«Взрыв протеста»

Минувшее десятилетие войдет в исто­рию антикапиталистической борьбы как период вско­лыхнувших капиталистические страны массовых движений протеста против господствующих социаль­ных отношений, против системы буржуазных со­циально-политических институтов, как период кру­шения многих иллюзий, которые еще недавно мог­ли показаться прочно укоренившимися в сознании «среднего европейца» и «среднего американца».

Все чаще вместе с рабочим классом в эту борьбу активно вступают широкие массы крестьянства, ин­теллигенция, служащие, студенчество, средние слои городского населения» ^[1].

Движение сил протеста, получивших наименова­

ние «новых левых» ^[2], охватило в истекшем десятиле­тии большинство развитых капиталистических стран (включая США, Японию, Францию, ФРГ, Италию, скандинавские страны). Кульминацией его стали так называемые «майские события» 1968 г. во Франции^[3], когда с мощным забастовочным движением рабочего класса слились массовые выступления студенчества и интеллигенции и произошло серьезное столкнове­ние с господствующим в стране режимом, с властью монополий. «Взрыв протеста», оказавшийся полной неожиданностью для многих буржуазных идеологов и политиков, наталкивал их на мысль о внешнем для большинства капиталистических стран импульсе этих движений, если не об их «инспирированности» некоей «международной студенческой организацией».

Такой ход рассуждений, ориентирующийся на поиск причин движения протеста в периферийных по отношению к социально-политической организа­ции капиталистического общества силах, логически вытекал из типичных для буржуазного теоретиче­ского сознания представлений. Во-первых, из «идео­логии интеграции», рассматривавшей капитализм как «организованное общество» и исключавшей саму возможность возникновения классовых конфликтов, как якобы чуждых его природе. Во-вторых, из офи­циально-оптимистического представления об отсутст­вии в «интегрированном обществе» реальных мотивов для массового протеста, коль скоро это общество су­

мело внедрить потребительские идеалы и стереоти­пы в массовое сознание.

Однако социальная динамика движений протеста, их реальное содержание и направленность показы­вают необоснованность столь поверхностной их ин­терпретации. Несмотря на всю специфику движений 60-х годов в национальных и региональных рамках, связанную с особенностями классовой структуры различных стран и регионов, с уровнем технико-эко­номического и культурного развития, глубиной рево­люционных традиций, с характером внешнеполити­ческого и внутриполитического курса, проводимого господствующими классами, эти движения обнару­живали ряд общих черт, позволявших рассматривать их как политическое и социально-культурное явле­ние, вызванное кризисом сложившейся в рамках раз­витого капиталистического общества системы обще­ственных отношений, оформляющих их институтов и освящающих их идей.

Первое, что характеризовало движение «новых левых» во всех странах,— это его отчетливо выра­женный непролетарский характер. Основную массу его участников составляла студенческая молодежь и интеллигенция.

Молодежный по преимуществу состав участников движений протеста послужил для многих буржуаз­ных философов, социологов, публицистов и полити­ческих деятелей основанием для поиска природы этих движений в возрастных особенностях их участ­ников («извечная» склонность молодежи к «бунту», юношеский романтизм, отсутствие простора для реа­лизации накопившейся энергии, сексуальные проб­лемы и т.

Возрастные особенности молодежи, конечно, иг­рают в ее социальном поведении немаловажную роль. Эти особенности не могли не придать движению леворадикалов определенную окраску, традиционно присущую молодежным (прежде всего студенче­ским) движениям протеста^[4]. Но они определили

главным образом форму социального поведения «но­вых левых». Что касается основных причин движе­ний протеста, определивших их социальную, поли­тическую и культурную сущность, то они заключа­лись не в абстрактных «молодежных», «студенче­ских» особенностях, а в коренных противоречиях современного буржуазного общества.

Несомненно, каждое поколение входит в жизнь своим путем, предопределенным условиями его су­ществования, ставит и решает новые задачи. Однако характер этих задач, содержание и структура потреб­ностей и тенденций, которые выражает новое поко­ление, определяются в конечном счете развитием об­щественной жизни, изменением социальных воз­можностей, ускорением темпов общественного раз­вития.

«Мы не пытаемся отрицать различий между по­колениями,— подчеркивалось на пленуме ЦК ФКП в октябре 1969 г.— Эти различия вызваны измене­ниями, которые происходят в экономической и соци­альной базе, и тем, каким образом осознаются быст­рота и масштаб этих изменений и какие реакции они вызывают. Поэтому не следует недооценивать эти яв­ления: им следует отвести надлежащее место в ны­нешней социальной и политической роли молодежи. Однако для того, чтобы правильно оценить их, нуж­но напомнить, что молодежь, несмотря на свою бес­спорную специфичность, не существует независимо от классов и социальных слоев, что она не образует общественный класс и что она не является стихийно революционной».

В условиях общества, разделенного на антагони­стические классы и основанного на принципе конку­ренции, научно-техническая революция создает из­вестную основу для взаимонепонимания поколений, увеличения существующей между ними дистанции. Возрастание потока информации, удвоение объема знаний каждые десять — пятнадцать лет приводит к тому, что новое поколение воспитывается на новом знании.

воспитываются поколения, меняется теперь очень быстро. Времена, когда собравшиеся под отцовской крышей несколько поколений окружали одни и те же вещи, когда отцы и дети учились по одним и тем же учебникам, разделяли общие потребительские идеалы, канули в прошлое — по крайней мере в раз­витых странах,— и теперь каждое поколение имеет свой собственный «вещный мир», подчас очень не­похожий на тот, в котором жили предшествующие поколения, свои знания, что затрудняет общение и преемственность поколений. Проблема, следователь­но, заключается в том, как сделать поколения более «коммуникабельными», как обеспечить «наведение мостов» между их «культурами», «языками». Но ре­шение этого вопроса имеет самую прямую связь с ха­рактером господствующих в капиталистическом об­ществе отношений. Наличие социальных антагониз­мов, внутренняя разорванность каждого из поколе­ний, оценка индивида с точки зрения выполняемой им функции в механизме социальной интеграции — все эти факторы затрудняют «наведение мостов» между поколениями в условиях современного капи­талистического общества. Результатом этого оказы­вается попытка молодежи противопоставить свой «язык», свою «культуру» языку и культуре, господ­ствующим в буржуазном обществе, утвердить свою собственную «субкультуру». И дело здесь совсем не в том, что молодежь, особенно ее леворадикальная часть, ополчилась, как полагают некоторые, ни с того ни с сего против «матушки культуры», а в том, что в условиях «общества массового потребления» новое поколение зачастую не в состоянии утвердить себя иначе — именно в качестве нового поколения — как путем разрыва с предшествующей культурой — разрыва, не лишенного трагизма, поскольку критика предшествующей культуры легко может перерастать (и перерастает) в отрицание культуры вообще, кри­тика классовой (капиталистической) культуры — в отрицание внутренне противоречивой, классово неод­нородной культуры капиталистического общества, т.

как через отрицание всеобщего социального бытия. Это трагизм современного капиталистического обще­ства.

Но если «конфликт поколений» в обществе носит социально обусловленный характер, то исследование этого «конфликта» может способствовать выявлению комплекса причин леворадикального бунта и со­циальной природы его участников лишь при усло­вии, что сам он будет объяснен в свете происходя­щих в буржуазном обществе на современной ста­дии его развития процессов, сказывающихся на со­циальном положении интеллигенции и студенчества.

То обстоятельство, что основную массу современ­ных «новых левых» составляет именно студенческая молодежь и интеллигенция, причем в значительной части — выходцы из так называемых городских «средних слоев», дает, как нам представляется, ключ к пониманию и социальной природы, и причин мас­совых непролетарских движений протеста.

«...Расширение масштабов всемирного револю­ционно-освободительного процесса и вовлечение в него все более широких, в том числе непролетарских, слоев населения...»^[5] — одно из характерных прояв­лений общего кризиса капитализма в нашу эпоху. C точки зрения этого процесса и следует рассматри­вать современный левый радикализм, развивающий­ся за пределами международного коммунистиче­ского движения. Движение «новых левых» — это не дань моде, не вакханалия «золотой молодежи», это конкретное проявление сложного процесса приоб­щения непролетарской массы (т. е. прежде всего вы­ходцев из «средних слоев») к всемирному револю­ционно-освободительному движению, возглавляемо­му рабочим классом.

В современном капиталистическом обществе объективное положение интеллигенции и студенче­ства в условиях научно-технической революции пре­терпело изменения, влияющие на их социальную функцию и роль. Это, кстати сказать, не ускользнуло и от взора леворадикальных идеологов, прежде все­

го Г.

Если еще несколько десятилетий назад выходцы из буржуазных (и мелкобуржуазных) слоев, как пра­вило, наследовали не только «дело», но и социальный статус отцов, то сегодня «классовые гарантии» моло­дого поколения становятся крайне зыбкими, что на­ходит выражение в его сознании.

Интеллигенция капиталистического общества, ранее в массе своей не вовлеченная в процесс непос­редственного производства прибавочной стоимости, могла еще до недавнего времени чувствовать себя достаточно «свободной», либо потому, что обладала привилегией на господство (т. е. входила или имела возможность войти в ряды господствующего класса), либо потому, что обладала привилегией не быть не­посредственным объектом господства и манипулиро­вания. Теперь в значительной своей части она утра­чивает свое некогда «свободное» и «привилегирован­ное» положение, превращается в наемных тружени­ков, все больше приближается по своему положению к рабочему классу, что толкает ее на выступления против господствующих в обществе порядков.

Эту тенденцию в изменении социального статуса интеллигенции по мере развития капитализма отме­чал еще В. И. Ленин: интеллигенция «занимает свое­образное положение среди других классов, примы­кая отчасти к буржуазии по своим связям, воззре­ниям и проч., отчасти к наемным рабочим, по мере того, как капитализм все более и более отнимает са­мостоятельное положение у интеллигента, превра­щает его в зависимого наемника, грозит понизить его жизненный уровень» ^[6].

Аналогичная картина характеризует й положение студенчества. Студент, вышедший из буржуазной среды, как будущий интеллигент, лишается в своей массе твердых гарантий сохранения привилегиро­ванного социального положения, какие были обеспе­чены ему еще несколько десятилетий назад. «Как и рабочий,— пишет Жорж Коньо,— он является на рынок рабочей силы и должен заключить контракт с капиталистом. Он должен стать крохотным винти­ком в механизме капиталистического государства, превратиться в труженика, получающего заработ­ную плату. Если ему и повезет и он найдет работу, то, например, студенту, получившему диплом социо­лога, будет поручена лишь предпринимательская га­зета на предприятии, предпринимательское руко­водство досугом, предпринимательская организация спорта и т. д. Сегодняшний студент является прооб­разом работника умственного труда, который будет рабом системы прибылей. Интеллигент при таком положении чувствует себя таким же эксплуатируе­мым, как и рабочий... Молодой интеллигент сталки­вается со скупым на работу мальтузианским обще­ством, которое неспособно включить в свою тесную структуру потенциальную рабочую силу нового по­коления, которое не может ни предоставить этому поколению работы, ни поставить перед ним высокие исторические цели, ни обеспечить ему перспективы какого бы то ни было рода» ^[7].

Такая ситуация вызывает конфликт между преж­ним (предопределенным буржуазным и мелкобур­жуазным происхождением) социальным статусом значительной части студенчества и связанными с ним ожиданиями (формирующимися по стереотипам, по-прежнему официально подкрепляемыми школой) и ожидающей его реальной перспективой пролетари­зации, которая вызывает его резкое недовольство^[8]. Выступая как источник социального протеста, она фиксируется в сознании студенчества и интеллиген­ции, правда в большинстве случаев в неадекват­ной форме. Двойственность, противоречивость бытия проявляется в расщепленности, разорванности соз­нания. Так, изменение социального положения вы­зывает протест против господствующих социальных отношений, против бюрократизации общественной жизни, роста антидемократических тенденций, су­жающих «пространство» для проявления личной инициативы и т. д. Но этот протест у леворадикаль­ной, не стоящей на позициях пролетариата интелли­генции выступает как стихийный, позитивно (прог­раммно и организационно) не оформленный. Эти ха­рактерные для значительной части «новых левых» признаки и определили такие общие современным непролетарским движениям протеста черты, как их антикапиталистический, леворадикальный ха­рактер, получающий в ряде случаев экстремистское проявление. «Одним из показателей сдвига влево является движение так называемых новых левых. Оно опирается главным образом на радикальные слои интеллигенции, молодежи, в основном студен­ческой. Движение это не отличается ни однород­ностью, ни идейной или организационной целост­ностью... Участники движения легко поддаются влиянию революционной фразы, им не хватает необ­ходимой выдержки, способности трезво оценивать обстановку, часть их явно заражена антикоммунисти­ческими предрассудками. Однако их общая антиим­периалистическая направленность очевидна. Упу­стить эту часть массового движения значило бы осла­бить накал антиимпериалистической борьбы, за­труднить создание единого фронта против монопо­листического капитала» ^[9].

Начавшись в большинстве стран с борьбы за до­стижение узкокорпоративных требований (реформа высшего образования и преобразование структуры университетов, право на активное участие в полити­ческой деятельности и т. п.)^[10], массовые движения протеста конца 60-х годов сумели довольно быст­ро перерасти узкогрупповые рамки и выставить социально-культурные и политические требования, многие из которых касались важных звеньев над­стройки современного буржуазного общества. Про­тестующее студенчество и интеллигенция на собст­венной практике обнаружили невозможность раз­решения групповых проблем в жестких рамках сложившейся в буржуазном обществе системы со­циально-политических институтов. Политическая практика 60-х годов подтвердила справедливость ле­нинского положения: достичь собственной свободы студенты могут путем борьбы «не за академическую (студенческую) только свободу, а за свободу всего народа, за политическую свободу»^[11].

Отмечая антикапиталистический характер дви­жений протеста, необходимо учитывать, что способ и формы критики капитализма «новыми левыми» во многом определялись тем обстоятельством, что по­давляющее их большинство было занято в сфере производства, хранения и распространения инфор­мации, духовных ценностей, в сфере культуры. Поэ­тому сам капитализм конкретизировался в их созна­нии через призму тех явлений культуры, с которыми им приходилось сталкиваться, т. е. через призму процессов, связанных с характером культурной дея­тельности в условиях развитого капитализма. Свое­образие антикапитализма «новых левых» заключа­лось не в том, что они, как полагали некоторые лево­

радикальные идеологи, знаменовали собой появле­ние «нового субъекта» революционного историческо­го творчества в лице студенческой молодежи и интеллигенции. В их выступлениях нашли проти­воречивое отражение выдвигаемые самим общест­венным развитием потребности в свободном, неот­чуждаемом творчестве людей, в гармоничном их саморазвитии. Ориентация на эти потребности озна­чает разрыв с теми ценностями современного капи­талистического общества, которые рассматриваются идеологами буржуазии как цементирующая его сила (речь идет прежде всего о потребительском идеале, о так называемом престижном потреблении и т. д.). Идеологи буржуазии пытаются уверить, что, по­скольку современное развитое капиталистическое об­щество способно предоставить трудящимся опреде­ленную сумму благ, которые еще не так давно вхо­дили в систему престижного потребления «верхних слоев», то тем самым оно выбивает из-под ног экс­плуатируемых почву для «бунта» и устраняет осно­вания для массового недовольства, сделав последнее уделом «одиночек-неудачников». Молчаливо предпо­лагается при этом, что процесс дегуманизации лич­ности в условиях капиталистической эксплуатации (не отрицаемый и некоторыми из этих идеологов), превращения ее в некоторое «подобие флюса», от­чуждение от власти и от «высокой культуры», если и будут вызывать какое-то недовольство и отдельные выступления, все же не смогут послужить достаточ­ным основанием для революционного взрыва и прев­ратиться в такие потребности, невозможность удов­летворения которых в условиях современного капи­тализма поднимет против него трудящиеся массы.

Однако массовые антиимпериалистические, анти­монополистические выступления последних лет по­казали, что не только голод, материальная нужда, но и голод духовный, отчужденность от власти, от свободного творчества, сведение всей человеческой деятельности к безудержному накопительству и «по­требительской гонке» становятся внутренней дви­жущей силой протеста. Антигуманизм, бюрократизм и потребительский фетишизм — без этих и других ха­рактеристик немыслимо современное капиталисти­

ческое общество, и борьба против них объективно способствует подрыву господствующих в этом обще­стве механизмов диктатуры буржуазии. Под этим углом зрения следует понимать критику «новыми левыми» политики империалистической агрессии, технократии, всевластия военно - промышленного комплекса, эрзац-коллективизма в рамках социаль­ной интеграции и т. д. Исходя из этого следует рас­ценивать и их разрыв с господствующими стандар­тами и нормами официальной культуры, ориентацию на создание нового комплекса ценностей, установок, так называемой «контркультуры»^[12], и связанные с этим требования формирования «нового челове­ка», наделенного «новой чувственностью», обладаю­щего «новой структурой инстинктов», формирования «новой экзистенциальной среды», которая была бы для человека не чуждым ему объектом, а сферой его неотчуждаемого спонтанного самоосуществле- ния, среды, в условиях которой техника переста­ла бы выполнять свою репрессивно-дегуманизирую- щую функцию.

Правда, от «новых левых» не часто можно услы­шать, что они выступают против капитализма. Ми­шень своей критики они склонны определять более абстрактно: «общество угнетения», «корпоративное общество», «антигуманное общество», «бюрократизи­рованное общество», «потребительское общество», «технократическое общество».

Выдвигая требования формирования «нового че­ловека», с новыми потребностями, интересами, мо­тивами поведения, требования гуманистического ис­пользования техники, «новые левые» ассоциируют их не столько с социализмом, сколько с абстрактным «свободным» обществом. В этом обнаруживается их политическая слабость, неспособность подняться до понимания капитализма как сложной общественной структуры, зиждящейся на определенном, истори­чески сложившемся экономическом базисе, до пони­мания действительных путей преобразования его в

социалистическое общество. Отсюда и протест против сковывающих творческую деятельность человека ра­мок выливается большей частью в отрицание вся­ких объективированных социальных норм, традиций, связей, без опоры на которые невозможно никакое творчество, в противопоставление в конечном счете индивида обществу. И «новый человек» оказывается в этих условиях лишь схемой, далекой от того, что­бы воплощать реальные тенденции исторического развития.

«Новых левых» нередко упрекают в абстракт­но-гуманистической, романтической критике инду­стриальной цивилизации^[13]. Им предрекают судьбу битников, выступивших в послевоенной Европе C критикой начавшего уже тогда складываться «обще­ства потребления» ^[14]. В этом сравнении есть своя ло­гика, ибо в плане критики современной буржуазной цивилизации битники были прямыми предшествен­никами не только хиппи, усвоивших их чисто внеш­ние аксессуары, но и «новых левых». Однако есть между ними и определенная разница. Движение бит­ников носило в целом узкокультурнический харак­тер, оно не имело массовой базы и не предлагало иной альтернативы, кроме «ухода из общества» (что

17

сегодня проповедуют хиппи). Движения протеста 60-х годов, будучи в основе своей «культурнически­ми», несут вместе с тем очевидную политическую на­грузку. Они имеют более широкую массовую базу и характеризуются отчетливо выраженным активиз­мом. Это нашло отражение и в такой черте массо­вых движений протеста 60-х годов как радикализм, принявший отчетливо выраженную «левую» окрас­ку. Леворадикальный настрой массовых участников движения протеста определил и методологию их кри­тики капиталистического общества, и формы их со­циального действия.

Занимая в социальной структуре современного капиталистического общества положение, не тожде­ственное положению мелкой буржуазии, протестую­щее студенчество и интеллигенция вместе с тем разделяют многие социально-психологические осо­бенности и политические ориентации мелкой буржуа­зии, обусловленные ее промежуточным (и потому тоже двойственным) положением в обществе ^[15].

Это дает основание квалифицировать радикализм «новых левых» как левый радикализм мелкобур­жуазного типа. Характерными чертами последнего являются склонность легко принимать крайние проявления и перерастать в левый экстремизм, аполо­гия стихийности как якобы формы «нерепрессивного» проявления человеческой «самости» и «единственно верного» способа проявления революционной энер­гии масс^[16], акцент на абсолютное насилие, предопре­

деляющий преимущественную ориентацию на «то­тальное отрицание» данного социального мира.

Поскольку капиталистическое общество отожде­ствлялось леворадикалами с одномерной по своей сущности буржуазной системой отношений, инсти­тутов и ценностей, то оружие леворадикальной кри­тики направлялось одновременно и против тех, кто стремился выявить позитивные элементы в недрах капиталистического общества, предпосылки преоб­разования его в общество социалистическое. Этим прежде всего и объясняется тот факт, что значитель­ная часть как американских, так и западноевропей­ских левых радикалов выступала под влиянием экст­ремистов против коммунистических организаций ка­питалистических стран, оказываясь подчас в одном ряду с теми, кто по логике вещей должен был быть их основным врагом,— с антикоммунистами.

«Долой парламент!», «Никаких компромиссов!», «Выборы — предательство!», «Партизанская война в джунглях больших городов!». Эти и им подобные ло­зунги, брошенные левыми экстремистами в ряды протестующего студенчества и интеллигенции, эта радикальная негативность, это «объявление войны всем, не зная в точности, кому именно», этот «Вели­кий Отказ» и пытались сделать экстремисты основ­ным и, как показала практика, весьма зыбким нача­лом, объединяющим все леворадикальные группи­ровки.

Радикально-негативные установки неизбежно по­рождали в политическом поведении ориентировав­шихся на них леворадикалов проявления антиинтел­лектуализма, культурного (и особенно технического) нигилизма, которые так шокировали «общество» и нередко использовались реакционными силами в их попытках под предлогом борьбы с «антиобществен­ными» тенденциями задушить всякую оппозицию, так или иначе угрожающую буржуазному режиму.

Быстрое распространение среди рядовых левора­дикалов экстремистских лозунгов, звавших к абсо­лютному насилию и «тотальному отрицанию», коре­нилось в особенностях массового леворадикального сознания, сформировавшегося на базе ограниченного социально-политического опыта и потому упрощав­

шего реальный ход развития мирового революцион­ного процесса и схематизировавшего диалектику пе­рехода от капитализма к социализму.

Характер леворадикальных требований и спосо­бов их осуществления, на которые ориентировались «новые левые», послужил основанием для квали­фикации этого движения как утопического. Утопизм леворадикалов заключается прежде всего в предла­гавшихся ими способах осуществления выдвигав­шихся требований, в ориентации на «тотальное отри­цание», на абсолютное насилие, в установке на сти­хийное перерастание эмоционального бунтарского порыва в революционное движение, способное до­биться победы; в нигилистическом отношении к коммунистическим партиям и другим организован­ным прогрессивным силам капиталистических стран и к опыту социалистического строительства, накоп­ленному социалистическими странами; наконец, в иллюзорном представлении о том, будто сама воля к преобразованиям, материализовавшаяся в движе­ниях протеста, может стать решающим фактором отрицания «репрессивного общества».

Во всяком массовом непролетарском движении значительная часть его участников не имеет четко оформленных взглядов на характер исторического процесса, на природу и перспективы движения, кото­рое стихийно увлекло их за собой. В движении «но­вых левых» к этому добавляется еще и сознательное нигилистическое отношение определенной части сту­денчества и интеллигенции ко всякой теории и идео­логии ^[17]. Такой теоретический нигилизм обусловлен особенностями идеологической жизни современного капиталистического общества.

Одной из господствующих форм буржуазной идео­логии на Западе является так называемая «идеоло­гия интеграции», ориентирующая индивида на кон­формистское отношение к существующим институ­там и ценностям, отрицающая возможность их нис­провержения, проповедующая «здоровый реализм» и предлагающая индивиду собственными усилиями прокладывать себе «путь наверх» в рамках данного мира. Эта идеология, отождествляемая леворадика­лами с идеологией вообще, рассматривалась ими как воплощение материальной силы конформизма, кото­рую следовало подвергнуть полному и безоговороч­ному отрицанию. К тому же в глазах определенной части «новых левых» всякая целостная идеология выступает как «закрытая», как не оставляющая воз­можности для спонтанного творчества. Если, рассуж­дали бунтари, революционное действие оформить идеологически, оно должно получить свое лингвисти­ческое, словесное выражение, а это может быть осу­ществлено только в рамках грамматики, синтаксиса, лексики «сложившегося» языка, давно уже инте­грированного существующей социальной системой. Остается одно из двух: ориентироваться на какую- либо «сложившуюся» идеологию, попытаться на базе «сложившегося» языка создать новую идеологию, но тогда это будет проявлением конформизма, либо от­казаться от всякой идеологии и тем самым открыть путь к неограниченному спонтанному творчеству, в том числе и языковому ^[18].

Однако большинство «новых левых» сознает, что стихийно сложившееся бунтарское умонастроение массы леворадикалов должно получить определен­ное идеологическое оформление. «Пусть старухи глубокомысленно жалуются на конец идеологии,— писал один из идеологов этого движения — амери­

канский социолог Райт Миллс в «Письме к новым левым»,— мы спокойно начинаем двигаться впе­ред» ^[19]. Но куда именно?

2.