Утопизм и историческое творчество

Для леворадикальных идеологов «уто­пия»— это не только идеальный, но вполне осуще­ствимый в современных условиях образ, «проект» СО­

вершенного общества; «утопия» есть еще и способ реализации этого «проекта», базирующийся на посту­лате о «пластичности» социальной реальности, о воз­можности изменить мир в соответствии с «утопи­ческим» проектом.

Проблема творческой активности субъекта, про­блема свободы и ее соотношения с необходимостью приобретает важное значение в исторические эпо­хи, непосредственно предшествующие революцион­ным сдвигам, равно как и в периоды самих этих сдвигов. Так, вопрос об условиях и границах актив­ной человеческой деятельности (правда, в плане ак­тивности разума, ибо, как отмечал Маркс, «идеализм, конечно, не знает действительной, чувственной дея­тельности как таковой» ^[146]) поставила уже немецкая классическая философия как теоретическая подго­товка буржуазной революции.

Отталкиваясь от реального факта возрастания роли субъективного фактора в истории, леворадика­лы всех направлений гипертрофируют этот процесс, придают субъекту решающее значение. При этом для леворадикалов из индустриально неразвитых стран вопрос о взаимоотношении субъекта и исторической необходимости выступает прежде всего как проблема сознательного подталкивания истории, компенсации отсутствия материально-технических предпосылок исторического движения за счет активности масс. В индустриально развитых странах Запада, по мне­нию леворадикалов, вопрос заключается уже в том, чтобы разбудить волю к преобразованиям, «декон- формизировать» индивида при наличии необходи­мых объективных предпосылок преобразований.

«период просвещения», переживаемый современным обществом, призван, по Маркузе, разрешить пре­жде всего проблему формирования «нового», «твор­чески ориентированного» субъекта исторического процесса.

В связи с этим в структуре идеологии «новых левых» и выявляются наиболее четко элементы экзи­стенциализма Камю и Сартра — элементы, знамену­ющие собой переход от констатации положения ве­щей в «развитом индустриальном обществе» к субъ­ективизму. Секрет этого перехода кроется в том, что для Маркузе социальная реальность, будучи «од­номерной» и только в этом смысле «плотной», обна­руживает в то же время свой «пластический» харак­тер. В «Одномерном человеке», склоняясь к мнению, что «развитое индустриальное общество способно не допустить в течение обозримого будущего качествен­ные изменения», Маркузе, однако, рассматривает со­циальную реальность как потенциально пластичную, так сказать, «пластичную в себе». Он сомневается не в пластичности, «податливости» «развитого индуст­риального общества», а в возможности реализовать эту пластичность, поскольку отрицает наличие субъ­екта, способного осознать свою свободу и придать со­циальной реальности качественно иную форму. В по­следних работах Маркузе (от «Конца утопии» до «Очерка об освобождении»), где развивается рассмот­ренная выше концепция утопии и где «обнаружива­ются» готовые обрести «волю к преобразованиям» со­циальные силы в лице «аутсайдеров», студенчества и интеллигенции, «пластичность» социальной реально­сти характеризуется уже как «пластичность для себя». Другими словами, социальная реальность предстает как абсолютно и безусловно пластичная, поддающаяся любым манипуляциям со стороны «соз­нательного», «деятельного» субъекта. На этой основе и вырастает маркузианский субъективизм, смыкаю­щийся с экзистенциалистским индивидуализмом.

То, что субъективизм, переходящий в политиче­ский волюнтаризм, вырастает на почве абсолютиза­ции «пластичности реальности», подтверждается и маоистским его вариантом, во многих пунктах пере­кликающимся с концепцией Маркузе.

социальная реальность пластична до такой степени, что она поддается любым манипуляциям. Это абст­ракция, своего рода «вещь в себе», которую необходи­мо признать, а в дальнейшем можно уже совершенно не учитывать или же рассматривать как принимаю­щую произвольно заданные формы под воздействием субъекта.

В условиях развитого капиталистического обще­ства, когда идеологи «интеграции» стремятся внед­рить в сознание масс представление о незыблемости капитализма, о его «функциональной рационально­сти», о «неподатливости», «непластичности» социаль­ной реальности, о бесполезности всякой борьбы про­тив монополий и военно-промышленного комплекса, представитель «радикальной массы», эмоционально настроенный против «истеблишмента» и вследствие определенных исторических обстоятельств не созрев­ший еще для перехода на позиции марксизма, может найти в тезисе о «конце утопии», о «возможности не­возможного» определенные «основания» для полити­ческого нонконформизма ^[147].

Конечно, подобного рода отрицание «функцио­нальной рациональности» развитого капиталистиче­ского общества, утверждение «пластичности» со­циальной реальности, «призыв к действию» имеет

определенный смысл лишь для несвободного инди­вида, обладающего неадекватным представлением о социальной реальности и своем месте в мире. К тому же само «действие», на которое ориентирует левора­дикальный субъективизм, обеспечивает лишь иллю­зорную свободу.

Как и маркузианский субъективизм, экзистен­циалистский субъективизм, основанный на сартров- ском понимании свободы как изначально присуще­го субъекту свойства абсолютной активности, прин­ципиально отличается от марксистской концепции исторической деятельности субъекта, которая исхо­дит из того, что люди сами делают свою историю, но делают ее при определенных обстоятельствах, определенным образом, детерминирующих их дея­тельность.

Адекватной формой качественного преобразова­ния социальной реальности леворадикальный субъ­ективизм маркузианско-сартровского толка признает «свободное экзистирование» в форме голого отрица­ния или стихийного бунта, принципиально отличаю­щегося от революции, организованность и целеполо- женность которой истолковывается им как специфи­ческая форма «отчуждения». На языке Маркузе это абстрактное отрицание, этот стихийный бунт назы­вается «Великим Отказом».

3.