слишком высок уровень ценностных притязаний и слишком низок уровень гуманитарного их наполнения. По этой причине — своеобразный параллелизм состояний падкой на импульсивные импровизации модернизационной элиты и состояний замученного, затравленного инновациями «массового человека».

Народ кидал грязью не только в гонимых по этапу декабристов, но и в продолжателей их революционно-преобразовательного дела

— народников, большевиков, либерал-реформаторов. Зловещую роль в России играло и продолжает играть господство уничтожающей содержание идеальной формы, не вскрывающей свойства, заложенные в материале, а рациональным броском перекрывающей их.

Как говаривал чеховский профессор Серебряков: «Надо, господа, дело делать». По произвольно смонтированным императивным потребностям объявляется судьбоносный dies irae: достаются полинявшие декорации насилия; непростительно, непоправимо для нападения на реалии используется всякий предлог — то недостаток коллективизма, то избыток централизованности; за отсутствием способности воздействовать на ум и сердце приводятся в изумление глаза и уши; стройка превращается в ломку; жизнь становится бурлящим кратером борьбы...

С любознательностью постороннего наблюдать за состоянием российской души в час эпохального перелома более не хватает ни сил, ни средств, ни совести. Что же нужно? Как утверждал в «Бывших людях» Горький, нужен очистительный ливень, смывающий всю грязь с нашей несчастной, измученной, печальной земли.

Выше обозначалась проблема: результат деятельности, не совпадая с мотивами действий, осуществляет еще нечто более далекое, что, хотя и заключается в непосредственно реализуемом, его превосходит. Размышления навевают образ двойного дна истории, утрируя статус сущ-

658

ностного трансдеятельностного нечто, перекрывающего

обозримые пределы мелководья явленческих инициатив.

Ключ к снятию проблемы в представлении: в истории в стихии личностной деятельности преследуется локальный (эгоистический) интерес; общий же смысл происходящего устанавливается задним числом, реставрацией идеалов. Наша линия, следовательно, в различении потешного замысла и тайной сути, разъятии формы свершения и содержательного его смысла.

Прозрачные действия людей имеют непрозрачные значения, не совпадающие с перипетиями исторического самотека. История как бы расслаивается на историю событий и историю значений. Первое

— фактофиксаторство, историография, хроника самоочевидной

рутины естественного жизнетока. Вторая — понимающая история, идеалология, рефлексия целей, ценностей, отслаивающихся в надвременном. В хрониках остаются события, в Анналах — тенденции — сверличностные, имперсональные,

транссубъективные, наддеятельностные составляющие хода вещей.

Цинь Шихуанди в фактологию вошел как мародер-висельник,

обскурант, гонитель образования, науки (по его указам казнено до полтысячи ученых, сожжена гуманитарная литература). В Анналы он вошел как создатель единой централизованной империи, обогатитель китайской социальности введением:

— единой колеи для повозок;

— единой монеты;

— общей письменности;

— общих мер весов, длин.

Последнее сплотило народ, преодолело раздробленность, повысило жизненную адаптивность населения, интенсифицировало коммуникационные потоки, создало почву для единства нации.

Величие Цинь Шихуанди не в первом, а во втором.

Онтология истории, как видно, складывается из фактического и надфактического, к которому относится не-

659

преходящее измерение деятельности — способы организации жизни на инновационных, эффективных началах.

Двойное невидимое нами дно истории — выходящее за эмпирическое время царство значений, аккумулирующее качество исторических дерзаний. Отсюда разброс оценок содеянного. В малом (эмпирическом, фактофиксирующем) времени Цинь Шихуанди, Иван IV, Петр I, Сталин — преступники. В большом (сверхэмпирическом, идеалологическом) времени они — исполненные величия персонажи. (Чего не скажешь о Николае II, Керенском, Горбачеве, — тщедушных, слабовольных, никчемных — тривиальных и в мысли, и в большом.)

Историю вершат без исключения все. Однако поскольку фигуры деятельности конкретных актантов неоднопорядковы — есть лицедеи влияющие и невлияющие, наделенные прерогативами, полномочиями, компетенциями, санкциями и ненаделенные, — удельный вес специфических действий разнится. «Человек массы» по преимуществу создает «события». Предводитель отечества, властитель — «значения». Главное, чтобы и одно и другое не оказывалось за определениями границ допустимого.

В отношении народа, творящего историю по обыденно­практическим целям, без сверхъестественного руководства, уместны дезидераты

— не превращаться во внушаемую толпу с всеохватными починами;

— не допускать относительно себя действий «по произволению»

— не попадая во власть к обстоятельствам, стараться быть выше их;

— быть нетерпимым к социальному злу, памятуя, что непротивление злу часто приводит к торжеству зла.

В отношении власти, творящей историю по честолюбивым целям, внеприродной идеальной детерминации, релевантны напоминания:

660

— из самой здоровой, истинной, рациональной теории можно вывести практически самые опасные, самые глупые следствия;

— человеческое существование не покрывается контуром любого сколь угодно широкого идеала;

— идеал есть способ целесообразного влияния на жизнь через призму не прямого действия, а стимулирующего понятия потребного;

— преобразующим починам противопоказаны неумеренность, радикальность как в замыслах, так и воплощениях;

— рукотворное не более ясно, понятно нам, нежели нерукотворное;

— универсализация морали в политике влечет деспотию;

— правитель — «слуга трех господ: государства, своего дела, людской молвы» (Бэкон), высоте требований которых должен соответствовать.

Взаимные обязательства народа (легитимность заявления интересов) и власти (готовность к своевременной народоориентированной реформе) позволяет добиться искомого консенсуального гармоничного сосуществования.

В историческом бытии нет уровня Провидения (Вико, Гегель, Чаадаев, Данилевский), есть жизнеустроительные акции, предусматривающие следование в кильватере идеалов. Последнее и делает историческое бытие непрозрачным, отмеченным печатью символичности. В трагедиях соблюдена двойная мотивация — от рока и личного выбора. По поводу рока предметно высказаться нельзя. По поводу личного выбора допустимо высказаться уверенно, твердо, прямо. На всей истории России лежит флер пророчества, предвестья «неслыханных перемен» (Блок): очередной правитель — очередное упование — «рациональный» расчет — революционный перевод утопии в реальность — крах — «всеобщая исповедь» (К. Аксаков). В такой замкнутой символической цепи и «дом ни один не

661

стоит, ни город, и не колосится поле» (Цицерон). Используя мысль Дюрренматта, можно вывести: мир, в котором мы живем, оказался не столько в кризисе символического познания, сколько в кризисе осуществления своих символических познаний.

Одни поддельные цветы дождя боятся. Испрашивая у всевышнего дара премудрости для избавления от ни к чему не ведущей бессмысленной активности в устроении, мы требуем очистительного ливня, смывающего просвещенческую страницу гражданско-политического бестиализма, лишающего мировую и отечественную историю ее темного, негуманитарного, символического второго дна. Дабы цвели живые цветы жизни.

9.4