«Все великое земное...»
9.4.5.1. Три круга
Уровень целостности системы провизорных структур человечества увеличивается на протяжении всей его истории. «Природное целое, — писал Гегель, — каковым является семья, разрастаясь превращает
ся в целое народа и государства» [554]∖ На государственном уровне увеличение целостности провизорных структур достигается путем развития внутренних взаимодействий, связей и отношений.
Последнее имеет своим следствием увеличение роли государства в жизни семьи и каждого ее члена. Так, например, во времена Тацита у германцев верховная политическая власть уже принадлежала общему собранию, состоявшему из всех глав землевладельческих семей. Однако власть собрания строго ограничивалась только общими делами племени и не проникала в земли семейств. Там верховная власть все еще безраздельно принадлежала главам семей. В «Римской истории» Тита Ливия есть рассказ о том, как сенат принял решение искоренить в Риме вакханалии и ввел смертную казнь для тех, кто принимал участие в этих оргиях. Сенат тогда уже имел право реализовать свое решение по отношению к мужскому населению, но не обладал еще правом творить приговор женщинам, и потому не решился нарушить древнее право отцов и мужей быть единственными судьями дочерей и жен, а просил глав семей самим произносить приговор своим женщинам.На более поздних этапах развития человечества по такому же принципу возникают и укрепляются надгосударственные структуры, увеличивается их роль по отношению к отдельным государствам и гражданам этих государств. Развитие в изоляции становится невозможным. Развитие государства все в большей степени зависит от его интеграции в мировую систему провизорных структур. Одновремен
но с интеграцией увеличивается свобода личности и единство личности и человечества.
«Семья и родина — два круга, заключающиеся в еще более широком круге.
Это две ступени, которые нужно пройти, но на которых не следует останавливаться» [555]). Эта мысль особенно замечательна тем, что была высказана Джузеппе Мадзини, за которым в пределах «второго круга» сторонники шли, пренебрегая цепями и плахой и не раз в предсмертном крике соединяли его имя с именем Родины: «Viva е’ Italia! Ewiva Mazzini!». Мадзини не остановился на «второй ступени», поднялся над «вторым кругом», основав наряду с союзом «Молодая Италия», еще и союз «Молодая Европа».Выше «второй ступени» политическая мысль не поднималась вплоть до киников, но и позже она остается наиболее деятельной в пределах «второго круга». У Аристотеля учение о благе человека не существовало отдельно от учения о благе государства. «Даже если для одного человека благом является то же самое, что для государства, более важным и более полным представляется все-таки благо государства, достижение его и сохранение, — учил наставник царя крупнейшей мировой монархии древности. — Желательно, разумеется, и благо одного человека, но прекраснее и божественнее благо народа и государства» [556]>. Великому эллину вторит римлянин, чья «звезда сверкает подобно луне среди светил ничтожных»[557]^. Лукреций утверждает, что добродетель состоит в том, чтобы прежде всего
думать о пользе отечества, затем родителей, и только потом уже о своей собственной[558]^.
В том, что эти суждения объективно отражали общие воззрения и чувства граждан, убеждают примеры из повседневной жизни государств античного мира. В 362 г. до нашей эры посередине римского форума появилась трещина неизмеримой глубины. Стоило только прорицателям объявить, что город постигнет несчастье, если она не будет заполнена самым драгоценным, что есть в Риме, как тут же юный Марк Курций в полном вооружении на коне бросился в нее, воскликнув: «Нет в Риме ничего драгоценнее оружия и храбрости». Современник Солона, афинянин Телл ценой своей жизни обратил в бегство элевсинян и был признан согражданами «счастливейшим из людей» [559]°).
Каждый, лишь слегка напрягши память, может легко вспомнить вереницу подобных примеров из античной истории.Процесс развития целостности человечества протекает на всех его структурных уровнях. Греческие полисы — пример наиболее раннего развития целостности на государственном уровне. Их малые территории и малочисленное население способствовали достижению высокой степени единства гражданина и государства. Всю их территорию можно было обойти из конца в конец за несколько часов: из Акрополя одного полиса был виден вышгород соседнего. Все жители знали друг друга в лицо. Они были друзьями — согражданами (politicos)[560]), для ко
торых Salus populi suprema lex esto[561]∖ ибо обычай избиения мужчин, сожжения домов, пленения детей и женщин, восходящий к веку героев, делал невозможным благополучие полноправного гражданина вне благополучия отечества.
Мужи убиты оружьем, дома превращаются в пепел, Дети уводятся в плен и пышно одетые жены [562]->.
Поэтому поражение в бою означало в лучшем случае смерть, но иногда означало и рабство. От Фукидида мы знаем, как жители Имброса и Лемноса были обращены в рабство Кимоном [563]∖ как защитники Платеи, не устоявшие против спартанцев, были вырезаны, а их жены обращены в рабство [564]∖ как та же участь постигла защитников Мелоса, сдавшихся афинянам и потерявших вместе с жизнью и честь [565]∖ Не было большей чести, чем умереть за отечество, подобно защитникам Трои:
Трикратно блаженны те люди,
которым Пришлось погибнуть в сраженьях под Троей [566]>.
Интересы полиса не тяготели над гражданином, а были его высшими личными интересами. Защищая полис, он сражался pro aris et focis. Он защищал
алтари своих богов, могилы предков, жизнь детей, честь женщин, свое человеческое достоинство. Своей кровью и жизнью он искупал для потомков те блага, которые предки купили ему той же ценой.
Не было большего позора, чем жить трусом-изгнанником:Сердце мое раздымается гневом,
лишь вспомню о том я,
Как обесчестил меня перед целым
народом ахейским
Царь Агамемнон, как будто бы был я изгнанник презренный! [567]^
Так было во времена Гомера, так было и во времена Софокла:
Никто под кров свой его не примет, К молениям и жертвам не допустит, Приветствовать и словом не дерзнет, Не окропит водою очищенья.
Да выгонит, как прокаженных псов, Просящего с порога о приюте[568].
9.4.5.2. «Основы зашатались и сейчас все стало относительным для нас» [569]^
В Афинах, где были наиболее благоприятные условия для становления дефинитивной структуры человечества и развития личности, обнаружилась раньше, чем где бы то ни было, ограниченность идеологии единства гражданина и государства, не содержавшей в себе безусловных норм морали и нравственности. Но не из развившегося растения, а из семени возникает новое растение.
Еще задолго до того, как во II веке до нашей эры древнее греческое слово приобрело новый смысл и личность получила свое имя, ей стал тесен узкий панцирь гражданина. Она переросла его и пытается высвободиться из вулкановых уз непререкаемого авторитета государства. Чем он более прочен, тем большие потрясения сопровождают его разрушение.
Все великое земное
Разлетается как дым... [570]^
Вычеркиваются из памяти заветы предков, попираются основы традиционной идеологии, но не произросло еще дерево, из ствола которого будет сделана колыбель для того, кто откроет человечеству безусловные нормы морали и нравственности.
Идеи и настроения этого периода нашли художественное отображение в трагедиях Еврипида, изображавшего людей такими, какие они есть, в отличие от Софокла, «сочинявшего» людей такими, какими они должны быть[571][572]\ В трагедиях Еврипида человеческое чувство предстает уже не как естественный элемент общественной гармонии, но как причина разлада.
В борьбе между долгом и низменными побуждениями последние нередко побеждают:На что дерзаю, вижу... Только гнев Сильней меня, и нет для. рода смертных Свирепей и усердней палача...
«Трагичнейший из поэтов» [573]^ своим состраданием к одинокому, предоставленному игре собственных страстей человеку, зажигает первые искры гуманизма, оставляет первый след на тропе, которая приведет к романтизму как апофеозу личности, замкнутой на себя. Художественное отображение драматизма личности, замкнутой на себя, мы видим и в великом напряжении страстей, застывшем на лицах голов с фронтонов Тегейского храма, изваянных Скопасом, достигшим в скульптуре еврипидова психологизма.
Подрыву традиционной идеологии, традиционных представлений о нравственности во многом способствовали софисты; и если старшие из них участвовали в этом процессе как просветители, энциклопедисты-педагоги, то младшие уже выступали как прелюбодеи мысли, подрывая веру в разум и справедливость, уча своих слушателей подменять искание истины ловкими изворотами речи с той или иной корыстной целью. Они подвергали сомнению и осмеянию нормы этики, регулировавшие поведение граждан, доказывали относительность понятий добра и зла, утверждали, что справедливость и несправедливость не имеют своей сущности по природе, и что истиной является мнение, сформировавшееся в данном месте в данный момент. Иные доходили до крайностей еще больших: вслед за Ксениадом объявляли ложным все существующее и заканчивали жизни путь петлей, подобно Трасимаху.
Из учений софистов следовало, если не прямо, то косвенно, что нет общеобязательных этических
норм, а существует только право сильного, как единственный мировой закон, позволяющий человеку удовлетворять все свои страсти и эгоистические побуждения. За двадцать веков до Чезаре Борджиа, Фра- зимах из Халкедона уже утверждал, что справедливость — не что иное, как выгода для сильного.
Провозгласив, вслед за Протагором, человека мерой всех вещей [574]), софисты остановились на низших функциях субъективной жизни человека, на его ощущениях и чувственных инстинктах.
Поэтому, разрушая идеалы прекрасной античной жизни Эллады, они не могли предложить взамен им более возвышенные. Последнее явилось жизненным призванием юного каменотеса Сократа, ставшего подлинным творцом моральной философии греков, до того едва- едва обозначившейся в учении Архелая Афинского.Постулировав объективный характер познания, Сократ противопоставил субъективности мнений софистов безусловное знание и, отождествив со знанием добродетель, определил истинную нравственность как знание того, что есть благо и прекрасное. Так знание им было сопряжено с моралью.
Сын повивальной бабки и малоизвестного скульптора Сафроникса развил своеобразную теорию утилитаризма, предвосхитив за два тысячелетия концепцию утилитаризма Джона Стюарта Милля [575]∖ Тот, кого Пифия назвала мудрейшим из людей, возбуждал в умах своих собеседников убеждение в том, что жизнь имеет своей конечной целью благо и счастье человека. Им в полной мере содействуют лишь
высшие наслаждения, которые происходят от сознания и исполнения своего нравственного долга и от чувства внутреннего совершенствования. Согласно учению Сократа, добродетель разливает покой, как Солнце свой свет, о чем на много позднее так хорошо сказал немецкий поэт Витгоф:
So quoll die Sowni herυor, wie Ruh’ aus Tugend quillt,
Обоснование истины Сократ искал в самом человеке, и его метод; основанный на дельфийском «познай самого себя», открывал путь к познанию единства личности и человечества и мог способствовать пробуждению нравственного сознания нового этапа становления этого единства.
9.4.5.3. Бутон великого кануна
Становление нового этапа единства человечества и личности требовало коренной перестройки всей системы провизорных структур. Она была начата гением, явившимся в мир в ту самую ночь, когда абсолютизация узколичных, низменных интересов нашла свое логическое завершение в геростратовом злодействе, обратившем в пепелище одно из семи чудес света — храм Артемиды Эфесской [576]). Два десятилетия спустя, воспитанник Стагирита, отождествлявший себя в юношеских мечтах с легендарным Ахиллом, отпраздновал свое восшествие на Македонский престол разрушением Фив, ставшим парад- прологом в непрерывной чреде его блистательных побед: при Гранике, при Иссе, при Гавгамелах,.. Сикандар Двурогий сокрушил границы, препятство
вавшие взаимному обогащению культур народов, проживавших на колоссальной территории от Эгейского моря до Гиндукуша, от порогов Нила до Сырдарьи — Яксарта.
В процессе развития целостности системы провизорных структур человечества периоды, когда преобразуются отдельные ее элементы, сменяются этапами глубокой перестройки всей системы. Такая перестройка резко изменяет условия существования огромного количества людей. В конечном итоге завоеваний Александра Великого и его усилий по претворению в жизнь «идеи всемирной монархии», с присущим ей космополитизмом, образовалась достаточно ясно оформленная политическая и социально-экономическая система с характерными для нее прочными политическими и экономическими связями между многими государствами не только со сходными социальным строем и хозяйственным укладом, но и со столь различными, как в Пергам- ском царстве, птолемеевском Египте, Родосе.
Возникало даже некоторое подобие международного законодательства: морские законы Родоса принимаются всеми мореплавателями. Со временем эти законы становятся основой международного морского права. С ними согласуются государственные установления. В римском праве каждый закон, относящийся к торговому мореплаванию, носит название «lex rodia». Составленный много позднее в Византии сборник правил торгового мореплавания будет назван «Родосским морским законом».
Божества многих народов сливаются в один образ. Зевс отождествляется с финикийским Баалом Аддиром, египетским Амоном и другими наиболее могущественными божествами иных народов. Культ
Диониса сливается с культом фригийского бога Са- базия. Почти повсеместно почитаемым божеством становится египетская Исида — богиня с младенцем на руках. На основе аттического диалекта вырабатывается общенациональный язык всего эллинистического мира — «койне». Выдающиеся поэты и ученые Средиземноморья, независимо от их национальности, получают замечательные условия для творческой работы в библиотеках и храмах муз — му- сейонах, создаваемых при дворах эллинистических царей. В Александрийской библиотеке при ее хранителе Каллимахе собрание рукописных книг приблизилось к семистам тысячам томов.
С невиданной ранее быстротой начинается развитие и науки. Расширяется познание законов природы, необходимых для осуществления человечеством функции высшего яруса управляющей системы Биос. Наиболее важным и деятельным центром научной жизни эллинистического мира становится город, основанный Александром Великим на берегу бухты, о которой упоминал еще Гомер, воспроизводя слова мореходов доисторических времен. В нем около 330 г. до н. э. зарождается и процветает в течение нескольких столетий знаменитая Александрийская школа астрономов, которые ответят на вопрос, заданный Адаму архангелом Рафаилом и поведанный нам Джоном Мильтоном в его поэме «Потерянный рай»:
Что ж было бы, если б седьмая планета, Земля, представляясь тебе неподвижной, Имела б троякого рода движенье? [577]^
Аристарх Самосский постулировал обращение Земли вокруг Солнца и ее вращение вокруг своей оси. Им впервые с достаточной ясностью была сформулирована гелиоцентрическая система мира. «Коперник древнего мира» предположил, что звезды удалены от Земли на расстояние, бесконечно большее по сравнению с диаметром земной орбиты, и что они не находятся на одной большой сфере, а рассеяны в пространстве. (Как тут не сопоставить посмертную славу Николая Коперника с почти полным забвением, выпавшим на долю Аристарха Самосского?)
Эратосфен из Кирены предположил, что все моря составляют единый Океан. Этот поэт, увлекавшийся географией и математикой, исходя из представлений о шарообразности Земли, вычислил ее окружность с изумительной точностью. С ошибкой всего лишь до одного процента александрийские астрономы измерили расстояние от Земли до Луны. Посидоний из Апамеи определил расстояние от Земли до Солнца. В его сочинениях, охватывавших все области знания, были заложены и основы учения о пяти климатических поясах Земли. Гиппал описал муссоны.
Кидинну из Сиппара и Гиппарх из Никеи открыли явление прецессии равноденствий, Гиппарх сделал вывод, что пояс зодиака смещается по небесной сфере, увлекая с собой все звезды, тогда как небесный экватор и Земля остаются неподвижными. Он вычислил, что период этого движения составляет двадцать шесть тысяч лет. Открытие, сделанное Гиппархом, знаменовало вершину успеха наблюдений. Им, одним из величайших астрономов и математиков всех времен, был разработан и метод точного
вычисления долгот, основанный на наблюдениях над затмениями.
Насколько сильна любовь — об этом лучше всего судить, когда любящие находятся вместе, Но сколь долго она продлится, может
проверить лишь разлука.
Чтобы определить широту
Солнца или звезд, надо смотреть на них, Когда они наиболее ярки, но чтобы определить Долготу, что за путь мы можем избрать, Кроме наблюдений за тем, где и когда происходят затмения ?
Гиппарх ввел определение положения точки на земной поверхности при помощи географических координат, создал первый небесный глобус, составил звездный каталог, в котором дал классификацию звезд по их яркости и указал положение тысячи звезд, пользуясь понятием небесной широты и долготы. Спустя четыре столетия под влиянием его идей Клавдий Птолемей написал трактат, названный арабскими астрономами «Альмагеста», что означает «Величайшая книга».
Питеас из Массалии, в годы походов Александра Македонского бороздивший моря вдоль западных берегов Европы, установил, что причиной периодических изменений уровней моря — приливов и отливов — является Луна. Было ли открытие Питеаса- Пифея прочно забыто и вновь переоткрыто или всего лишь пересказано Посидонием — установить сейчас трудно, но именно в изложении Посидония это открытие приобрело важное мировоззренческое значение, поскольку было расценено как опровержение
189^Домн Джон(1600).
идеи пустоты. В отличие от современных представлений , в представлениях древних греков вакуум был абсолютным и распространение возбуждения через него считалось невозможным.
Заметных успехов достигла биология. «Божественный оратор» — Теофраст — заложил основы ботаники как науки. Он описал более пяти тысяч растений. Александрийские ученые внесли значительный вклад в анатомию. Герофил Халкедонский открыл нервную систему и фактически установил наличие у человека кровообращения задолго до Гарвея. Эра- стистрат из Иулиса обнаружил, если пользоваться современной терминологией, различие между афферентными и эфферентными нервными волокнами.
Эвдем с Родоса исследовал историю науки. Андроник Родосский упорядочил и издал все сохранившиеся до его времени труды Аристотеля. Теофраст написал первое в истории театрального искусства руководство для актеров с элементами психологического анализа — книгу «Характеры».
Однако первое место в научной мысли эллинистического периода принадлежит точным наукам. Синтезом математических знаний древнего мира и фундаментом дальнейшего развития математики явились «Начала» Евклида, который, по образному выражению Эдны Винсента Милле, первым показал нам красоту в пустоте [578]θ∖ Математические работы Архимеда настолько опередили свое время, что смогли быть правильно оценены только в эпоху создания дифференциального и интегрального исчислений. Им же были заложены основы математической физики и механики, как науки. Сочинение
Аполлония Пергского о конических сечениях оказало огромное влияние на развитие науки Нового времени — астрономии, механики, оптики; из его положений исходили Декарт и Ферма при создании аналитической геометрии. Гиппарх создал сферическую тригонометрию и показал, что эксцентрические круги и эпициклы эквивалентны с точки зрения описания небесных движений. Основатель Новой (третьей) Платоновской академии Карнеад из Ки- рены разработал пробабелизм — определенную версию теории вероятности. Евдокс Книдский впервые дал общую теорию пропорций.
Если наука — нечто большее, нежели собирание фактов, если она не просто позитивная сумма знаний, приведенная в систему, если она не просто произвольный анализ и случайный эмпиризм, а синтез, если она не просто пассивная регистрация событий и явлений, а творческая активность, — тогда без сомнения мы можем согласиться с Джорджем Сартоном в том, что древняя Греция была ее колыбелью [579]\ но от себя добавим, что с периода эллинизма начинается ее младенчество.
В этот же период, как пока не ясное предчувствие роли человечества в Биос, возникли в идиллиях Феокрита мотивы единства природы и ее радетеля. Они еще отзовутся в идиллиях Биона и Мосха, обретут совершенство формы в «Буколиках» Вергилия, достигнут благородной силы в поэзии Гёте, сольются с социально-критическими мотивами в идиллиях Иоганна Фосса, очаруют Россию стихами Жуковского, Дельвига, Майкова... Так и XXI век — век поиска «Великого Быть Может» —
получил блаженное наследство — Чужих певцов блуждающие сны [580]^.
В период эллинизма этика стоицизма, в котором глубоко укоренилась идея органической связи личности и человечества, идея всеобщего братства, проникает в хижины рабов и дворцы императоров; она не знает национальных границ. Аскетический стоицизм с его суровыми нравственными нормами, одинаковыми для эллина и варвара, раба и свободного, получает такое широкое распространение, какого до него не знала ни одна философская система. Никогда еще прежде принцип братства всего человечества не был высказан столь ясно, энергично и убедительно.
Таким был эллинизм — бутон великого кануна. Пройдет немного лет, умрет великий Пан и заповедь из Ветхого Завета: «Люби ближнего твоего, как самого себя»[581]∖ встав рядом с заповедью первой и наибольшей [582]∖ озарит кратчайший путь к единству личности и человечества. Иной путь — долгий путь неисчислимых страданий.