2. САМОЗАЩИТА

Первое, что приходит на ум, когда идет речь об оправданном применении силы, это самозащита. Действительно, в большинстве случаев мы убеждены, что, подобно индивиду, государство имеет право применить силу в случае нарушения своих прав (политичес­кого суверенитета и территориальной целостности).

Сопротивление имевшему место нападению представляется нашим современникам единственной формой самозащиты. Но так было не всегда. Как полагает Телфорд Тэйлор, в период от Августина до Ваттеля легитимность применения силы основыва­лась на понятиях справедливой и несправедливой войны, в то

время как после Первой мировой войны главный упор был сделан на различии между «захватническими» и «оборонительными» войнами^[79]. В результате сочетания первичности принципа сувере­нитета и все возрастающего разрушительного потенциала военной техники постепенно сложилось общее убеждение (в особенности после Второй мировой войны) в том, что войну нельзя более считать «нормальным» инструментом управления государством. Применение военной силы может быть оправдано лишь как ответ на вооруженное нападение. Многие полагают, что постепенная эволюция этого взгляда в направлении парадигмы агрессор — защитник означает низведение проблемы jus ad helium(т.е.

Легитимность упреждающего удара как правого дела основана на том факте, что предполагаемая несправедливость неизбежна. Не приходится и говорить о том, что раз действительная неспра­ведливость еще не произошла, то, очевидно, квалификация упреж­дающего удара как самозащиты (а значит, и как правого дела) будет всегда несколько спорной. Насколько реальна угроза? Адекватна ли она предполагаемому военному ответу? Сторонники упреждающего удара как акта самозащиты приводят весьма пря­

молинейные аргументы: зачем я должен ждать, пока несправедли­вость настигнет меня, если я могу нанести удар первым и предот­вратить ее вообще?

Майкл Уолцер, относясь к этому взгляду с большой симпатией, тем не менее подчеркивает, что нельзя путать упреждающий удар и превентивное использование силы. Говоря о превентивном ис­пользовании силы, Уолцер имеет в виду идею реалистов XVIII в., которые считали, что война, осуществленная с целью предотвра­щения роста могущества соседа и нарушения баланса сил, леги­тимна. Как полагали реалисты, подобная война не только способ­ствует восстановлению баланса сил, но и, что более важно, зна­чительно снижает расходы на оборону. C их точки зрения, ожи­дание означает не предотвращение войны, но увеличение масштаба борьбы и ухудшение условий ее ведения^[81].

Эту войну Израиль начал 5 июня, первым атаковав Египет и его союзников (Сирию, Иорданию и Ирак). Уолцер отмечает узкие временные рамки (три недели), предшествовавшие фактическому

нападению, и приходит к такому выводу: по всем признакам Израиль столкнулся с тем, что называется достаточной угрозой. Во-первых, имело место выраженное намерение противников на­нести удар. В своей речи 29 мая египетский президент Гамаль Абдель Насер ясно заявил, что «в случае войны целью Египта станет как минимум уничтожение Израиля»^[84]. Во-вторых, присут­ствовали явные признаки того, что Египет и его союзники активно готовятся к враждебным действиям против Израиля. C 14 мая египетское правительство начало ввод своих войск на Синай. Египет также потребовал вывода чрезвычайных сил ООН и заявил, что Тиранский пролив не будет более доступен для израильского судоходства.

Во времена холодной войны вопросы упреждающего удара горячо обсуждались в терминологии первого и второго ядерного удара^[86]. Специфический характер стратегических ядерных воору­жений привнес новое измерение в дискуссию об ожидаемом ис­пользовании силы. Ядерный контекст сильно изменил сам харак­тер «близкой и неотвратимой несправедливости». Действительно, предполагаемая несправедливость представляла теперь не что иное, как частичное или полное уничтожение своего собственного общества от ядерного нападения. Другой аспект новизны заклю­чался в том, что присутствие ядерной угрозы стало постоянным. В отличие от обычного упреждающего удара ядерный сценарий не требует приготовлений по причине постоянной и прямой доступ­ности стратегического ядерного арсенала. До тех пор, пока оба

ядерных оппонента убеждены в том, что другая сторона в доста­точной мере устрашена ее собственным военным потенциалом, не существует непосредственной опасности упреждающего удара. Убедительность ожидаемого применения ядерного оружия стано­вится, однако, опасно очевидной при таком сценарии, когда оба противника не только убеждены, что они сами обладают способ­ностью первого удара, но и считают, что ею обладает также и противник. Это очень легко может привести к ситуации, при которой каждая из сторон начнет подозревать другую в намерении нанести внезапный удар, что будет в свою очередь требовать упреждения и т.д.^[87] Для всех должно быть очевидно, что сценарий, основанный на принципе «ударь первым, пока не ударили они», может иметь ужасающие последствия и его следует стараться избежать, чего бы это ни стоило.

Еще одна, менее очевидная, форма самозащиты, далеко выхо­дящая за рамки непосредственной обороны, связана со стремле­нием возвратить несправедливо отобранное. Как только война закончилась и враг достиг желаемых целей, апелляция к непосред­ственной самозащите становится неуместной. Теперь воздающая справедливость требует корректирующих военных действий по восстановлению территориальной целостности, а действия по самозащите приобретают, скорее, наступательный характер. Гос­подствующая парадигма защитник — агрессор противоречит тре­бованиям интуитивной справедливости. Действительно, как только государство-жертва вознамерится военным путем восстановить попранную территориальную целостность, напав на первоначаль­ного агрессора, оно рискует быть само объявлено агрессором. Один из способов избежать этого аберрантного этического пос­ледствия заключается в том, что возвращение несправедливо от­торгнутого включают в самозащиту в более широком смысле. Именно это имеет в виду Энтони Коутс, обращаясь к Фолкленд­ской войне (1982).

В апреле 1982 г. Аргентина вторглась на британские Фолкленд­ские острова. В тот же день Великобритания приняла решение послать соединение своих военно-морских сил для возвращения Фолклендов. Британцы высадились 21 мая, и аргентинские войска

сдались 14 июня. По мнению Коутса, этот пример ясно показыва­ет, что означает отложенная самозащита. Тот факт, что Велико­британия не смогла дать незамедлительный ответ, не делает агрес­сию менее несправедливой. Интервал между актом агрессии и последующим ответом составляет то, что Майкл Уолцер называет «разновидностью временного и морального пробела, во время которого можно найти альтернативное разрешение конфликта»^[88]. Именно так и было в Фолклендской войне. Интервал между аргентинской агрессией и британским военным ответом был запол­нен серией дипломатических усилий (например, государственный секретарь США Хейг пытался выступить посредником между двумя сторонами, правда, без особого успеха). Но эта временная и моральная задержка не отменяла права Британии восстановить нарушенную Аргентиной справедливость. Однако опасность за­ключается в том, что, как уже было сказано, легитимность само­защиты имеет тенденцию снижаться с течением времени. Чем дольше затягивается ответ на неправое деяние, тем больше риск, что последующий ответ будет считаться агрессивным актом, а не оборонительным. Точно такую же реакцию вызовет и прямо противоположное действие. Если страна предвосхитит отдален­ную опасность нападения, напав сама, это действие, скорее всего, будет расценено как агрессия, а не оборона.