Французский экзистенциализм

К 1941 году центр экзистенциалистского движения переме­стился во Францию. Именно здесв, в оккупированной стране, поставленной на гранв националвной катастрофы, впервые воз­никла реалвная ситуация, которая на время оправдала экзис­тенциалистское восприятие истории и сделала его понятным и близким для тысяч не искушенных в философии людей.

Фашисты оккупировали всю континенталвную Европу. Каж­дый денв приходили известия о новых сенсационных успехах гитлеровской армии: русские отступали; перспектива открытия второго фронта оставаласв сомнителвной. Рядовой француз, если он исходил из доступной для него информации о событиях и делал выводы, не нарушая элементарные требования логики,

легко приходил к мысли о конце национальной истории, о фатальности и долговечности нацистского господства.

Разумеется, и в этот период во Франции находились люди, верящие в крутой перелом в ходе войны и в последующее пора­жение фашистской Германии. Но если считаться с фактами, исходить из того, о чем свидетельствует неумолимая статисти­ка побед и поражений 1940-1942 годов, то необходимо признать, что сопротивление нацизму, какие бы благородные мотивы ни лежали в его основе, опасная и бессмысленная авантюра. За каж­дого убитого нациста придется расплачиваться сотнями ни в чем не повинных людей, которых уничтожат карательные отряды. Здравый рассудок говорил: будьте рассудительны и подчинитесь горькой исторической судьбе.

Сотни честных французских интеллигентов приходили к тем же самым представлениям об исторической перспективе, хотя и отказывались от капитулянтского личного выбора. По Франции прокатывается волна рационально мотивированных («политиче­ских») самоубийств.

Рационально мыслящий рассудок прямым путем ведет лич­ность либо к сотрудничеству с «новыми хозяевами истории», либо к самоубийству.

Но наряду с достоверностью рассудка для тысяч французов существовала еще и другая.

Своеобразие концепции человека, предложенной французски­ми экзистенциалистами, состоит в том, что «действие без надежды на успех» принимается в ней в качестве изначально­го постулата. Ситуация, сложившаяся во Франции, рассмат­ривалась в данном случае не как аномалия, а как впервые про­ступившая на поверхности жизненных обстоятельств норма ис-

тории. Личность, отрекающаяся от всех целеуказаний, которые предлагает ей рациональный прогноз ситуации, выступает в эк­зистенциализме как носительница глубокого и подлинного ис­торического сознания. Ей открылся абсолютный трагизм и мрак истории, и поэтому она не унижается ни до трусливых надежд капитулянта, ни до трусливого отчаяния самоубийцы. Она дей­ствует, доверяя своему непосредственному чувству.

В 1942 году во Франции появляется работа, содержащая пер­вый философски-систематический очерк этого стоического, бун­тарского сознания, — «Миф о Сизифе» А. Камю(1913-1960), французского философа и писателя. В центре внимания Камю проблема самоубийства.

Он предлагает честно, без уверток вглядеться в глубину су­ществующего социально-психологического кризиса, понять, что мысль о самоубийстве перестала быть привилегией маньяков и надежно опирается на доводы рассудка. Познаваемая и предви­димая действительность такова, что человека уже невозможно ни ободрить, ни утешить с помощью рациональных доводов.

Чтобы преодолеть отчаяние (а философский замысел Камю состоит именно в этом), нужно прибегнуть к иной, парадоксаль­ной мере: к изменению основной установки, или типа челове­ческих ожиданий. Отчаяние, ведущее к осмысленному («поли­тическому») самоубийству, коренится в крушении надежд, воз­лагаемых на историю. Но кто доказал, что на историю можно положиться? История не сказка со счастливым концом, ибо нет Бога, который бы так ее устроил. Представление, будто соци­ально-исторический процесс («мир» в терминологии Камю) пред­расположен к человеку, есть иллюзия, порожденная размерен­ным буржуазно-реформистским развитием. Отчаяние есть рас­плата за эту иллюзию. Чтобы преодолеть отчаяние, нужно «вы­бить клин клином»: ощущению неразрешимости и бессмыслен­ности конкретной ситуации противопоставить прочное, уверен­ное, идущее из глубин дохристианской истории сознание неус­транимого трагизма человеческого существования.

«Мир», по определению Камю, «безрассудно молчалив»; это значит, что история сама по себе не содержит ни задания, ни запроса, ни оправдания человеческих поступков, нелепо искать в ней ответ на вопрос о нашем предназначении, о том, ради чего нам следует жить.

«Безрассудному молчанию мира» противостоит у Камю «по­рыв», или «бунт», самого человека.

Поскольку историческая действительность не имеет разум­но-целостного строения, поскольку сама по себе она абсурдна и бессвязна, постольку нет никаких оснований квалифицировать бунт как слепое и деструктивное действие: история до такой степени нелепа, что обвинение в авантюризме просто не имеет смысла. Бун­тарь не разрушитель, напротив, своим действием он впервые вносит в разрозненно-бессвязную реальность нечто гармонизированное.

Противопоставление, намеченное Камю, — «безрассудное мол­чание мира», с одной стороны, и «бунт человека» — с другой, было доведено до аналитической чистоты виднейшим предста­вителем французского экзистенциализма Ж.-П. Сартром.

Жан Поль Сартр(1905-1980), философ и писатель, участ­ник французского Движения Сопротивления.

В середине 30-х годов Сартр сам был приверженцем истори­ческого оптимизма, который позднее подверг резкой критике.

Воплощением веры в непременную «разумность действительно­го» была гегелевская философия истории. Сартр убежден, что пер­воначало этой веры в европейском философском рационализме.

Путь к искоренению историцистского легковерия Сартр ви­дит в утверждении такой картины бытия, которая не оставляла бы места ни божественному промыслу, ни представлениям об упорядоченности и цельности мира, о наличии в нем закономер­ности, о самодвижении материи.

Эта версия мира получает окончательное завершение в глав­ном труде Сартра «Бытие и ничто»(1943) в концепции «в-себе (бытия)».

Мир, согласно Сартру, — это «универсальное не то», пол­ное отсутствие чего-либо, соответствующего человече­ским ожиданиям, образам, понятиям. Быть реальным — значит оказываться чуждым сознанию, совершенно «слу­чайным» (противоположным столь охотно предполагае­мой упорядоченности мира), а в пределе — абсурдным. Только такое понимание мира соответствует, по мыс­ли Сартра, подлинному атеизму, последовательному убеждению в том, что Бога не существует.

Другой стороной этой же «радикально атеистической» темы является сартровская версия самой субъективности человека.

Если мир ни в чем не похож на Бога и даже в малейшей степени не позволяет уповать, рассчитывать, полагаться на него,

то логическим следствием этого должно быть отрицание за ми­ром и всякой способности воздействовать на человека, побуж­дать его, определять его поступки. Этот крайний вывод и делает Сартр.

Представление о детерминированности человеческого пове­дения, по мнению Сократа, есть предрассудок, последний пере­житок религиозной веры в предопределение. Тайна человеческого поведения состоит в его абсолютной необусловленности, спон­танности, индетерминизме, и всякая попытка подставить под поступок принуждающую силу обстоятельств или внутренних склонностей есть, согласно Сартру, не более чем уловка.

В уловке этой выражает себя то же малодушие, тот же страх перед личной ответственностью и риском, который когда-то при­водил человека на стезю религиозного фатализма.

Миру как «в-себе (бытию)», в котором нет ничего похожего на намерение и тенденцию, противостоит у Сартра человек в ка­честве чистого «для-себя (бытия)», которое является сплошной преднамеренностью и тенденцией, «проектом», как выражается Сартр. Он развивает психологически недоказуемую теорию, со­гласно которой у человека вообще не бывает непроизвольных дей­ствий, а действия, представляющиеся таковыми, на деле явля­ются лишь лицемерно-скрытными преднамеренными актами.

С этической точки зрения концепция Сартра относится к чис­лу учений, противопоставляющих долг склонности и видящих сущность морали в ригористическом выполнении обязанностей. Действия по обязанности есть, по Сартру, проявление решимо­сти и мужества. Именно они реализуются в признании бытия как горькой истины, в приятии и удерживании тоски.

Строго говоря, сартровская ригористическая мораль знает одну-единственную обязанность — готовность сознаться, готов­ность отвечать за все, что совершилось при твоем (пусть даже бессознательном) участии. Сартр высокопарно называет это ре­шимостью «взвалить на себя бремя бытия», или выбором.

История сама по себе не может ни принудить человека, ни вовлечь его в грязное дело. «Человек... — пишет Сартр,- несет всю тяжесть мира на своих плечах: он ответствен за мир и за самого себя как определенный способ бытия... Поэтому в жизни нет случайности. Ни одно обществен-

кое событие, возникшее внезапно и увлекшее меня, не при­ходит извне: если я мобилизован на войну, это есть моя война, я виновен в ней, и я ее заслуживаю. Я ее заслужи­ваю прежде всего потому, что мог уклониться от нее — стать дезертиром или покончить с собой. Раз я этого не сделал, значит, я ее выбрал, стал ее соучастником».

Человек несет ответственность за то, какому из живущих в нем мотивов отдаст предпочтение. Если человек уступил своим витальным побуждениям, значит, он предпочел, выбрал свой страх боли и смерти, заполнил им ту пустоту, которая предназначалась для большего.

Рациональной осмотрительности, с одной стороны, и виталь­ной трусости — с другой, противостоит у Сартра мятежное без­рассудство, берущее свое начало в непосредственности и аффек­тивной категоричности восприятия.

Сцена насилия молниеносно рождает в нас чувство ненавис­ти. Это чувство органически непреложно, как зубная боль, тош­нота, головокружение. И вместе с тем мы видим, что оно невы­водимо из состояний нашего тела, из витальной организации, требования которой мы можем подавить. Ненависть к насилию выше нас самих: она не только по времени, но и по существу опережает всякое наше размышление, ибо ни рациональные ар­гументы, ни доводы, на которые нас толкает инстинкт самосох­ранения, не в состоянии поколебать сознания обязательности действия, основывающегося на этом чувстве. Оно есть внутрен­няя изготовка к безусловно обязательному поступку, взрыв за­ряда, за которым не может не последовать выстрел.

Высшая нравственная обязанность личности состоит, соглас­но Сартру, в том, чтобы отнестись к обнаружениям «иррефлек- тивного сознания» как к жизненным целеуказаниям: не просто раз—другой отдаться своему чувству, но и узаконить для себя данный способ поведения. Всякое уклонение от этой обязаннос­ти последовательно расценивается в философии Сартра как мо­ральная вина личности.