§ 5. Квалитативная редукция Эмпедокла
После элеатов перед «физиками» тогда стояла одна общая для всех задача — найти предметную область для отвлеченного мышления. Полезно еще раз отметить, что Эмпедокл1, как, впрочем, и другие «физики», никаких «мысленных вещей» не знал и потому считал возможным найти применение определениям «истины» в вещественной сфере.
Очевидно также, что заставлять чувственно воспринимаемые макро-вещи функционировать по нормам логического мышления чревато апориями, свидетельствующими о сохранении отчужденности между мыслью и чувственным опытом. Логика поиска сама подсказывает, что за пределы макро-опыта следовало бы выйти и остановить свое внимание на той сфере телесного, которая остается за вычетом из неё явлений макро-опыта. Остается же после такой процедуры область элементов, из которых составляются чувственно воспринимаемые макротела.Поскольку сферы элементов и макро-вещей связаны друг с другом генетически, имелась надежда, что, если описать эту генетическую связь, при-
1«Смесь философа, пророка, человека науки и шарлатана, уже встречавшаяся нами в лице Пифагора, нашла свое весьма полное воплощение в Эмпедокле», - говорит о нем Б. Рассел {Рассел Б. История западной философии. Кн. I. М., 2000. С. 64). Совсем иначе об Эмпедокле высказывается И.И. Гарин: «Философ, поэт, чудотворец, ведун, жрец, маг, ритор, религиозный реформатор, политик, исцелитель, инженер, филантроп, идеалист, утопист, запоздавший орфик, "загадочнейший из философов античности", "иерофант мироздания", "ходатай по делам спасения и веры", "хранитель древнейшей жреческой мудрости", "поэтичнейший из философов и философичнейший из поэтов"» {Гарин И. И. Пророки и поэты. М.: ТЕРРЛ, 1995. С. 203.).
122 держиваясь норм отвлеченного мышления, то тем самым будет ликвидирован губительный для «истины» параллелизм между мнением и знанием, и между ними обнаружатся общие моменты.
Любая теория, имеющая своей целью такое объединение, неизбежно должна была конструировать компромиссные положения между элейской «истинной» и традиционными «физическими» «мнениями смертных». Компромисс выражался в том, что в область «истины» нужно было впустить чуть-чуть «мнения», а «мнение» сделать чуть-чуть «истинным», разбавить их друг другом. Минимум требований к новым теоретическим позициям состоял в том, чтобы в пределы «истины» ввести множественность, движение, возникновение и гибель, не нарушая при этом один из основных принципов элейского мышления, согласно которому невозможно, чтобы что-то возникло из своего полного небытия1. Нужно было «мнимые» состояния (многое, движение, возникновение и гибель) в максимально возможной степени сблизить с логическими формами мысли - сделать их непро-тиворечащим друг другу, а мышление сохранить непротиворечащим себе. Это общая задача для всех «младших физиков». Эмпедокл принялся решать её иначе, нежели атомисты, хотя между ними имелись и черты сходства.Общим для Эмпедокла и атомистов было допущение, согласно которому нечто не возникает из своего небытия. Ясное понимание этого принципа, навеянное элеатами, подвигло и атомистов, и Эмпедокла стремиться, где это возможно, избегать использования метода качественно-количественных изменений. Хотя в учении Эмпедокла (и у атомистов тоже) имеются следы этого метода (полностью от него не удалось избавиться ни одному из «физиков»), однако последний здесь применяется в значительно меньшей степени, чем это имело место в до-элейских натурфилософских школах. Вместо привычных для «старших физиков» «сгущения» и «разрежения» Эмпедокл, как и атомисты, говорит о «перемещении» и «смешении». Такая замена терминов свидетельствует об изменении в понимании природы того процесса, посред-
Напомним, что именно возникновение и гибель суть те состояния, которыми, по представлениям «старших физиков» кажущиеся вещи отличаются от первотела, и что Парменид сделал центральным пунктом своих размышлений именно невозможность перехода от «есть» к «не есть», и обратно.
123 ством которого элементы преобразуются в отдельные чувственно воспринимаемые макротела.
Что касается различия между указанными направлениями «младших физиков», то оно связано, по крайней мере, с двумя моментами. Во-первых, Эмпедокл допускал качественную определенность первоначал в противоположность бескачественности элементов у атомистов. Не беремся предполагать, повлияла ли в этой части на взгляды Эмпедокла своим негативным примером атомистика1. Как бы там ни было, Эмпедокл исходил из допущения изначального психо-физического единства, даже тождества. Он полагал, что телу естественно иметь качественные характеристики, т.е. те, которые мы воспринимаем нашими психическими способностями. По крайней мере, Эмпедокл был избавлен от необходимости эти характеристики откуда-то добывать и хотя бы этим оградил себя от опасности получить что-то из его небытия.
Во-вторых, Эмпедокл и шедший за ним Анаксагор предполагали беспредельную делимость начал. И здесь довольно трудно достоверно определить, чем руководствовался Эмпедокл в большей мере, избирая именно такую модель устройства элементов - желанием ли не противоречить математике, оппонированием ли Зенону или Левкиппу, либо иными мотивами. Остается предположить равновероятность любых из указанных мотивов, даже, возможно, всех их вместе взятых, и отталкиваться от того, что собой в исходном пункте представляла позиция Эмпедокла.
Одно и многое, соответствующие истине и мнению в элейской школе, у Эмпедокла уже не просто следствия двух разных путей познания одной и той же реальности, а два момента, или цикла, самой этой реальности. Тем самым он уже ввел множественность в сферу истины, как необходимый её момент, наподобие того, как это сделал Гераклит. Остается только ждать и наблюдать
1Речь идет о том, что атомистика столкнулась с некоторыми проблемами при получении из бескачественных атомов качественно определенных явлений чувственно воспринимаемого опыта: их оказалось невозможно получить, не допуская «скачка» мысли от небытия некоего качества к его бытию. При желании такое влияние атомистов на Эмпедокла можно легко смоделировать, но вопрос в том, было ли оно на самом деле, если и сам Демокрит, философствовавший значительно позже Эмпедокла, далеко не сразу обнаружил трудности в своем учении.
Мог ли Эмпедокл, раньше самих атомистов, знавших свое учение «изнутри», понять их проблемы и именно в силу этого сознательно избрать иной путь развития своего мышления? Такое предположение кажется маловероятным, если учесть то обстоятельство, что сам Эмпедокл в своем учении не смог рассмотреть аналогичных проблем и попал в почти такое же положение, в каком находились и атомисты.124 за тем, какой из моментов - многое или одно — возьмет верх над другим в построениях Эмпедокла. Элементами, т. е. всеобщей материальной основой всего сущего, он считал так называемые «корни» вещей, которые пребывают в двух состояниях — «одного» и «многого». «Одно», названное Эмпедокл ом Сфайросом (шаром), уподоблено им Парменидову «одному» и включает в себя многие характеристики последнего, с небольшими, правда, ограничениями. Оно представлялось Эмпедоклу однородным вещественным массивом, особым бескачественным телом , равным самому себе, бесконечным , не содержащим в себе пустоты3 и избыточности4, неподвижным; этот Сфайрос, по мысли Эмпедокла, являлся умозрительной реальностью5, совершенно недоступной для грубого чувственного восприятия. Эмпедокл считал его истинным богом, для которого его пребывание в равном себе состоянии выражалось в «наслаждении радостным одиночеством» .
Второе состояние, в котором пребывают элементы, определяется как «многое» и представляет собой реальное множество стихий: земли, огня, воды и воздуха. Эти стихии появляются из Сфайроса путем обособления, а вместе с ними появляются и новые определения — множественности и качественной определенности. Появление множественности и качественности из единого тела еще не означало, по мысли Эмпедокла, допущения того, что нечто возникло из своего небытия; он полагал, что эти четыре элемента с присущей каждому из них качественной определенностью присутствуют уже и в едином теле, правда, размеры их столь незначительны (попросту — бесконечно малы), что при любой зоркости аппарата наблюдения они в их специфической качественности не будут усмотрены.
Ни одна стихия не может утратить своего специфического качества; для нее потеря качества равносильна потереРавномерность сущего означала отсутствие в нем пустоты и избытка. Бескачественность в Сфайросе была следствием такого смешения четырех стихий — земли, воды, огня и воздуха, в каком они качественно нейтрализуют друг друга и ни один элемент этой смеси не преобладает над другим и не окрашивает всю смесь в тона данной стихии. " См.: Фрагменты..., с. 351, п. 95.
3 В одном, едином беспредельном теле пустоты не может быть, поскольку нет того места, где не присут ствовало бы первотело.
4 См. там же, с. 351, п. 96.
5 См. там же, с. 350, п. 82.
6 См.: там же, с. 351, п. 92.
125 самой вещественности. Каждая стихия однородна в границах своего качества, непрерывна, лишена в себе источника движения.
Эмпедокл считал, что и Сфайрос, и стихии обладают способностью восприятия. Значит, они не только являются носителями качественной определенности, но и в состоянии её переживать. Чем бы ни руководствовался Эмпедокл, делая такое предположение, он, несомненно, несколько облегчил себе непрерывный, без «скачков», переход от элементарного уровня к уровню сложных тел, из которых многие располагают способностями психических переживаний. По причине своей специфичности стихии могут воспринимать лишь себе подобное (огонь воспринимается огнем, вода — водой и т.д.), и не могут отличное от себя.
Пропорции, природа которых определяется числом (пифагорейский мотив), лежат в основе специфических особенностей различных, чувственно воспринимаемых предметов. Например, специфические свойства мяса рождаются из четырех элементов, смешанных в равной пропорции; жилы возникают из смешения огня и земли с двумя частями воды, а кости — из двух частей воды, двух частей земли и четырех частей огня и т. д.1
Смешиваясь Любовью, эти элементы как бы «порождают» то или иное конкретное образование, а, разъединяясь Ненавистью, как бы приводят его к «гибели». Слова «рождение» и «гибель» принято, с точки зрения Эмпедокла, традицией употреблять по отношению к смешению и разъединению элементов, и Эмпедокл тоже следует этой традиции2. На самом же деле нет никакой смерти и никакого рождения, но есть лишь смешение и разъединение элементов. «Гибель» и «Рождение» — это продукт неправильного словоупотребления и ничего реального эти слова не отражают (обычай, условность)3.
1См. там же, с. 380, п. 460.
* "Всякий раз, когда люди заприметят, что [элементы] смешались
в облике человека,
Или же в виде породы диких зверей, или в облике древес,
Или в облике птиц, тогда они говорят: "Это родилось".
Когда же они разделятся, то называют это "злосчастной смертью".
Так принято, и я тоже следую обычаю".
(См.: Фрагменты..., с. 347, п. 56.)
3"...Изо всех смертных вещей ни у одной нет ни рождения (фй