Аналитическая философия языка

Кажется естественным, что для функционирования языка необходи­мо что-то нелингвистическое. Можно допустить, что некоторые выра­жения — имена, протоколы, констатации, элементарные высказывания типа «цвет потолка белый» как бы зацепляются за саму реальность.

Поздний Витгенштейн отказывается от «натурализма» в трактовке базисных высказываний. Если в «Трактате» атомарные высказывания как бы приколоты к самой реальности, их истинность не вызывает сомне­ний потому, что каждый, имеющий глаза, способен убедиться, что выс- 172

казывание обозначает непосредственно воспринимаемое положение дел, то такая способность видеть и убеждаться в очевидном кажется ему не­возможной в «Философских исследованиях». Принятие «обычного» зна­чения небезопасно. Мы контролируем сложные принципы, но арматуру языка составляют простые, неприметные высказывания типа «вот стул», «цвет этого потолка белый» и т. п.

Поводом к углубленному анализу простейших, кажущихся самопо- нятными выражений стал анализ философских проблем. Они имеют необычный характер. Философы сомневаются в существовании внеш­него мира, души, другого Я. Например, Августин был озабочен вопро­сом о сущности времени, а Фреге болезненно переживал неудачи попы­ток определить сущность числа. О чем эти вопросы? Разве недостаточно, что есть часы, показывающие время, и правила математики, регулирую­щие операции с числами? Ранний Витгенштейн считал философские проблемы псевдопроблемами, возникающими в результате ошибочного употребления языка.

Понимание языка как формы жизни трансформирует «игровое» его понимание. В игре есть правила. Их бессмысленно расценивать как ис­тинные или ложные. В силу многообразия игр и негибкости сознания возможна путаница. Это случается с философами. Определенные пра­вила игры навязывают нам говорить о чем-то как о реально существую­щем. Есть понятия, используемые в других играх, где не имеют дела с реальными вещами. Заблуждение философов состоит в том, что они не принимают во внимание различное употребление слов в различных язы­ковых играх. Независимо от того, идеалисты они или реалисты, фило­софы понимают слова как имена сущностей. Они исходят из того, что если слово ни к чему не относится, то оно лишено значения. Но если они не могут указать что-то телесное или реальное, то придумывают «дух», «субстанцию» «абсолют».

Есть много слов, относящихся не к вещам, а к состояниям и действи­ям. Быть «смертным», «усталым», «грустным» — это значит принадле­жать к неким, как говорил Делез, бестелесным событиям, которые су­ществуют как бы независимо от нас. «Бежать», желать», «думать», «говорить» и т. п. — значит исполнять некие интенции. Что означает «я знаю» или «я понимаю»? Витгенштейн немало усилий приложил для

прояснения подобных состояний и старался прежде всего избавить эти высказывания от натуралистического значения, будь то объективизм или ментализм. «Постарайтесь не думать о “понимании” как о мен­тальном процессе, ибо именно это приводит к заблуждению». «Я по­нимаю» и «я знаю» не является сообщением о «нечто», о чем-то внеш­нем или внутреннем. В работе «О достоверности» Витгенштейн включил в случаи употребления этих высказываний также описание чувства личной уверенности. «Я знаю, что это дерево береза», «Я знаю, что это моя рука».

В аналитической философии после появления «Философских иссле­дований» Витгенштейна проблема обоснования такого рода высказыва­ний уже мыслится не как результат соотнесения идей и вещей, слов и объектов, правильность которого гарантируют эпистемологи, а как ре­зультат социальной практики и научения языку. Концепция «языков-игр» дополняется тезисом о том, что язык является «формой жизни».

Можно ли говорить о близости анализа языка как формы жизни с философией жизни, экзистенциализмом, герменевтикой? Конечно, по­нимание Витгенштейном жизненной практики формально не подходит ни под одно из перечисленных направлений в философии. С одной сто­роны, он понимает ее чисто инструментально и даже пользуется выра­жением «дрессура», когда описывает научение языку. Взрослые ничего не доказывают маленьким детям, а действуют либо императивно, как «основоположники», либо говорят: «делай так, когда подрастешь, узна­ешь почему». С другой стороны, «основания» у взрослых функциониру­ют не как обсуждаемые и принимаемые на научном форуме положения, а как ритуалы. Именно это и дает основания рассматривать сообщество ученых наподобие древних племен со своими обычаями.

Таким образом, к витгенштейновскому пониманию «жизненных прак­тик» наиболее близким кажется понятие дискурса Фуко, который пони­мает его в тесной связи с «дисциплинарными практиками» и объединяет с понятием «стратегии», которая обретает ключевое значение в методе деконструкции Деррида.

Конечно, аналитические философы не задавали прямой вопрос «Что есть жизнь?» Скорее, этот вопрос возникал по мере того, как падала уве­ренность в универсальности «идеального языка», в основе которого ле­жал очищенный и формализованный язык науки. Изучение естествен­ного языка обнаружило многообразие языковых игр и специфических правил употребления языка, не связанных с поисками истины. Прежде всего возникал вопрос о признании «человеческого», которое элимини­руется в объективирующей установке. Не является ли жизнь тем общим, что связывает культуры, языки которых задают несоизмеримые онтоло­гии? Вряд ли такое допущение оправдано. Язык может определять и по­нимание жизни. Строго говоря, не только миры, но и формы жизни яв­ляются разными у носителей разных «языковых каркасов». Однако при всей «логичности» парадокса несоизмеримости языков приходит мысль, что если мы способны признать непереводимость чужого языка, то это уже шаг к пониманию другого. Стало быть, именно разговор между но­сителями разных культур, представителями разных национальных язы­ков может стать основой их понимания.

4.