§ 1. Предпосылки философии Аристотеля

Философская позиция Аристотеля формировалась в острой в полемиче­ском отношении среде Академии, где сошлись как минимум две в определен­ном смысле взаимоисключающие исследовательские установки, одна из ко­торых воспроизводила логику «физического» (пифагорейского) мышления, тогда как другая имела своим ядром «деятельностную» парадигму.

Платон так и не смог полностью реализовать в своей деятельности принципы «метафизикой» исследо­вательской программы. Его учение о всеобщем для физической реальности материале осталось натурфи­лософским (пифагорейским). «Физика» должна была бы преобразоваться, будучи втянутой в орбиту «метафизического» мышления, она должна была бы строиться но «метафизическим» законам (т.е. с при­менением к природным явлениям не только материальных и движущих, но также формальных и целевых причин), однако у Платона этого не произошло. «Метафизическая» установка не стала у Платона после­довательно проведенным принципом, полностью подчиняющим себе любые сферы, в том числе и физи­ческие явления. Отстаивая атомистический характер «прото-вещества», Платон оказался не в состоянии полностью преодолеть дуализм «деятельностного» и «стихийного» исследовательских принципов, не смог показать целесообразных связей между материалом и тем, что входит в состав живого существа по­мимо материала. Плоскостные треугольники сохранили свою независимость от целевой и формальной причин и не позволили Платону построить до конца целостную модель мироздания. Атомистическая модель материн не позволоила мыслителю построить внутренние связи между всеми началами, в силу чего его позиция может быть понята в качестве не вполне последовательной.

²Работы В. Йегера показали на примере «Метафизики» и этических сочинений, что эти трактаты Ари­стотеля вовсе не были книгами, создававшимися сразу в том виде, в котором они дошли до современного читателя. Тексты указанных сочинений отражают эволюцию аристотелевских взглядов (JaegerW. Stu-dienzurEntwicklungsgeschichtederMetaphysikdesAristoteles. Berlin, 1912; Jaeger W. Aristoteles: Grundle-gung einer Geschichte seiner Entwicklung, 2. Aufl., Berlin, 1955; см. также: Лосев А.Ф. Критика платонизма у Аристотеля. М., 1930).

332 ля совпадала с позицией Платона, когда последний всецело придерживался способа рассуждений, близкого к пифагорейскому¹. Вероятно, в этот период Аристотелем были написаны вполне «проплатоновские» диалоги «Протреп-тик» и «Евдем, или О душе». Как показали исследования «Протрептика», Аристотель во время его написания разделял принципы пифагорейской ис­следовательской программы². Здесь особенно важны рассуждения Аристоте­ля об элементах, отношение между которыми таково, что предшествующий из них существеннее последующего. В качестве таковых элементов названы числа, линии и тела. Это как раз те элементы и тот характер рассуждения, ко­торый вполне соответствует пифагорейскому («физическому») духу и кото­рый позднее Аристотель подверг критике.

Диалог «Евдем» в той или иной степени воспроизводит проблематику платоновского «Федона» и имеет предметом обсуждения проблему бессмер­тия души и её переселения. Но здесь он интересен не столько своим подража­нием Платону, сколько тем, что душу Аристотель (тоже вслед за Платоном) отказывается считать гармонией тех элементов, из которых составлено тело. Он повторяет мысль Платона о том, что душа есть некая сущность, свойством которой может быть признана гармония, но не наоборот. Это положение об­наруживает определенную оппозицию «физической» (пифагорейской) уста­новке. Ведь если всеобщими элементами считать числа, линии и тому подоб­ное, то душу нельзя и понимать иначе, нежели как гармонию.

¹ Направление эволюции воззрений Аристотеля обычно мало у кого вызывает сомнение. Так, В. Йегер полагал, что мышление Аристотеля развивалось от платонизма к эмпиризму (JaegerW. StudienzurEnt- wicklungsgeschichtederMetaphysikdesAristoteles. Berlin, 1912. S. 75), А. Тейлор согласен с этой тенден­ цией, но разочарован в ней (TalorA.E. Aristotle. N.Y. 1955).

² В этом сочинении Аристотель показывал превосходство математики над другими науками, обосновы­ вая это не только точностью математического метода, но и самих математических объектов (DiiringI. AristoteleGsProtrepticus: AnAttemptofReconstruction. Goteborg, 1961).

333 Уже в ранних книгах «Метафизики» Аристотель весьма критически вы­сказывался о пифагорейском исследовательском подходе. Он признавал, что пифагорейцы стремились давать определения сути вещи, но делали это по­верхностно, формально и противоречиво¹. По-видимому, самым серьезным недостатком пифагорейских рассуждений было то, что из избранных пифаго­рейцами начал - предела, беспредельного и единого, понимаемых отвлечен­но-мысленно, невозможно вывести следствия этих начал - явления физиче­ской реальности. «Они ничего не говорят о том, откуда возникает движение, если (как они считают) в основе лежат только предел и беспредельное, нечетное и четное, и каким образом возникновение и уничтожение или действия несущихся по небу тел возможны без движения и изменения» . Даже если и согласиться с пифагорейски ориентированными мыслителями в том, что указанные начала лежат в основе величины физических вещей, то все равно не ясно, откуда могут взяться из этих начал чисто физические свой­ства вещей, например тяжесть или легкость³.

¹ См.: Аристотель. Метафизика 987 а 15-27.

² Аристотель. Метафизика 990 а 7-10.

³ См.: Аристотель. Метафизика 990 а 10-13.

⁴ См.: Аристотель. Метафизика 990 а 17-18.

⁵ Морроу в общем и целом верно, на наш взгляд, замечает, что Аристотель отверг математический под­ ход Платона (и не только его, и не только математический), поскольку последний, замещая качество ко­ личеством, совершил незаконный переход к другому роду (MorrowCI. R. PlatoDsTheoryofthePrimary Bodiesinthe "Thimaeus" andtheLaterDoctrineofFormsIIArch. Gesch. Phil., 1968, Bd. 50, H. ^lA, S. 23), т.е., в нашей терминологии - совершил «скачок». На большое значение указанного методологического требо-

334

Следует особо подчеркнуть, что Аристотель аналогичные упреки выдви­гал и против иных «физиков». Все «физики», включая пифагорейцев, имели для Аристотеля один и тот же недостаток - они избирали такие начала, из ко­торых невозможно без нарушения последовательности мышления вывести что-нибудь отличное от них. «Что одни вещи бывают, а другие становятся хорошими и прекрасными, - пишет Аристотель, - причиной этого не может, естественно, быть ни огонь, ни земля, ни что-либо другое в этом роде, да так они и не думали; но столь же неверно было бы предоставлять такое дело слу­чаю и простому стечению обстоятельств»¹.

Высказанные соображения относительно недостатков пифагорейского и в целом «физического» образа мышления свидетельствуют, что Аристотель усомнился в правильности «физической» (пифагорейской) исследовательской

вания — не может нечто появиться из своего полного небытия — в философии Аристотеля указывает так­же и С. Самбурский (SamburskyS. ThePhysicalWorldoftheLateAntiquity. L., 1962. S. 34).

¹ Аристотель. Метафизика 984 b11-15.

² Аристотель. Метафизика 984 b15-17.

335 установки (программы). Можно с полной уверенностью утверждать, что он порывает с пифагорейским, а вместе с тем и с «физическим» образом мысли. Существенной для него в связи этим становится проблема возникновения че­го-либо из начал. Он хочет понять, как, не нарушая законов логики, объяс­нить феномен возникновения: как поступить, чтобы присутствующие в явле­ниях свойства (например, благое и прекрасное), не могущие быть результатом простого сложения отличных от них элементов (стечения обстоятельств и т.п.), не возникали бы из ничего, чтобы в началах (на причинном уровне) уже было то же самое, что появлялось бы и в явлениях; лишь в этом случае можно было бы не допустить «скачка».

К натурфилософским проблемам добавлялись платонические. Самой су­щественной и самой трудной из них была, пожалуй, проблема отношения идей и вещей, которая ставила исследователя перед дилеммой: либо признать идеи самостоятельными и существующими вне чувственно воспринимаемых вещей, либо же поместить их внутрь вещей. Если идеи поместить в вещи, то идеи, возможно, и смогут претендовать на роль сущностей вещей, но тогда они перестанут быть объектом для отвлеченного мышления, само знание окажется невозможным и не будет в этом мире ничего, что постигалось бы умом², а сам ум покажет себя способностью производить иллюзии. Если же расположить их вне вещей, то у отвлеченного мышления будет, конечно, соб­ственный объект, но при этом идеи не станут сущностями вещей, ибо не мо­жет сущность находиться вне того, сущностью чего она является. Добавим от себя, что непризнание идей сущностями, началами или причинами вещей ве­дет к тому, что идеи, ум и отвлеченное мышление все равно будут отнесены к иллюзорным объектам.

Если же идеи все-таки соединить с вещами, то возникнет необходимость ответить на второй важнейший вопрос, а именно: существуют ли эти идеи

¹ Как известно, в указанной сложной ситуации некоторые из «физиков» предпочли допустить, что по- настоящему возникновения нет, есть только видимость возникновения (например, атомисты). Лишь Анаксагор пошел по пути признания возникновения, но, во избежание противоречий, построил свой тео­ ретический аппарат таким образом, чтобы возможно было показать, что возникает только то, что уже существует.

² См.: Аристотель. Метафизика 999а 25—999Ь 3.

336 подобно единичным вещам — самостоятельно и обособленно — или только в виде неких общностей?

Если эти идеи или что-либо им подобное и в самом деле представляют собой нечто общее (общее свойство), то они не могут считаться сущностями, ибо общее не существует самостоятельно и обособленно от единичных пред­метов и не является, по выражению Аристотеля, определенным нечто; а меж­ду тем именно эти характеристики — самостоятельность, обособленность и бытие «определенным нечто» — и есть важнейшие черты сущности. Далее, если общность считать существенной характеристикой эйдосов и если усмат­ривать наличие эйдосов везде, где есть общность, то эйдосов будет столько, сколько имеется слов в речи. А это значит, что эйдосов окажется гораздо больше, чем единичных чувственно воспринимаемых вещей, ибо не только для каждого рода единичных вещей есть в речи нечто одноименное, но и для каждого даже самого ничтожного и случайного свойства этих вещей имеется «единое во многом» ¹. В этом случае позволительно говорить о том, что су­ществует, например, идея не только человека, но и его несамостоятельных свойств (не существующих без человека и подобных ему вещей) — идея бледности этого человека, его образованности или необразованности, «двуно-гости» и «двурукости», и так до бесконечности. В общем, существуют якобы идеи для всего того, для обозначения чего имеется соответствующее слово (ведь мысль едина не только касательно сущности, но и относительно не­сущностей). Если руководствоваться доводом, согласно которому эйдосы есть для любого «единого во многом», то нужно будет признать, что они должны были бы получаться и для того, чего нет, и для отрицаний. Выходило примерно так, говорит Аристотель, как если бы кто, желая произвести под­счет при меньшем количестве вещей, полагал, что это ему будет не под силу, а увеличив их количество, уверовал, что сосчитает ².

Понимание эйдосов, толкуемых как «единое во многом», причем суще­ствующих обособленно и самостоятельно по отношению к чувственно вос­принимаемым вещам, оказывалось чревато неясностями еще и с другой сто-

¹ Там же, 1078b12—1079а 4.

² См.: Аристотель. Метафизика 1078b34—36.

337 роны. Ведь в этом случае окажется не совсем понятным, как может сохранять свою целостность единое, будучи во многом, разобщенном друг от друга в пространстве и во времени. Если, к примеру, рассуждает Аристотель, «живое существо» и в «лошади», и в «человеке» одно и то же, подобно тому, как ка­ждый из нас един и тождествен самому себе, то каким образом оно будет од­ним в вещах, существующих отдельно, и почему это «живое существо» не будет существовать и отдельно от самого себя?¹ А если все-таки мыслить идеи как самостоятельные и обособленные, тогда их легче представить не на­ходящимися в самих вещах.

Кроме того, недостаток трактовки идей как самостоятельно сущих единств заключается в том, что идеи в этом своем качестве оказались совер­шенно не пригодными для того, чтобы выступить в роли причин чувственно воспринимаемых вещей, как преходящих, так и вечных. Такие идеи не могут быть показаны как причины движения вещей, они ничего не дают ни для их (вещей) познания (они ведь и не сущности этих вещей, иначе они были бы в них), ни для их бытия (раз они не находятся в причастных им вещах)². С дру­гой стороны, отмечает Аристотель, возникать может и то, что с точки зрения платоников не имеет идей, например, дом, кольцо и прочее . Этот далеко не полный перечень сложных в логическом отношении моментов, связанных с появлением учения об идеях, показывает в общих чертах, каким был исход­ный пункт самостоятельной аристотелевской философии. Очевидно, что представленные здесь апории произведены совершенно определенной трак­товкой идей - таким их толкованием, в котором они, по сути, являются всего лишь гипостазированными понятиями. В лучшем случае такая трактовка бес­полезна для теории, в худшем - она просто вредна для неё. От полного фиа­ско учение об идеях могла бы спасти лишь демонстрация идей в качестве ре­альных причин вещей. Выше говорилось о том, что и Платон весьма хорошо понимал указанное обстоятельство, в связи с чем его понимание идеи эволю-

¹ См.: Аристотель. Метафизика 1039а 36—1039b2. — Платон усматривал здесь некоторую сложность и потому специально останавливался на этой проблеме в диалоге «Парменид» (см.: Платон. Парменид 131Ь).

² См.: Аристотель. Метафизика 1079b12—19.

³ См.: Там же, 1080а 1—5.

338 ционировало в сторону сближения её с деятельностью, которая, будучи умо­зрительной, вполне могла выполнять причинные функции по отношению к чувственно воспринимаемым вещам.

К этой мысли активно присоединяется Аристотель, не устающий под­черкивать, что идея должна быть причиной появления и изменения вещи, и что она должна непременно находиться в самой вещи. Только тогда идея сможет показать себя причиной создания вещи, когда она станет находящим­ся в самой материи внутренней ее силой и программой развертывания из этой материи той или иной вещи. Под влиянием ли Платона, или же самостоятель­но Аристотель отказался от «физической» исследовательской программы и счел за благо вслед за Платоном избрать «деятельностную» модель в качестве ядра миропонимания.

Итак, в общих чертах метафизические предпосылки аристотелевской фи­лософии таковы: среди проблем, более всего привлекших внимание Аристо­теля и, вероятно, более иных повлиявших на выработку им собственной по­зиции, выделяются две. Одна из них натурфилософская (в частности, пифаго­рейская), состоявшая в невозможности выведения из простых начал сложно организованных целостностей; другая — элейско-платоническая, связанная с невозможностью определения непосредственного единства чувственно вос­принимаемого и умозрительного. Уразумев невозможность успешно решить указанные проблемы, держась трактовки идей как гипостазированных значе­ний слов, Аристотель изменил свою исследовательскую установку и сделал своим центральным понятием деятельность. Он двигался в одном с Платоном направлении, но делал это иначе¹. Решение обеих вышеуказанных проблем

¹По поводу критического отношения Аристотеля к Платону существует много точек зрения. Некоторые исследователи считают эту критику некорректной, неплодотворной, не решающей трудностей, перед которой стояла платоновская мысль. Пожалуй, наиболее ярко эта линия проводится в фундаментальном труде Чернисса (ChemissН. Aristotle'sCriticismofPlatoandAcademy. Baltimore, 1944. Vol.1). Противопо­ложной оценки придерживался Йсгер {JaegerW. StudienzurEntwicklungsgeschichtederMetaphysikdesAristoteles. Berlin, 1912). Весьма верную, на наш взгляд, позицию занял И. Дюринг, заметивший, что «здоровый феноменологизм» Аристотеля не приводил его к отказу от стремления усовершенствоать и обновить учение Платона (DuringI. AristotelesundplatonischeErbeIIAristotelesindernouerenForschung/ Hrsg. vonP. Moraux. Darmstadt, 1968). Напротив, А. Хруст настаивает на полном отсутствии какой-либо самостоятельности Аристотеля по отношению к Платону (ChroustЛ.Н. AristoteleDsalleged „revolt" againsPlatoIIJ. Hist. Phil., 1973, vol. 11, № 1, p. 91-94). Некоторые исследователи, например, Клегхорн, не хотят даже замечать, что Аристотель отошел от количественных методов философствования, и уже

339 (генезиса вещей и единства умозрительного и чувственно воспринимаемого) имели довольно заметную тенденцию к сближению и, как показала история самого Аристотеля, он предпочел решать их одним способом.

Изложение предпосылок аристотелевской философии было бы непол­ным, если бы из их числа выпала их логическая составляющая, поскольку Аристотель в свою метафизику входил через логику. Он исходил из предпо­ложения о том, что речь укоренена в вещах, что в вещах имеется тот объект, которому она соответствует¹. Структура нашей речи (например, высказыва­ния) соответствует устройству самой вещи .

Речь формируется таким образом, что какое-то свойство мы приписыва­ем тому или иному объекту как принадлежащее или не принадлежащее ему. То, о чем мы высказываемся, названо Аристотелем подлежащим (xmoKsijievov). Им может быть какая-то вещь, мысль, свойство, действие или что-то подобное. То, что мы сказываем о подлежащем, получило название сказуемого, в качестве коего может выступать действие, свойство или со­стояние. Устройство наших высказываний таково, что чтобы ни стояло в по­ложении подлежащего - вещь, свойство, отношение, действие - в границах определенного суждения именно подлежащее становится носителем сказы­ваемых о нем свойств, оно как бы «лежит под» ними. Подлежащее имеет здесь вид существующего самостоятельно, а сказуемое, напротив, не само­стоятельно и существует только в отношении к подлежащему.

Отличительная черта сказуемого заключается в том, что его место в суж­дении всегда занимает такой признак (свойство и т.п.), который обладает свойством общности для многих вещей. Сказуемые, обладающие предельно

тем самым оказался в существенной оппозиции Платону (ClaghornG.S. Aristotle'sCriticismofPlatoDs"Timaeus". Hague, 1954, p. 47).

Другая группа исследователей настаивает на резком разрыве Аристотеля с Платоном. К примеру, Э. Франк делает при этом основной упор на то, что Аристотель отбросил платоновский тезис о трансцен­дентном стстусе существования идей (FrankЕ. TheFundamentalOppositionofPlatoandAristoteleIIAmer. J. Philol., 1940, vol. 61, №242, p. 183).

¹Следует оговориться, что, конечно же, не любая речь адекватно отражает объективное положение дел. Речи, построенные неправильно, с нарушением собственных правил, например софизмы, не объективны, т.е. нарушают тем самым и правила построения самих вещей. Истинной стоит считать речь, построенную но правилам, по которым построен и сам объект. Лишь правильно построенная речь истинна. " А.С. Ахманов верно отмечает, что категории Аристотеля имеют не только логическое, но и онтологиче­ское значение (Ахманов А. С. Логическое учение Аристотеля. М., 1960. С. 163).

340 общими характеристиками, позволяющими им соотноситься с любыми под­лежащими, называются Аристотелем категориями.

Наиболее общий признак, свойственный многим или даже всем вещам, называется родовым, или родом (yevog). Вещи, принадлежащие к одному ро­ду, могут образовывать многочисленные группы, внутри которых все они то­ждественны в каком-то главном для них признаке, но при этом вся группа от­личается от множества других групп однородных вещей. Такой признак, ко­торым вещи одной группы тождественны между собой и которым вся их со­вокупность отличается от множества других однородных вещей, называется видообразующим отличием; если к роду прибавляется такое отличие, то воз­никает вид (єібод).

Правильно построенные отношения между подлежащим и сказуемым в суждении соответствуют фактическому положению дел в отношениях между вещью и её свойствами. Через логико-грамматическую связь между подле­жащим и сказуемым в суждении Аристотель надеялся выйти в сферу самих вещей, которая, он полагал, построена по тем же законам, что и логика¹.

Отыскание «ключа» к пониманию объективной реальности посредством анализа речи не было чем-то принципиально новым - этим же занимался и Платон. Однако если Платон обнаружил идеи, отталкиваясь от содержания значений слов, то Аристотель для прояснения отношений между идеями и чувственно воспринимаемыми вещами пошел путем анализа значений уже целых высказываний . Исходя из представлений об устройстве высказывания,

К.Л. Сергеев и Я.Л. Слинин пишут, что «в "первой философии" Аристотеля логика является одним из самых существенных компонентов, неотделимых от его онтологии, от его учения о природе, о материи, форме и сущности, ибо логический процесс умозаключений отображает природный процесс возникнове­ния и оформления вещей» {Сергеев К.Л., Слинин Я.Л. Диалектика категориальных форм. (Космос Ари­стотеля и наука Нового времени). Л., 1987. С. 101). Об этом же и похожим образом высказывается А.Ф. Лосев (Лосев А.Ф. История античной эстетики: Аристотель и поздняяя классика. М., 1975. С. 619—623). ²В этом заключалась определенная необходимость. В самом деле, пока философская мысль ограничива­лась отношениями между значениями отдельных слов и идеями в их отношении к самим себе, она не имела перед собой метафизической потребности изучать устройство суждений. Но как только перед фи­лософией возникла проблема единства идей и чувственно воспринимаемых вещей, то на первый план в сфере отвлеченного логического мышления самой метафизикой была выдвинута проблема суждения, т.е. логической формы выражения отношения между вещами и идеями разной степени общности. По друго­му можно сказать так: поиск объекта, соответствующего отвлеченному мышлению, привел к проециро­ванию содержаний значений слов в сферу объектов и обнаружению, благодаря этому, идей; необходи­мость установить причинную связь между идеями и чувственно воспринимаемыми вещами вернулась обратным, рефлексивным движением в сферу логики и преобразовалась в необходимость подвергнуть

341 он пытался понять устройство самой реальности, не находя в таком соответ­ствии ничего невозможного. Как Платон вопрошал о том, есть ли в чувствен­но воспринимаемых вещах что-нибудь, что соответствовало бы содержанию значений слов, так и Аристотель искал соответствия реальности содержанию высказываний. Он внимательно всматривался в строение высказываний и пы­тался определить значение каждого его (высказывания) элемента и отноше­ний между ними, чтобы на основе этого понять, как устроена реальность. Он входил в своё философское учение через анализ форм нашего мышления, что, без сомнения, имело под собой определенные основания и некоторые пре­имущества.

Как уже говорилось, устройство наших высказываний таково, что нечто - сказуемое - приписывается подлежащему в виде некоторого его свойства, при этом существование сказуемого поставлено в зависимость от существо­вания подлежащего. Свойства, состояния и тому подобное оказываются неко­торыми принадлежностями, некими характеристиками того, о чем они сказы­ваются, и, по крайней мере, в границах определенного высказывания они де­монстрируют себя не существующими без того, чему они приписываются. Если наша речь соответствует реальности (что мешает ей в этом, если она по­строена правильно?), то и в последней должно иметь место то, что находится в положении подлежащего, и то, что является всего лишь его свойством, не имея возможности существовать отдельно от подлежащего. Не только в речи, но и в самой реальности именно подлежащее должно быть тем, что существу­ет поистине и самостоятельно, что есть основа всего остального.

Данное допущение выглядит вполне резонным и оправданным, однако оно наталкивается на одно затруднение. Дело в том, что наша речь формальна в некотором смысле, поскольку она располагает устойчивой универсальной структурой (Sесть Р), непосредственно не связанной с определенным содер­жанием; поэтому человек по своему произволу может подставлять на место её элементов (подлежащего и сказуемого) различное содержание, придавая статус подлежащего либо вещам, либо их свойствам. Устройство нашей речи

анализу формы суждения, в которых и осуществляется связь между чувственно воспринимаемыми ве­щами и умозрительными единствами.

342 позволяет поставить на место подлежащего какую-то чувственно восприни­маемую вещь, либо отвлеченное понятие, какие-либо свойства указанных вещи или понятия, или что-нибудь еще. Что нам мешает сказать «человек бе­жит» и «бег совершенствуется», «человек хорош» и «бег хорош»? Что нам мешает субстантивировать прилагательное или глагол и поместить его после этого на место подлежащего? Ничто не мешает, поэтому наша речь таит в се­бе опасность произвольного со стороны субъекта превращения в подлежащее того, что в реальности может быть только сказуемым. Если не брать в расчет такое свойство нашей речи, то можно ошибочно приравнять друг к другу то, что действительно является подлежащим как в речи, так и в самой реально­сти, и то, что является таковым только в речи. В этом случае познающему че­ловеку свойство вещи, не существующее на самом деле самостоятельно, мо­жет показаться существующим вне вещи, прежде неё и самостоятельно по отношению к ней, а сама вещь будет выглядеть лишь следствием собствен­ных свойств. Путаницы не избежать, если не усмотреть, в чем состоит надеж­ный критерий отличия подлежащего «по-преимуществу», т.е. такого, которое является таковым и в речи, и в реальности, от такого, которое лишь бывает таковым и только в речи, в действительности же всегда находится в положе­нии сказуемого.

Именно на это обращает свое внимание Аристотель. При этом следует иметь в виду, что, поскольку познание совершается посредством речи, то и критерий надежного отличия подлежащего от сказуемого тоже должен быть найден в речи; за пределами речи такого критерия не найти, поскольку в за­предельной для речи сфере находятся ощущения, а они не способны отличить существующее как подлежащее от существующего как некоего свойства это­го подлежащего. Логика аристотелевского поиска похожа на логику поиска чистого значения слов Платоном, Сократом или Парменидом: как они искали одно единственное значение того или иного слова (например, «быть» или «благо» и т.п.), отбрасывая множество вариантов, в которых искомое значе­ние оказывалось относительным из-за смешения с противоположным ему значением (бытие с небытием, благо со злом), так и Аристотель с позиции

343 строгого логического мышления, стремящегося освободиться от двусмыслен­ностей и неточностей, искал то, что было бы совершенно свободным от при­знаков сказуемого, что было бы подлежащим в безотносительном, если угод­но, в абсолютном значении слова, что в структуре суждения не могло бы за­нимать никакого иного места, кроме положения подлежащего. Его не интере­совало то, что в структуре наших суждений иногда могло становится подле­жащим, а иногда сказуемым; его интересовало то, что никогда и ни при каких обстоятельствах не могло бы в нашей речи оказаться в положении сказуемо­го. Только такое нечто, которое совершенно неспособно стать в положение сказуемого, суть подлежащее по-преимуществу, подлежащее как таковое. Лишь то в самой реальности есть подлинное подлежащие, подлинный носи­тель свойств, что соответствует таким «преимущественным» подлежащим нашей речи и о чем в принципе невозможно высказаться как о сказуемом. Иначе говоря, то, что в нашей речи не может оказаться в положении сказуе­мого, есть подлежащее и в самой реальности.

Что может находиться в границах наших высказываний всегда только в положении подлежащего и никогда - в положении сказуемого? Что не в со­стоянии, просто категорически не способно, будучи одним, сказываться о чем-то? Только то, что единично, то, что не может быть повторено в другом: единичное не может сказываться о чем-то другом, отличном от себя самого, не став при этом общностью и единством во многом. Ни о каком подлежащем не сказывается лишь «все единичное и все, что одно по числу»¹. Опыт под­сказывает, что тем, что не может о чем-то быть высказанным в виде некоего свойства, является единичная вещь, «например отдельный человек и отдель­ная лошадь. Ни то, ни другое не находится в подлежащем, ни говорится о подлежащем»². Эти и им подобные вещи могут занимать положение только подлежащего. Если в пределах речи лишь единичные вещи могут быть толь­ко подлежащими и совершенно не способны к тому, чтобы быть сказуемыми, то также и за пределами речи именно единичные вещи являются такими же подлежащими - самостоятельно существующими вещами. В то же время все

¹ Аристотель. Категории 1 b6-7.

² Аристотель. Категории 1 b4—5.

344 остальное, что в речи обнаруживает способность высказываться о подлежа­щем, в реальности имеет статус несамостоятельного свойства. Если, к приме­ру, вид или род могут быть высказаны о подлежащем, то эти род или вид представляют собой все-таки сказуемое, а не подлежащее.

Рассмотренная здесь находка Аристотеля - через строго, точно и одно­значно понимаемую структуру высказывания двигаться к пониманию устрой­ства реальности - является важнейшей методологической установкой, опре­делившей физиономию его философии¹. По крайней мере, очевидно, что Аристотель определял свое отношение к иным философским учениям, руко­водствуясь указанным соображением, он «испытывал» с его помощью пред­ставления и рассуждения предшественников, он проверял их на их соответст­вие логической структуре нашего мышления².

По-видимому, взглянув сквозь призму логической структуры нашего мышления на учение об идеях, Аристотель усмотрел, что платоники стали жертвой как раз непонимания статуса элементов суждения. Можно предпо­ложить, что, увлекшись вначале платоновскими идеями, Аристотель в какой-то момент потерял к ним доверие. Точнее было бы сказать, что он потерял доверие к первоначальной их трактовке, в которой они являлись по сути дела ни чем иным, как гипостазированными понятиями. Эта трактовка и в самом деле крайне неглубока, и не разочароваться в ней едва ли возможно, посколь­ку она с высокой степенью очевидности создает иллюзии, удваивая мир³.

¹ Как замечает У. Гатри, первые сущности, как они описываются в "Категориях", - это не объяснения реальности, а лишь то, что подлежит объяснению. Позднее, создавая трактаты, получившие имя "Мета­ физики", Лристоетль как раз и ищет такое объяснение (См.: GuthrieW.K. AHistoryofGreekPhilosophy. Vol. VI. Aristotle. CambridgeUniversityPress, 1981, p. 211).

² С этих методологических позиций открывается хороший вид на полемику философов. Ибо в философ­ ских учениях происходит то же самое, что и в речи, а именно: подобно тому, как в речи свойства (ска­ зуемые), могут оказаться на месте подлежащего и создать тем самым видимость самостоятельности сво­ его существования, вступая в «конкурентную борьбу» по этому поводу с настоящими подлежащими, так и в философских учениях свойства и следствия притязают на большее существование, чем те вещи, свойствами и следствиями которых, по мысли Аристотеля, они на самом деле являются. «Физики» и ака­ демики искажали структуры реальности и нашего мышления, меняя местами подлежащее и сказуемое: то, что на самом деле достойно быть всего лишь сказуемым, они превращали в подлежащее. Так, к при­ меру, единое и многое, которые являются лишь свойствами вещей, были превращены в самостоятельные вещи, а настоящие вещи оказались всего лишь производными состояниями единого и многого. Если мышление вернуть в правильное для него состояние, то тогда подлежащим следует считать единичные вещи, которые уже ни о чем не сказываются, а все остальное сделать сказуемым подлежащего.

³ Она утверждает существование не только чувственно воспринимаемых вещей, но и идей, не умея при этом установить между ними причинного единства, из-за чего идеи и вещи так и остаются в отношениях друг с другом самостоятельными, безразличными, параллельно существующими.

345 Нельзя исключать, что разочарование в ней подвигло Аристотеля к анализу условий, приведших к созданию таких иллюзий, вследствие чего он и стал изучать устройство нашей речи, желая именно в ней найти причины, «ответ­ственные» за иллюзии. Возможен, видимо, и какой-то другой ход мысли Ари­стотеля, но несомненно то, что на этом этапе своего развития в отношениях «чувственно воспринимаемая вещь — идея» он отдает предпочтение именно первой перед второй. То, что у Платона по его замыслу должно было функ­ционировать в качестве самостоятельно сущей идеи, Аристотелем определя­ется как всего лишь свойство, как только сказуемое - как видовые и родовые свойства. Такое допущение при упомянутой трактовке идей было вполне ожидаемым, предсказуемым и понятным. По-видимому, именно это положе­ние оказалось для Аристотеля его исходным пунктом.