Глава 8 Свобода воли или каузальное принуждение в аспекте дуализма целостности

И первые основания, сказал Сократ, как бы они не представлялись нам верными, нужно исследовать более тщательным образом.

Платон. Федон

Но убегающий еще не свободен, потому что он в своем бегстве все еще обуславлива­ется тем, от чего он убегает.

Гегель. Учение о бытии

Приведем еще один пример неправильной по­становки проблемы, как следствия односторонней абсолютизации одной из двух составляющих дуализ­ма целостности. Нарочито изберем область, наибо­лее далекую от только что рассмотренной, но близ­кую к следующей части нашего эссе.

Попытки свести к одной из двух составляющих все многообразие явлений, задаваемых дуализмом целостности, неизбежно порождают дебаты, в ко­торых солнце всегда в зените, а вечерняя прохла­да не их удел. Такова, например, полемика между индетерминистами и детерминистами в отношении свободы воли, уже угадывающаяся в изящных ди­

стихах древнегреческих гном, вовлекшая в борьбу блистательнейшие умы человечества и не утратив­шая своей остроты и поныне. Вспомним хотя бы немногие отдельные ее эпизоды, в которых и валь­кирии не знали бы, как им распределить победы и поражения.

Эсхил — Софокл! «Семеро против Фив» — «Царь Эдип». В основе обеих трагедий миф об Эдипе, сыне Лаия. У Эсхила хор фиванских девушек поет:

Вещий Локсий Лаию,

Пифийский бог,

Из глубин святилища Трижды рек,

Что Лаий Кадмов град спасет, Коль бездетным в гроб сойдет. Послушал

Лаий ближних и друзей:

И гибель родил он свою ~ Сына,

Отцеубийцу Эдипа ¹'^,.

У Софокла Иокаста — мать и она же жена Эди­па — передает то же изречение оракула в ином виде:

Однажды Лаий — не скажу: от Феба, Но в Дельфах от гадателей его Ужасное вегцанье получил, Что смерть свою он примет от десницы сына, Рожденного в законе им и мной '²∂.

^г) Эсхил. Семеро против Фив / В пер. В. Иванова // Эсхил.

Софокл. Царь Эдип / В пер. Ф. Ф. Зелинского // Софокл, Драмы, М., 1990. С. 29.

У Эсхила Лаий не слепое орудие божественной воли: он может сделать свободный выбор, от которо­го только и будет зависеть его судьба. И он его дела­ет: не внемлет предостерегающему гласу божества, а следует совету ближних и друзей. Его судьба — это всего лишь непредсказуемый результат его же собственных страстей. У Софокла Лаий слышит воз­вещение своей неизбежной участи, которую тщетно надеется предотвратить. В своих желаниях и своих поступках он тоже-свободен от воздействия высших сил, но каковы бы ни были его действия, они в сво­ем конечном итоге неотвратимо приведут его к тому, что ему предопределено.

Сквозь чудесный покров поэтических вымыслов отчетливо проступают индетерминизм Эсхила и фа­тализм Софокла, фатализм, прочно обосновавший­ся в драматургии на долгие годы, вплоть до сце­нического образа Генриха IV — монарх, которому «Париж стоил обедни», не мог быть сражен Жа­ном Шателем, потому что его ожидала неизбежная смерть от руки Равальяка в 1690 г., в мае.

Конечно же, ни у Эсхила, ни у Софокла мы не будем искать отвлеченную антитезу между свобо­дой действия и свободой выбора и тем более между свободой выбора и свободой самого хотения. Ин­терес к противоположению этих понятий возник­нет значительно позднее, но не позже Аристотеля. Многогранный Стагерит и здесь сверкнул еще од­ной своей великолепной гранью: «Если сказать, что поступки, доставляющие удовольствие и прекрас­ные, подневольны, — ведь, будучи вне нас, удо­вольствие и прекрасное принуждают, — то тогда, пожалуй, все поступки окажутся подневольными,

потому что мы все делаем ради удовольствия и пре­красного» .

Эразм Роттердамский — Мартин Лютер! Глава «северных гуманистов», автор критического изда­ния Нового завета — вдохновенный пророк. «Диа­триба, или рассуждение о свободе воли» — «О раб­стве воли». Изящный укол рапиры — могучий от­ветный удар меча^{[367][368][369][370]}\

Роттердамец: «Если бы воля не была свобод­ной, то нельзя было бы вменять в вину грех, потому что если нет свободы, то нет и греха» .

Виттенбергский реформатор: «...Мы созда­ны, живем и совершаем что-либо не сами по себе, но по всемогуществу Божьему. Но если Он прежде предвидел, что мы будем такими, и творит нас те­перь такими, влияет на нас, управляет нами, то ска­жи, пожалуйста, можно ли предположить, что у нас есть какая-либо свобода, из-за которой то или дру­гое произойдет иначе, чем Он это предвидел, а ныне делает?» .

Ученый-гуманист: «Бог знал наперед, и так как Он знал наперед, то Он каким-то образом хотел, чтобы Иуда предал Господа. Поэтому, если ты при­нимаешь во внимание необманывающееся предви­дение, его неизменяемую волю, то необходимо долж­но было произойти то, что Иуда предал Господа; од­нако Иуда мог изменить свою волю, или, конечно же, он мог не употреблять своей нечестивой воли...

Тогда Божье предвидение не обманулось бы, воля Его не нарушилась бы, потому что Он сам заранее знал и хотел, чтобы Иуда изменил свою волю»

Великий сын простого рудокопа: «... Слова „ сво­бодная воля“... означают... что человек, не сдер­живаемый никаким законом или повелением, мо­жет совершать и совершает по отношению к Богу все, что ему заблагорассудится. Ведь не скажешь ты о рабе, что он свободен, если тот действует по при­казу господина. Еще менее можно назвать свобод­ным человека или ангела, которые настолько зависят от Бога... что ни одного мгновения не могут про­жить, действуя своими собственными силами»

Эразм: «...Зло в поступке исходит не от Бога, а от нашей воли, но можно сказать... что Бог по от­ношению к нашей воле творит зло в том смысле, что дозволяет ей идти, куда она хочет, и не удерживает ее своей благодатью» ^{[371][372][373]}\

Лютер: «... Мы ничего не делаем по свободной воле, но все — в зависимости от предвидения Божье­го и от того, как Он творит по непогрешимой и неиз­менной Своей воле. Поэтому также у всех в сердцах написано, что свободная’воля — ничто...» ^[374]∖

На этом прервем теологический «диспут», ко­торый, однако, не завершился поныне.

ни, гениальный математик Паскаль, сблизившийся в свои тридцать лет с отшельниками Порт-Руаяль- ского аббатства, янсенистами, развивавшими в не­примиримой борьбе с иезуитами учение Августина о предопределении. Под эгидой Людовика XIV иезу­иты столь энергично отстаивали концепцию свобо­ды воли, что по воле «Короля солнца» Port Royal de Champs был разрушен.

Это противоборство по своему драматизму и по силе умов, в нем участвовавших, повторило борьбу Фомы Аквинского, Альберта Великого и Раймун­да Луллия с главой латинского аверроизма Сигером Барбантским, борьбу, закончившуюся судом инкви­зиции, а позднее и насильственной смертью Сигера Барбантского, отрицавшего свободу воли, тогда как Аквинат — doctor angelicus — утверждал, что чело­век имеет свободу выбора: «Выбор зла не принад­лежит к сущности свободной воли, однако следует из свободной воли, поскольку последняя пребывает в сотворенном существе, способном на падение» ¹. В «Summa theologica», основном произведении всей схоластической теологии, великий ученик Альберта Великого уточнял: «Вина проистекает из свободной воли тех, кто подпадает осуждению и оказывается оставлен благодатью» ^[375][376]∖

Но и эта борьба, как и более позднее противо­стояние суаресизма томизму в истолковании соот­ношения свободы воли и божественного предопре­деления, в свою очередь, лишь повторили по силе аргументации самый громкий спор теологов IX сто­летия — спор о предистинации (предопределении),

в котором участвовал сам Иоанн Скот Эриугена — мудрый учитель при дворе Карла Лысого, позднее названный «Карлом Великим схоластической фило­софии».

Христианским богословам не уступали в неприми­римости мусульманские теологи. Достаточно вспом­нить борьбу мутазилитов со сторонниками учения о предопределении и, прежде всего, с последовате­лями аль-Ашари, который защищал идею о пред­определении и вместе с тем отстаивал концепцию свободы воли человека, не только ссылался на Ко­ран и хадисы, но и искусно оперировал логическими доводами, заимствованными из учения самих мута­зилитов.

Однако оставим теологов с их проблемами; об­ратимся к философам Нового времени и сразу уви­дим, насколько был прав С. А. Левицкий, утвер­ждая , что теологический детерминизм является про­образом всякого детерминизма ^[377]∖

Лейбниц — Кант! Мыслитель, пытавшийся об­основать компромисс между наукой и теологией — философ, которому «пришлось ограничить знание, чтобы освободить место вере» ^[378]∖

Лейбнгщ: «...В человеке все наперед известно и определено... и человеческая душа в некотором роде есть духовный автомат... » ^[379]∖

Кант: «...Если бы свобода нашей воли была только как „духовный автомат“, то в сущности она была бы не лучше свободы приспособления для вра­

щения вертела, которое, однажды заведенное, само собой совершает свои движения» ^[380]∖

Лейбниц, ушедший из жизни за восемь лет до рож­дения Канта, конечно, не мог ответить на эту тонкую остроту, как не мог, по той же причине, возразить Канту Спиноза, приравнивавший человека, мняще­го себя свободным в своих поступках, брошенному камню, который полагает, что он свободно летает. Философ, добывавший на пропитание шлифовкой оптических стекол, понимал свободу воли как самое безрассудное изо всех заблуждений. Если верить ху­дожественной интуиции Шекспира, с этим никогда не мог бы согласиться Юлий Цезарь:

Своей судьбою люди правят, Не звезды, милый Брут... ^[381][382]

Дюбуа-Реймон в риторически блестящей речи назвал проблему свободы воли в числе семи величай­ших проблем бытия: «Как может возникнуть сво­бодная воля в существе, которое до такой степени связано, что каждое его действие должно быть вы­звано вращением атомов?»

Детерминированность механических явлений как фундаментальный для устройства мира факт пер­вым провозгласил Лаплас, который на обращенный к нему вопрос Наполеона, где же находится бог в его системе, ответил, как и положено материалисту: «Je n^,аг pas ей besoin de cette hypothese»^[383]∖ Предсе­

дателю Палаты мер и весов, современнику доктора Гийотена события будущего представлялись столь же неотвратимыми, как падение уже отпущенного но­жа гильотины.

Механистический детерминизм Лапласа вызрел на почве, возделанной Ньютоном, а еще ранее Де­картом, который за полтора столетия до Лапласа пы­тался вывести наблюдаемые свойства действитель­ного мира путем применения к «элементарным ча­стицам» законов механики.

В механике, электродинамике и гидродинамике (а общая теория относительности даже в финслеро- вом обобщении структурально есть гидродинамика) представления о детерминированности практически остаются неизменными, если пренебречь непринци­пиальными в этом отношении уточнениями. Так, например, результаты стали излагаться не с кванто­ром «во всем мире», а с условием: «Если на поверх­ности Коши для будущего заданы начальные данные и известны управляющие процессом дифференци­альные уравнения, то в области Коши зависимости от этой поверхности в-будущее... — и лишь после этого, — все фигурирующие в уравнениях величи­ны определяются однозначно» ²θ∖ Однако во вто­рой половине XX столетия обнаружилось, что при ньютоновом упорядочении топологического много­образия вообще невозможна ни одна поверхность Коши, т. е. для всякой поверхности t = ⅛ имеет­ся сторонняя последовательность. Индетерминисты видят в этом достаточное основание, чтобы при-

2°) Пименов Р. И. Математические темпоральные конструк­ции // Конструкции времени в естествознании. Часть 1. Меж­дисциплинарное исследование. М., 1996. С- 197.

знать идею детерминированности необоснованной и соответственно пересмотреть следы воздействия этой идеи на нефизические науки: от представле­ний о детерминированности исторических процессов до представлений о детерминированности процессов биологических ^[384]∖ Но оставим достаточно сложные математические темпоральные конструкции и пе­рейдем к простым декларациям — к «следам ме­ханистического детерминизма».

В. И. Ленин категорически отвергает «вздорную побасенку о свободе воли» ^[385]^. В. М. Бехтерев назы­вает свободное волеопределен и е самообманом, ко­торый стоил человечеству бесчисленных жертв и по­токов крови. «Богатырь психоневрологии» утвер­ждает, что каждое преступление, будучи обуслов­ленным предшествующими обстоятельствами, все­гда происходит роковым и неизбежным образом, а человек, впавший в преступление, является всего лишь жертвой социально-экономических условий ^[386]) .

Основатель большевистской партии и основатель рефлексологии едины в отрицании свободы воли, но обоим недостает поэтического озарения Серена Кьеркегора — «Сократа датской литературы» вре­мен Эленшлегера:

Я не властелин своей судьбы, А только нитка в ткани жизни ^[387]>.

Однако в силу экзистенциальной диалектики Кьер­кегора его учение уже в XX веке явилось идейным источником экзистенциализма, приверженцы кото­рого, подобно Сартру и Камю, провозглашают лич­ность всегда полностью свободной, ненаказуемо сво­бодной. Это не та свобода, о которой писал Фло­бер^[388][389]), цитируя «Курс естественного права» Жуф- руа, не свобода сойти с предназначенного судьбою пути, наказуемая за отступление от него, а полная свобода, обусловленная отсутствием предназначен­ного судьбою пути.

И сегодня индетерминисты и детерминисты не­примиримы. Для одних, как и для элегического по­эта V века до нашей эры:

Коль вещь необходима, в тягость нам oua^2β^.

Для других, подобных радикальному детерми­нисту Рене Тому, она отрадна. Так, например, Эйн­штейн «признавался» в письме к Максу Борну, что если бы ему пришлось отказаться от строгой причин­ности, то он предпочел бы стать крупье в игорном доме, нежели физиком^[390]). В то же время и с такой же убежденностью Ханс Рейхенбах утверждал, что если бы Лаплас был прав — т. е. если бы все прошлое и все будущее мира определялось бы посредством любого заданного временного сечения, — то бес­смысленно было бы говорить о выражении предпо­чтения, осуществлении выбора, принятии разумно­

го решения, ответственности за наши действия. Ин­детерминисты по-прежнему видят в детерминизме кошмар, исключающий всякую возможность творче­ства. «Он становится кошмаром потому, что утверж­дает, что весь мир, со всем, что в нем есть, — это гигантский автомат, а мы с вами лишь крошечные колесики... в нем» ^[391]).

Позиции индетерминистов существенно укрепи­лись на Сольвеевском конгрессе в 1927 г., когда вос­торжествовало вероятностное истолкование кванто­вой механики и возобладали представления о пер­вичности вероятностных понятий, а не детерминист­ских. «Детерминистический кошмар», по мнению многих видных естествоиспытателей и философов, начал рассеиваться после открытия Гейзенбергом со­отношений неопределенности, выражающих связь между неточностями допустимого в квантовой ме­ханике фиксирования тех динамических и кинемати­ческих переменных, которыми в классической меха­нике определяется состояние физической системы. Генри Маргенау^[392]) и ряд других известных авто­ров стали допускать, что случайно происходящие квантовые скачки могут играть определяющую роль в принятии решений^[393]).

На основании принципа неопределенности бы­ли разработаны модели, в которых непредсказуемый один-единственный квантовый скачок может ока­заться эквивалентным главному решению в жизни

человека, а если этот человек — глава государства, то и эквивалентным решению, результатом которого может стать, например, мировая война, или термо­ядерная катастрофа. Так кошмар возвратился с дру­гой стороны. Пытаясь уйти от него, наиболее даль­новидные индетерминисты поспешили объявить не­удовлетворительными все попытки воспользовать­ся квантово-теоретической неопределенностью для обоснования свободы воли, поскольку неопределен­ность приводит к случайности, а не к свободе. Ру­дольф Карнап назвал недоразумением предположе­ние о том, что неопределенность на субатомном уровне имеет какое-либо влияние на вопрос о сво­боде решения, поскольку в макромире, с которым сталкиваются «человеческие существа», неопреде­ленность квантовой механики не играет никакой ро­ли^[394]^. Однако еще в двадцатые годы американский физиолог Р. Лилли развил представления о биологи­ческом усилении вероятностных явлений квантовой механики, благодаря которому последние не могут не быть основой свободы произвольных действий. Поэтому более корректной, нежели высказывание Карнапа, выглядит позиция, занятая Поппером, ко­торый однажды остроумно заметил, что независимо от того, идет ли речь о строго детерминированной системе или о системе, в которой все то, что не строго детерминировано, определяется случайностью, че­ловеческое творчество и человеческая свобода в рав­ной мере лишь иллюзии ^[395]∖

Выход из этого тупика Поппер усматривает в раз­работанном им варианте эволюционной теории. Он полагает, что рациональное осознание развития че­ловеческой свободы хорошо согласуется с представ­лениями об эволюции жизни как о процессе проб и устранения ошибок. Здесь от обычно безупречного внимания этого замечательного философа каким-то непостижимым образом ускользает то тривиальное обстоятельство, что, в разработанной им конструк­ции, пробы, предшествующие «устранению ошиб­ки», опять-таки, или строго детерминированы, или определяются квантово-теоретической неопределен­ностью, приводящей к случайности.

Людвиг Фейербах пришел к убеждению, что «ни один вопрос не является таким головоломным и не поддается в такой мере решительному утвержде­нию или отрицанию, как вопрос о свободе воли » .

Крупнейший атеист домарксова периода в этом лишь повторил через полторы тысячи лет мысль, выска­занную христианским теологом, признанным в пра­вославии блаженным, а в католичестве — святым и учителем церкви. Аврелий Августин, указывая на чрезвычайную трудность задачи, писал: «Когда за­щищаешь свободу воли, то кажется, что отрицаешь благодать Божию, а когда утверждаешь благодать, то кажется, что упраздняешь свободу» ^[396]∖

Вся многовековая история борьбы между ин­детерминистами и детерминистами показывает нам со всей очевидностью, что и к защитникам свобод­

ной воли, и к их противникам в равной мере подхо­дят слова:

Сцилле во власть попадает, Кто хочет избегнуть Харибды'⁷’⁵'¹.

В то же время все многочисленные попытки ра­ционального синтеза двух полюсов этой антиномии неизбежно порождали неразрешимые противоречия, часто искусно маскируемые туманными, псевдодиа- лектическими рассуждениями ^[397][398]∖ На принципиаль­ную невозможность такого синтеза, по-видимому, первым указал еще в XIII веке францисканец Джо­ванни Фиданца, называемый Бонавентурой, в XVII веке об этом же писал Боссюэ, ненавистный Воль­теру, и уже совсем недавно — С. А. Левицкий^[399]∖

Нам представляется, что принципиальное реше­ние проблемы «свобода воли или казуальное при­нуждение» находится в рамках концепции дуализ­ма целостности. Индетерминистское описание по­ведения личности как перманентноцелостной си­стемы дополнительно к ее детерминистскому опи­санию как хроноцелостной системы. Здесь уместно вспомнить глубокую мысль Гейзенберга: «... То, что мы наблюдаем, — это не сама природа, а природа, которая выступает в том виде, в каком она выявля­

ется, благодаря нашему способу постановки вопро­сов» ^[400]).

Цитируя это высказывание Гейзенберга, мы не можем не возразить тем комментаторам, которые увидели в нем намек на непознаваемость истины, узнали в нем знаменитый тезис Дюбуа-Реймона, выраженный одним единственным словом — «1с/- norabimus>>(«Никогда не узнаем») ^[401][402]∖ Вся фило­софия физики Гейзенберга в целом демонстрирует веру в познаваемость истины не менее ясно, чем четвертая песня «Рая» Данте:

Jo veggio ben che gia mai non si sazia Nostro intelletto, sei ver non lo illustra, Di four dal qual nessun vero si spazia. Posasi in esso come fera in lustra, Tosto che qiunto I ha; e giunger polio; Se non, ciascum disio sarebbe frustra^ ■

Однако еще Сенека заметил, что природа не сра­зу раскрывает свои тайны — «Rerum natura sacra sua non simul tradit>>^[403]∖ Возможно, мы постигаем эти тайны лишь после того, когда их постижение уже не может причинить нам большого вреда.