От деспотизма к свободе

Семья в процессе своего развития претерпева­ла глубокие изменения. Но эти изменения совер­шались не в форме противоестественных биологиче­

ских метаморфозов по схемам этнографов-эволю­ционистов, а носили характер этического возвыше­ния семейного начала.

В первобытной семье существовала только одна воля — воля ее главы, которая полностью поглощала волю всех других ее членов. Только в нем проявляла себя свобода. Только он был личностью — только ему было доступно это высшее счастье смертных. Только в нем семья находила свое олицетворение. Глава семьи, обладай он изяществом слога Елизаве­ты I или Людовика XIV мог бы сказать: «Семья — это я» ^[451]^, что отразило бы, как нельзя лучше, основ­ную особенность семьи на раннем этапе ее развития.

Аристотель писал в «Политике»: «У варваров жен­щина и раб занимают одно и то же положение» ^[452]∖ и — в «Никомаховой этике»: «У персов (власть) от­ца тираническая, потому что они обращаются с сы­новьями, как с рабами» ^[453]∖

В Древней Греции и Древнем Риме глава се­мьи также обладал громадной властью, но это была уже власть не тирана, не деспота, а власть судьи.

Глава семьи был верховным судьей и своих де­тей. На великолепной картине Федора Бруни, хра­нящейся в Государственном Русском музее в Санкт- Петербурге, изображены в чистом облике телесной красоты и в благородных формах прекрасной и воз­вышенной человечности участники одного из наибо­лее трагических эпизодов римской истории времен правления рекса Тулла Гостилия. Герой войны с Аль­

ба-Лонгой Гораций убил сестру Камиллу за то, что она оплакивала смерть своего жениха Курация — во­ина Альба-Лонги. За убийство сестры Гораций был приговорен, по закону, к смерти. Тогда его отец, воспользовавшись правом верховного судьи своей семьи, объявил, что дочь забьгла честь Родины и он сам убил бы ее, если бы ее не убил его сын. Этого было достаточно для полного оправдания Горация- младшего.

Наряду с этой историей, описанной Валерием Максимом^[455][456]), в сборнике «О знаменитых деяниях и изречениях» содержится рассказ об Атилии, при­говорившем к смерти свою распутную дочь. Не ме­нее известен и поступок Луция Юния Брута, осу­дившего обоих своих сыновей на смерть за участие в заговоре в пользу Тарквиния Гордого — последне­го царя Древнего Рима. Полутысячелетием позднее тем же правом воспользовался Фульвий, убивший сына за участие в заговоре Катилины, после того как заговор был раскрыт Цицероном.

Еще задолго до того, как закон проник в об­ласть семейных отношений, они уже строго регу­лировались системой норм нравственных обязанно­стей. Эта система нравственных форм, находивша­яся в Древней Греции и Древнем Риме под верхов­ной защитой Зевса (Юпитера), главы олимпийской семьи богов, охранителя семейного начала, устанав­ливала между членами семьи теснейшую естествен­ную связь, расторгнуть которую было не во власти смертных.

Каждый член семьи имел свои права и обязанно­сти. Женщина, вступившая в брак, освященный ре­

лигиозным обрядом, становилась хозяйкой в доме. Дионисий Галикарнасский, современник Тита Ли­вия, рассказывает в «Римских древностях» ^[457]\ что жена хотя и повиновалась во всем мужу, но была полноправной хозяйкой в доме. Достоинство же­ны настолько высоко чтилось, что ее присутствие считалось необходимым при жертвоприношениях. Жрец, овдовев, одновременно с потерей жены ли­шался и своего священного caκa^[458]∖ И это притом, что самодовлеющей добродетелью женщины при­знавалось молчание:

Убором женщине молчанье служили^[459]^.

Положение жены в древнегреческой семье по­дробно описано Ксенофонтом на примере жены Ис- хомаха^[460]\ Последний, введя к себе в дом жену, ко­торой едва исполнилось 15 лет, дает ей время осво­иться и стремится внушить доверие к себе. Объясня­ет, что муж и жена сходятся вместе, чтобы оставить после себя детей для продолжения рода и воспитать их достойными предков. Поэтому жена не должна смотреть на себя как на рабыню, обязанную только слушаться, но как на подругу своего мужа, облада­ющую своей долей власти. Ее обязанности не те, что у него, но они не менее трудны и не менее важны. Жена — полная госпожа внутри своего дома, и муж, посягнув на ее права, поставил бы себя тем самым в смешное и глупое положение. Она управляет всем домом, и все в доме ей подвластны.

Идеал древнегреческой женщины в описании Ксе­нофонта напоминает нам идеал библейской женщи­ны, воспетой в книге Притчей Соломоновых, где она изображена как заботливая жена, мать и хозяй­ка ^[461]∖ Область ее деятельности строго ограничена узким домашним кругом. Для того чтобы перешаг­нуть его, нужно было обладать готовностью Юдифи на самопожертвование во имя независимости своего народа, талантом ее матери Анны, слагавшей возвы­шенные псалмы, великим поэтическим даром Дебо­ры, чья триумфальная ода по искренности чувства, по силе выражения и красоте слога не уступает луч­шим поэтическим творениям мировой литературы.

В доме, где глубоко укоренилась система нрав­ственных норм, родители и дети стремятся к общей цели — упрочить благосостояние, обрести уважение и дружбу в семье, внушить страх врагам семьи. По­виноваться отцу — для детей высший и прекрасней­ший закон, свято оберегать честь отца — их первей­шая обязанность. Эней выносит своего отца, Анхиза, из руин разрушенной Трои; Антилох жертвует своей жизнью, спасая старика Нестора, теснимого гроз­ным Мемноном, — примеры осуществления детьми своих нравственных обязанностей.

Как глубоко чужд ни был бы Гомеру и Софо­клу эстетический принцип идеолога прерафаэлитов Джона Рескина — ничего не выбирать в натуре, как ни сильны колдовские чары поэтических обра­зов софокловых трагедий и гомеровых поэм, они не искажают правдивое описание нравов тех вре­мен, когда безраздельно господствовавшая система взглядов, идеология требовала точности изображе-

ния. Изображение не могло быть неверным, по­скольку и покровительница эпической поэзии Кал­лиопа, и муза трагедии Мельпомена обязаны чер­пать в памяти содержание своих творений, как по­ложено дочерям Мнемосины — богини памяти.

Поэтому не очень существенно, как мы оце­ниваем реальность героев и подлинность тех или иных событий, ибо даже вымышленные герои и со­бытия выражают идеи и нравы, характеризующие эпоху, подобно тому как пропорции сохранивших­ся от времен древности знаменитых статуй Венеры Милосской, Геркулеса Фарнезского, Аполлона Бель- ведерского не воспроизводят действительных форм какого-то одного человеческого тела, но представ­ляют собой типизацию реальных форм.

На примере персонажей трагедий Софокла мы отчетливо видим, как в те далекие времена нрав­ственные нормы соединяли узами взаимных обязан­ностей не только родителей и детей, но также братьев и сестер. Так, для Антигоны семейный долг стано­вится источником героизма, увлекает на отчаянно смелый поступок. Она не колеблясь, готова пожерт­вовать своей жизнью за брата^[462]). Таким же бла­городным долгом руководствуется и Электра.

свою жену и малолетнего сына — и умирает с пол­ной уверенностью, что брат обязательно исполнит его предсмертные распоряжения, его последнюю во­лю, будет защитником и надежной опорой его оси­ротевшей семье, взрастит Эврисака, сделает из него доблестного героя^[464][465]).

Семья, как зеленый цвет, может быть холодно­го и теплого тона. Семьи героев Софокла холодного тона. Это семьи героического, но не высшего эта­па нравственного возвышения. На смену «рабство- ванию» перед семейным правом, послушанию без радости, в семью приходит закон свободы, а вместе с ним и закон любви. Семья меняет свой тон — долг обращается в радость. Это и есть дефинитивное со­стояние семьи, состояние наивысшего ее развития —

Qz√z е Гггото felice^b^.

9.2.4.