Транссексуальность

Прежде сексуальное связывалось с наслаждением, и это стало лейт­мотивом борьбы за его освобождение. Транссексуальность же характе­ризуется тем, что в отношениях полов речь идет об игре знаками фор­мы, жестов и одежды.

По мнению современного французского философа Ж. Бодрийяра, все мы потенциальные транссексуалы. Но речь идет не о биологии. Мы транссексуалы прежде всего символические. Посмотрим на Чиччолину. Она является великолепной порнографической инкассацией пола. Ей можно противопоставить Мадонну, которая свою врожденную женскую способность к вынашиванию ребенка превратила, посредством аэроби­ки — этого идола нового синтеза, в мускулистую андрогинность, не ли­шенную эстетики и шарма. Но благодаря масс-медиа эротическая плаз­ма Чиччолины соединяется с искусственным нитроглицерином Мадонны или с андрогинным франкенштейнообразным Майклом Джексоном. Все они мутанты генетической породы барокко.

Возьмем Майкла Джексона. Он является наиболее редкостным му­тантом. Совершенная и универсальная смесь: новая раса, в которой со­единяются все расы. Сегодняшние дети уже не имеют предубеждений против метисизации общества: оно видится ими как универсальное, и отсюда преимущество Майкла Джексона, возвещающего новое будущее. Он создал себе новый облик, осветлил кожу и перекрасил волосы, со­здал из себя подобие невинного, чистого ребенка — искусственное анд­рогинное существо, управляющее миром подобно очеловечившемуся

Иисусу Христу. Он даже более совершенен, чем божественный сын: ре­бенок-протез, эмбрион разнообразных мутантных форм, которые были порождены разными расами, живущими на Земле.

Миф о сексуальном освобождении живет в реальности в разнообраз­ных формах, но в воображении доминирует транссексуальный миф, включающий специфическую игру андрогина и гермафродита. После оргии сексуальной революции появился трансвестит. После жадного рас­пространения всяких эротических симулякров наступил транссексуаль­ный кич во всем блеске.

Постмодернистская порнография в результате своего театрального распространения утратила амбивалентность. Вещи меняются и, будь то секс или политика, становятся частью субверсивного проекта: если Чич- чолина в итальянском парламенте представляла нечто неординарное, то потому, что транссексуальное и трансполитическое являются в повсед­невности ироническими индифферентностями. Этот еще недавно немыс­лимый успех доказывает, что не только сексуальная, но и политическая культура оказалась на стороне трансвеститов. Целый ряд престижных профессий современного общества предполагает для претендентов смену «натуральных» сексуальных ориентаций.

Эта стратегия стирания с тела знаков пола, изгнания наслаждения посредством его инсценировки гораздо более действенна, чем старое доброе подавление или запреты. В противоположность им больше не признается тот, кто их профилирует, так как всякий без исключения при­надлежит этой стратегии. Режим трансвестивности становится поряд­ком нашей повседневности, которая прежде была основана на поисках тождества и дифференциации. Мы уже не имеем времени искать в архи­вах памяти или в проектах будущего идентичность. В качестве инстан­ции идентичности выступает публичность, которая мгновенно верифи­цируется. Этот путь нездоровый, хотя он направлен на достижение состояния равновесия, ибо предлагает некое гигиеническое идеальное состояние.

Так как собственная экзистенция не является больше аргументом, остается жить явлениями: конечно, я существую, я есть, но при этом я есть образ, воображаемое.

ного облика. Этот внешний облик подобен видеоклипу с небольшим разрешением, который вызывает не удивление, а специальный эффект. Это даже не мода, которая нацелена на подчеркивание необычного, ибо перечеркивает ее. Современный облик опирается не на логику разли­чия, он не строится на игре дифференциации, он сам играет ею, без веры в нее. Он индифферентен, предлагает себя здесь и сейчас, а не завтра и потом; это разволшебствование маньеризма, мир без манер. Стратегия сексуального освобождения стремилась к максимальному осуществ­лению эротической ценности тела, что проявилось в дискурсах о жен­щинах и наслаждениях и стало переходной фазой к конфликту полов. Так и сексуальная революция стала этапом на пути к транссексуально­сти. В этом проявляется проблематическая двойственность всяких ре­волюций.

Кибернетическая революция показала амбивалентность мозга и ком­пьютера и поставила радикальный вопрос: кто я — человек или маши­на? Дальнейшее следует с революцией в биологии: кто я — человек или клон? Сексуальная революция в ходе виртуализации наслаждения ста­вит столь же радикальный вопрос: кто я — мужчина или женщина? По­литические и социальные революции, прототип всех остальных, подни­мают вопрос об использовании собственной свободы и своей воли и последовательно подводят к проблеме, в чем, собственно, состоит наша воля, чего хочет человек, чего он ждет? Вот поистине неразрешимая проблема! И в этом парадокс революции: ее результаты вызывают не­уверенность и страх. Оргия, возникшая вслед за попытками освобожде­ния и поисками своей сексуальной идентичности, состоит в циркуляции знаков. Но она не дает никаких ответов относительно проблемы иден­тичности. Мы стали транссексуалами, как мы стали трансполитически­ми, политически индифферентными, андрогинными и гермафродитны­ми существами, которые включают в себя разнообразные идеологии, мы носим, снимаем и одеваем различные маски, без того чтобы иметь в го­лове четкое знание о сексуальном и политическом.