§ 2. Первоначальное понимание сущности и её свойств. Материя как сущность

Итак, то в реальности, что соответствует «преимущественному» подле­жащему нашей речи, что является только носителем свойств и никогда не может быть свойством другого подлежащего, - это он называет сущностью².

Между тем, вопрос о сущности и сказуемых не так прост, каким может показаться на первый взгляд. Его сложность обнаруживается уже в том, что

¹Автор исходит из предположения о том, что представление Аристотеля о сущности менялось. Только этим можно объяснить то обстоятельство, что некоторые сквозные понятия определяются Аристотелем по-разному в «Категориях», в разных книгах «Метафизики». Если этого обстоятельства не учитывать, то можно ставить иод сомнение авторство, например «Категорий» (MerlanPh. Beitrage zur Geschichte der antiken Platonismus. I. Zur Erkliirung der dem Aristoteles zugeschriebenen Kategorienschriften II Philologus, 1934, Bd. 89, H. 1). На наш взгляд, более сбалансированной представляется точка зрения Бертляйна, ко­торый считает, что в «Категориях» излагается концепция молодого Аристотеля, частично принимающего и частично модифицирующего платоно-академические учения (BarthleinК. ZurEntstehungderaristoteli-schenSubstanz-Akzidenz-LehreIIArch. Gesch. Phil., 1968, Bd. 50, H.3, S. 250).

' A.HЧанышев критериями сущности считает 1) познаваемость в понятии и 2) способность к отдельному существованию {Чанышев А.Н. Аристотель. М., 1987. С.36). ³ Аристотель. Категории 1028а 21—31.

346 Аристотель оказывается вынужденным говорить не об одном виде сущно­стей, а о двух. В «Категориях» речь идет и о сущности в самом основном, первичном и безусловном смысле, каковой является та, которая не сказывает­ся ни о каком подлежащем и не находится ни в каком подлежащем¹, и о вто­рых сущностях - видах и родах², к которым принадлежат первичные сущно-сти .

Первая сущность, по мысли Аристотеля, это всегда «определенное не­что», существующее само по себе, отдельно и безусловно. Быть определен­ным нечто — признак только первых сущностей, состоящий в том, чтобы быть единичным и одним по числу. Даже вторые сущности - виды и роды -не являются определенными нечто, поскольку они сказываются о многих подлежащих⁵. В «Категориях» о них сказано, что они означают скорее некое качество, поскольку подлежащее множественно, виды же и роды сказываются о многом . Правда, Аристотель стремится подчеркнуть, что вторые сущности обозначают не просто качество, а качество сущности⁷, т.е. придают сущности такую качественную определенность, благодаря которой сущность есть сущ­ность⁸.

См.: Аристотель. Категории 2 а 13-14.

² Виды в большей мерс сущности, чем роды, поскольку роды сказываются о видах, а виды о родах не сказываются; виды есть подлежащее для родов (см.: Аристотель. Категории 2 b19-20).

³ См.: Аристотель. Категории 2 а 14-16.

⁴ См.: Аристотель. Категории 2 b29-31.

См.: Аристотель. Категории 3 b15-17. В «Метафизике» Аристотель говорит, что свойственное всем, всегда означает не определенное нечто, а какое-то качество (см.: Аристотель. Метафизика 1003 а 7-9). Если то, что сказывается о многом, признать определенным нечто и единым, то реальное единичное жи­вое существо, положим, Сократ, будет совокупностью столь же реальных и единичных, как и сам Со­крат, живых существ - и его самого, и «человека», и «живого существа» (см.: Аристотель. Метафизика 1003 а 9-11).

⁶ См.: Аристотель. Категории 3 b15-17.

⁷ См.: Аристотель. Категории 3 b20.

⁸ Сущности вторые нарушают в определенной степени единообразие критериев и вносят некоторую не­ стройность в рассуждения.

347

Можно пока оставить в покое сущности вторые и обратиться к первым. По мысли Аристотеля, в них, как единичных вещах, есть одно очень важное свойство — им ничего не противоположно¹. Противоположение характерно не для сущностей, а для их свойств, и то не для всех, каковым, к примеру, яв­ляется количество: последнему ничто не противоположно, в том числе ему не противоположно и качество².

Главная особенность сущности, полагал Аристотель, состоит в том, что она, будучи тождественной, одной по числу и не являясь противоположно-стью, способна принимать противоположности . Ничто другое, что не есть сущность, к этому не способно. К примеру, один и тот же по числу цвет не может быть белым и черным, одно и то же действие, одно по числу, не может быть плохим и хорошим⁴. При появлении одной противоположности другая её противоположность просто уходит, правда, она не исчезает совсем, а поки­дает то, в чем она прежде находилась - сущность - и откуда её вытесняет

лежащими, по крайней мере, на первых порах), то получается, что бытие подлежащим не является необ­ходимым критерием бытия чего-нибудь сущностью. По крайней мере, быть сущностью может и то, что не является «последним» подлежащим, что не по необходимости есть подлежащее, но чему всего лишь случается находиться в положении подлежащего.

На первых порах Аристотель, видимо, не придавал существенного значения указанному обстоятельст­ву. Создается впечатление, что на начальных ступенях разработки Аристотелем своего учения его трак­товка вида и рода как сущностей, пусть даже второго порядка, представляла собой некоторое движение по инерции, не вполне продуманное внешнее включение в структуру нового подхода старого, оставшего­ся в наследство от раннего платонизма, понимания идей как гипостазированных понятий. Но вполне можно предположить, что по мере развития его учения взгляды Аристотеля на статус вида и рода как сущностей претерпели определенное изменение. В более ранних работах, к примеру, в трактате «Катего­рии», не содержится каких-либо признаков того, что вид и род действительно единичны и сами могут быть последними подлежащими. Здесь Аристотель занимает преимущественно, скажем, формально­логическую позицию, не позволяющую во всей полноте раскрыть потенциал вида и рода, и относится к ним все-таки как к свойствам. Но в тех местах «Метафизики», которые можно отнести к более поздним сочинениям, произошла некая трансформация вида из сущности но причастности в полноценную сущ­ность.

¹ См.: Аристотель. Категории 3 b24-25.

² О роли противоположностей в досократовской философии см.: Чанышев А.Н. Италийская философия. М., 1975; Lloyd G.E.R. Polarity and Analogy: Two Types of Argumentation in Early Greek Thought . Cam­ bridge, 1966.

³ См.: Аристотель. Категории 4 a10-12.

⁴ См.: Аристотель. Категории 4 а 14-16.

348 другая её противоположность¹. К примеру, болезнь не может принять в себя здоровье и, наоборот; они скорее вытесняют друг друга из сущности - тела, борясь за обладание им.

Указанные свойства сущности - единичность, свобода от противополо­жения чему-либо, способность быть носителем противоположностей, Ари­стотель намеревается использовать при объяснении тех трудностей, с кото­рыми столкнулась прежняя философия - как «физика», так и академическая школа. Ему представлялось, что предложенная им модель сущности позволит непротиворечиво решить многие проблемы, связанные прежде всего с воз­никновением сложных сущностей и единством умозрительного и чувственно воспринимаемого.

Опыт свидетельствует, что некоторые сущности, т.е. единичные вещи, возникают и гибнут, что указывает на их сложный характер и составленность из определенных начал. Раз сущность возникает и меняется, она оказывается поставленной в зависимость от того, из чего она сложена. Поэтому, нельзя постичь сущность, не разобравшись с её началами. «Если первое - сущность, - говорит Аристотель, - то философ должен знать начала и причины сущно­стей»². От этих начал зависят свойства сущности - быть единичной вещью и носителем противоположностей. Какие-то начала «ответственны» за то, что­бы сущность была способной «нести» противоположности, какие-то - за сами эти противоположности. Иначе говоря, те или иные начала должны привно­сить в сущность то, к чему они сами способны.

В вопросе о началах и причинах сущности взгляды Аристотеля, по-видимому, развивались, хотя это и не слишком бросается в глаза.

Начал, полагал Аристотель, не следует допускать бесконечное множест­во, такое допущение сделает познание невозможным. Но, с другой стороны,

¹Эта мысль есть повторение платоновской (см, например: Платон. Федон 103 Ь—105). ¹ Аристотель. Метафизика 1003b16—18.

349 их должно быть, по крайней мере, больше одного, ибо из одного нельзя вы­вести того, что могло бы отличаться от одного; если же кроме одного допус­тить еще что-то, то оно в определенном отношении окажется противополож­ным одному, а противоположностей должно быть, по меньшей мере, две. Но и двух противоположностей будет недостаточно, ибо, по мысли Аристотеля, противоположности не в состоянии непосредственно друг с другом взаимо­действовать, нуждаясь для этого в посреднике¹. Рассуждение должно допус­тить еще одно начало, которое свободно от противоположения; оно обяза­тельно должно быть свободным от того, чтобы быть противоположностью чему-то, ибо иначе и оно требовало бы посредника для своего взаимодейст­вия со своей противоположностью; а если и очередной посредник понимается как имеющий нечто, противоположное себе, то такое движение окажется бес­конечным, оно будет равносильно допущению бесконечности начал.

Третье, не имеющее противоположения, начало требуется еще по одной причине. Противоположности не могут рассматриваться в качестве действи­тельного первоначала, поскольку они, как полагал Аристотель, суть то, что сказывается о подлежащем, но сами подлежащим не являются. Поэтому важ­нейший признак сущности - быть подлежащим - последняя получает не от противоположностей. Начало должно быть именно началом, т.е. должно быть первым, и не являющимся сказуемым, оно должно быть именно подлежащим для того, чтобы быть первоначалом. Если бы ни одно из начал сущности не было бы подлежащим, то невозможно было бы понять, откуда свойство «быть подлежащим» появляется в сущности. Сколько бы ни было начал, одно из них обязательно должно быть подлежащим, ибо если бы ни одно из начал не было бы подлежащим, то не-сущности (сказуемые, свойства) были бы «первее» сущностей, что представляется неверным с позиции аристотелев-ского мышления . Поэтому Аристотелю казалось, что хотя бы одно из начал сущности должно быть подлежащим, определенным нечто и сущностью.

¹ См. об этом рассуждения Аристотеля: Аристотель. Физика 189 а 11-27.

² См.: Аристотель. Физика 189 а 27-35. Этому методологическому принципу, предложенному еще Пла­ тоном, Аристотель был верен не только в более или менее ранние периоды своего творчества, например, во время написания «Физики», но и в пору зрелости, когда он писал VII-ГХ книги «Метафизики». К при­ меру, в VIIкниге он так говорит о том, что сущность не может быть составленной из не-сущностей: «не-

350

Предпринятые рассуждения показывают, что, по крайней мере по виду, начал сложной сущности может быть только три: во-первых, это противопо­ложности, коих должно быть две и одна из которых придает вещи какую-то определенность (например, телу - здоровье), а другая представляет собой её отрицание, или лишенность (например, болезнь); во-вторых, это носитель противоположностей, получивший название материи. Отвлекаясь от того, ка­ким многообразным может быть конкретное содержание противоположно­стей, он сводит их к двум универсальным, одну из которых назвал эйдосом (формой), другую - лишенностью (отєрєак;). Третье начало получило назва­ние материи как носителя эйдоса и лишенности.

Если какая-то определенность, например качественная, и её лишенность не могут рассматриваться как начала того, что именно делает сущность под­лежащим, поскольку сами они суть всего лишь сказуемое, то на роль такого начала сохраняются претензии только носителя противоположностей, како­вым, как уже говорилось, оказывается материя.

Прежде всего под материей понимается то, из чего как из материала воз­никает вещь, и что сохраняется в вещи вплоть до её разрушения, невзирая на то, что между возникновением и гибелью данной вещи этот её материал ис­пытывает многочисленные изменения. «Ведь при всех противоположных друг другу изменениях, - замечает Аристотель, - имеется их субстрат»¹. А таково то, «что теперь возникает, а затем уничтожается и что теперь есть субстрат как определенное нечто, а затем есть субстрат в смысле лишен-ности» . В возникающей сущности какая-то «часть необходимо должна уже быть, и именно материя есть такая часть, она находится в возникающем, и она становится [чем-то определенным]»³.

Материя должна быть такой, чтобы быть в состоянии принять в себя оп­ределенность возникающей вещи или её состояния; но именно потому, что

возможно и нелепо, чтобы определенное нечто и сущность, если они состоят из частей, состояли не из сущностей и определенного нечто, а из качества: иначе не-сущность и качество были бы первее сущности и определенного нечто. А это невозможно, так как ни по определению, ни по времени, ни по возникновению свойства не могут быть первее сущности; иначе они существовали бы отдельно» (Ари­стотель. Метафизика 1038 b24-28).

¹ Аристотель. Метафизика 1042 а 33-34.

² Аристотель. Метафизика 1042 b1-3.

³ Аристотель. Метафизика 1032 b33-1033 а.

351 материя не есть сама оформленная вещь, а только её возможность (т.е. может приобрести оформленность, а может и не приобрести её), она в состоянии быть возможностью не только формы, но и её лишенности. Все сложное и возникающее — естественным путем или через искусство, — имеет, по мыс­ли Аристотеля, материю, являющуюся возможностью, ибо каждое возни­кающее может появиться, а может и не появиться, равно как и то, из чего происходит возникновение, может стать чем-то, а может и не стать; вот эта возможность и есть у каждой вещи материя '.

Нужно сказать, что понимание того, что возникающие вещи должны по­являться из чего-то, и тождественного им, и отличного от них, как из своего материала, является одним из самых ранних из тех, с которыми стала иметь дело философия, ищущая начало всего сущего. По крайней мере, когда речь заходит о «младших физиках», современных им пифагорейцах и Платоне, приходится констатировать, что они использовали это понятие, хоть и без специального терминологического обозначения в большинстве случаев. В до-аристотелевской трактовке материя была единой и общей для всех единич­ных вещей. Хотя «младшие физики», пифагорейцы и Платон расходились в трактовке определенности единого материала, они признавали необходимость материала, общего для всех вещей.

Аристотель не может без реформирования заимствовать это понятие из предшествующей традиции, поскольку оно не соответствует его представле­нию о сущности. Он не отбрасывает его полностью, но вносит такие добавле­ния, которые сделали бы понятие материи пригодным для того, чтобы быть началом сущности. Индивидуализация сущности подвигла Аристотеля инди­видуализировать и начала сущностей², прежде всего материю. В чем-то ведь следовало усмотреть начала единичности вещи. Если и материю вслед за про­тивоположностями не считать подлежащим, то окажется непонятным, откуда в сущности берутся свойства подлежащего, если, конечно, не мириться с предположением, что нечто появляется из своего небытия, а сущность - из

'Там же, 1032а 19—21.

" Единичная вещь может быть произведена единичной же причиной, тогда как общее производится об­щей причиной; общее не может произвести единичного, а единичное не может произвести общего.

352 не-сущности. В свою очередь, чтобы быть подлежащим, материя должна по­ниматься как нечто единичное. Это весьма важное методологическое требова­ние, предполагающее, что понятие «материя» не отождествляется с каким-то универсальным и в то же время определенным веществом — единой материей для всех возникающих вещей, будь то огонь, вода, платоновские треугольни­ки или что бы то ни было в этом смысле. «Эти философы полагают, - замеча­ет Аристотель о платониках, - что из одной материи происходит многое, а эйдос рождает нечто только один раз, между тем совершенно очевидно, что из одной материи получается один стол, а тот, кто привносит эйдос, будучи один, производит много [столов]» . Материя, таким образом, не есть некое единое протовещество, являющееся материалом для всех возникших вещей. Её единичный характер состоит в том, что для каждой возникающей вещи имеется своя единичная, неповторяющаяся материя. Эта вот вещь возникла из именно вот этого материала: этот дом — из вот этих именно кирпичей, этот кувшин - из вот этой глины. Из другой материи получится иная вещь. Вещи, имеющие одну форму, отличаются именно своей материей, именно она инди­видуализирует их. Только так понимаемая материя может быть последним подлежащим, и только благодаря такой материи сущность есть некая единич­ность, которая уже ни о чем другом не сказывается.

При этом Аристотель не отрицал и того обстоятельства, что есть что-то общее (и потому - единое) в материи, из которой создаются одного вида ве­щи, например, имеется нечто единое в кирпичах как материи для строений, в глине как материи для керамической посуды и т.д. Имеется и более общая материя, в роли которой может выступать, положим, вода или земля. Но если даже все происходит из одного и того же первоначала, говорит Аристотель, тем не менее, каждая вещь имеет некоторую свойственную лишь ей мате­рию².

Для усиления эффекта единичности материи Аристотель считает воз­можным назвать её «определенным нечто», что, как уже говорилось, свойст-

¹ Аристотель. Метафизика 988 а 1-4.

² См.: Аристотель. Метафизика 1044 а 16-19. Понятие материи объективно поляризуется, её полюсами оказываются то, что Аристотель обозначил как первую и вторую (последнюю) материи.

353 венно сущностям, и что он первоначально отказался усматривать в виде и в роде. Так, в XIIкниге «Метафизики» Аристотель, называет материю сущно-стью и определенным нечто, добавив при этом, что она есть определенное нечто не через «сращенность», что свойственно вещи, в которой материал объединен эйдосом, а по внешней видимости, через соприкосновение¹. Дос­таточно очевидно, что считать определенным нечто (т.е. единичной по числу вещью) то, что представляет собой в беспорядке разбросанные вещи, которые кому-то только кажутся² могущими находиться в какой-то связи друг с дру­гом и стать материалом для другой вещи, - считать это беспорядочное мно­жество «определенным нечто» - значит закрывать глаза на сильнейшую на­тяжку. Аристотель и закрывает глаза, поскольку ему совершенно необходимо продемонстрировать материю как сущность, а для этого он должен предста­вить её как именно определенное нечто, без чего сущности просто нет: ведь «невозможно и нелепо, чтобы определенное нечто и сущность, если они со­стоят из частей, состояли не из сущностей и определенного нечто»³.

Сказанное выше о материи свидетельствует, что она в состоянии пони­маться как нечто сугубо единичное, вполне могущее быть последним, кото­рое при этом есть определенное нечто, ничему не противоположный носитель противоположностей. Все это должно подтверждать её сущностность. Уси­лить эти аргументы можно еще тем, что материя есть только у сущностей, да и то лишь у тех, которые возникают и уничтожаются, т.е. у сложных, прежде всего чувственно воспринимаемых сущностей. Нет материи у того, что не есть сущность⁴, например, у качества, количества и т.п.

Очевидно, что логика аристотелевских рассуждений о единичности ма­терии и о сближении ее с сущностью находится в соответствии с методологи­ческим требованием, сформулированным еще в элейской школе: нечто не

¹ См.: Аристотель. Метафизика 1070 а 8-11.

² Кажутся, потому что Аристотель сам говорит, что материя есть определенное нечто «по внешней види­ мости».

³ Аристотель. Метафизика 1038 b24—26. Когда Аристотель работал над соответствующим местом из «Метафизики», он, видимо, еще не рассматривал материю как противоположность действительности. Он, вероятно, мирился с указанной очевидной несуразностью трактовки материи как «определенного нечто» до тех пор, пока не отказался от понимания материи в качестве свободного от противоположения носителя противоположностей и не стал смотреть на неё сквозь призму категорий возможности и дейст­ вительности, что произошло далеко не сразу.

⁴ См.: Аристотель. Метафизика 1044 b8-Ю.

354 может возникнуть из своего небытия. Мыслитель старается «уйти» от «скач­ка», которого избегал и Платон, и стремится построить рассуждения таким образом, чтобы сохранить непрерывность следования сущностного содержа­ния из его начал.

Между тем непрерывность в отношениях возникающей сущности и её начал все-таки не соблюдается полностью, если держаться описанной выше позиции. Её недостаток можно усмотреть в трактовке статуса эйдоса (фор­мы), согласно которой Аристотель в течение какого-то времени понимал его (эйдос) именно как сказуемое - как общее свойство. Любое же общее свойст­во не в состоянии быть последним подлежащим и обречено быть сказуемым. В этом и состояла проблема - эйдос, участвующий в построении сложной сущности, не признавался Аристотелем полноценной сущностью¹, а был все­го лишь сказуемым - общим для многих вещей свойством. Выходило, что од­ним из начал сущности оказывалась не-сущность, которая тем самым свиде­тельствовала о своей первичности по отношению к сущности, пусть даже и сложной. Это положение противоречило той аристотелевской установке, со­гласно которой именно сущность первична по бытию в сравнении со всем тем, что о ней сказывается.

Впрочем, вероятно, и можно было бы смириться с тем, что сложная сущ­ность складывается из сущности (материи) и не-сущности (свойства) - ведь материя все-таки сущность; можно было бы допустить, что достаточно и её

¹Да, Аристотель виды и роды называл сущностями, но вторыми. А что значит быть второй сущностью, и почему они не первая сущность? Конечно, дело автора называть что ему хочется так, как ему хочется, как это бывает в обыденном сознании. Но философ, в отличие от последнего, должен обосновать свое решение. Если философ находит критерий для отличия сущности от не-сущности (например, быть по­следним подлежащим), то все, что не удовлетворяет этому критерию, должно быть перенесено в разряд не-сущностей. Если эйдос сказывается о чем-то - о материале, или если он сказывается о многих вещах, то он не есть подлежащее, он сказуемое — всего лишь свойство. Вторая сущность - это такая сущность, которая есть также и не-сущность, в которой есть пусть даже и чуть-чуть от не-сущности, но уже это делает её не-сущностыо. Конечно, можно назвать эйдос и второй сущностью, но если он не первая сущ­ность, если он не подлежащее, то он сущность только но названию — сущность, которая есть также и не­сущность, или не-сущность, имеющая вид сущности, кажущаяся таковой, функционирующая в её роли. Кстати, Аристотель, видимо, с самого начала понимал, что эйдос «выявляет» (определяет) подлежащее, т.е. в известной мере делает подлежащее подлежащим; именно за это он присвоил эйдосу и роду статус второй сущности (См.: Аристотель. Категории 2 b29-31). Признать эйдос первой сущностью Аристоте­лю не позволяло то, что эйдос обладает признаками общности, что немедленно переводило его на уро­вень свойств и сказуемого. Между тем, только единичное могло претендовать на статус подлежащего и настоящей, полноценной сущности.

355 одной¹. Но тотчас перед мыслью встает вопрос о том, как общее свойство может способствовать преобразованию материала в сложную сущность, как оно вносит свою лепту?

Это та же самая сложность, с которой столкнулся и Платон. Глава Ака­демии, толкуя идеи по образцу чистых значений слов, не мог вразумительно объяснить, как такие идеи могли бы стать причинами вполне реального (а не только мысленного) возникновения чувственно воспринимаемых вещей. По-видимому, эта сложность подвигла его обратиться к деятельности и по ее об­разцу строить понимание идеи как сущности и причины генезиса вещей. Со­вершенно очевидно, что Аристотель столкнулся с такой же проблемой: он должен был объяснить, как общее свойство могло стать причиной превраще­ния материи в единичную сущность. По духу рассуждений Аристотеля, об­щее не могло произвести что-то сугубо единичное, свойство не могло произ­вести своего носителя, без которого оно и существовать-то не способно, а сказуемое не в состоянии произвести подлежащее, не нарушая при этом ме­тодологического требования, согласно которому невозможно, чтобы что-то возникало из своего небытия. Как и Платон, он должен был показать вид или род в качестве реальных причин, реально превращающих материал в слож­ную сущность.

Очевидно, что логическая ситуация не дает большого простора для ма­невра: можно сохранить уже сложившуюся позицию, не обращая внимания на некоторую её непоследовательность, но можно попытаться ее устранить, и даже понятно в общих чертах, как это можно было бы сделать. Очевидно, что шаги, направленные к исправлению сложившейся ситуации, должны быть связаны, во-первых, с изменением статуса эйдоса (формы) и с переводом её на уровень «полноценной» (первой) сущности, чтобы сущность не возникала из не-сущностей и не совершала «скачка», появляясь из своего небытия; во-

¹По правде сказать, эта позиция вес равно была неустойчивой. Действительно, если сложная сущность получает свои свойства от собственных начал, если при этом от материи она получает свойство «быть подлежащим», то от так называемой формы она должна получить свойство «быть сказуемым», раз уж определенность формы и лишенность суть сказуемые. Это должно было бы означать, что сложная еди­ничная сущность в одних случаях должна была «использоваться» в речи как подлежащее, а в других -как сказуемое, что невозможно при правильном построении речи и что указывает на необходимость и форме придать статус подлежащего.

356 вторых же, эйдос должен быть показан как реально причиняющий, как вно­сящий определенность в материю не только грамматически, но прежде всего бытийно. Можно даже предположить, в каком направлении было бы «естест­венно» двигаться мысли для того, чтобы эйдосу придать статус сущности и причины. Ясно, что он должен стать единичным, свободным от признаков общности и не могущим сказываться о многом; ясно также, что эйдосу долж­на быть сообщена способность не только грамматического сказывания, но и вполне реального.

Признание эйдоса единичной, реально действующей вещью, не сказы­вающейся о многом, но зато реально сказывающейся об одном, не могло, в свою очередь, не затронуть и представлений о критериях сущности (т.е. о месте подлежащего и сказуемого), о статусах материи и эйдоса. Более того, указанная проблема не может не поставить исследователя перед фактом, что речь и сфера вещей (как чувственно воспринимаемых, так и умозрительных), хоть и тождественны в чем-то, но все же и различны. И «кальковый» перенос грамматических форм на реальные вещи может произвести теоретические и методологические проблемы.

Рассуждений такого рода у Аристотеля не найти. Однако конфликт, по­добный только что описанному, был неизбежным для первоначально приня­той аристотелевской позиции. Нам не известно, какие рассуждения Аристо­тель предпринимал для преодоления возникшей сложности, но шаги, которые он предпринял, точнее, понятия, которые он ввел, с высокой степенью веро­ятности можно рассматривать как свидетельства в пользу того, что он увидел обозначенную выше проблему, и что введенными понятиями надеялся ре­шить именно ее.

Дать общую характеристику аристотелевского образа мышления и его исследовательской ориентированности при разработке описанного здесь представления о сущности и ее началах довольно сложно. Здесь важно не его стремление индивидуализировать сущность, а эйдосам придать статус всего лишь несамостоятельных свойств. Более важной является его интерпретация начал сущности и способ их взаимосвязи. Несмотря на то, что Аристотель

357 стремится представить материю единичной вещью, он не выходит за пределы «стихийной» парадигмы. Прежде всего это заметно по характеру взаимоот­ношения между началами. Определенность и ее лишенность, хотя и объявля­ются противоположностями, понимаются довольно самостоятельными, не­смотря на связь, неизбежную для противоположностей. Отношения между ними больше внешние, чем внутренние: они не в состоянии переходить друг в друга, им свойственно «выталкивание» друг друга из состояния обладания материалом-носителем, какое обычно для внешне соотносящихся вещей.

Связь противоположностей с носителем еще более очевидно внешняя и, следовательно, строго говоря, они безразличны друг к другу¹. Между опреде­ленностью и ее лишенностью есть хотя бы видимость внутренней связи, как между противоположностями, а носителю нет противоположностей вообще. Любое соединение материала с какой-либо определенностью и лишенностью является внешним для него и очень часто случайным.

Наконец, сам материал хотя и провозглашается единичной вещью, но на самом деле он является таковым лишь по внешней видимости. За пределами такой видимости он может быть совокупностью безразличных друг к другу, самостоятельных вещей. Словом, аристотелевская трактовка сущности и ее начал, по всей видимости, произведена преимущественно рассудочным мыш­лением и в целом не выходит за пределы «физической» исследовательской программы. Между тем уже на этой ступени осмысления Аристотелем про­блем начал имеется то, что не позволяет характеризовать его мышление как исключительно «физическое». Речь, например, должна идти о том, что уже здесь мыслитель не использует качественно-количественной методологии.

Стоя на позициях указанной исследовательской установки, Аристотель столкнулся с проблемой: его понятийный аппарат пришел в противоречие в базовыми теоретическими и методологическими принципами. Под напором теоретического положения о том, что сущность первична во всех смыслах, и методологического требования о том, чтобы нечто не возникало из своего не-

¹Ясно, что, например, такие противоположности, как здоровье и болезнь не безразличны носителю, но на этом этапе эволюции аристотелевской мысли это обстоятельство не имело никакого понятийного вы­ражения.

358 бытия, Аристотель вынужден оставить свою первоначальную рассудочную, «физическую» позицию и привести понятийный аппарат в соответствие с указанными принципами. Это движение приведет его к отдалению от рассу­дочного мышления и выходу за границы «физической» исследовательской программы.