Познание и язык

Обсуждая проблемы познания нельзя обойти важнейший фактор по­знавательной активности - язык. Язык отличает многофункциональность, это функции общения, передачи смысла, экспрессивная функция (выраже­ния чувств, эмоций), сигнально-коммуникативная, дескриптивная, аргу- ментативная.

Вещи становятся феноменами - частью нашего жизненного мира - благодаря именованию. Платон говорил об «имени» как начале знания. Второй шаг в познании - смысл имени, который может быть раскрыт толь­ко в суждении. Знание выразимо только в языке. Культура может быть только языковой (именование феноменов). Именование позволяет расши­рить наш жизненный мир. Язык - это возможность образовывать новые символы для репрезентации абсолютно всего - даже вещей, которые нельзя ощутить или увидеть. Имея в своем распоряжении правила комбинации и перекомбинации, подобные грамматике, человек обладает разнообразными возможностями, позволяющими выйти за пределы вещей и событий, нахо­дящихся в сфере нашего непосредственного восприятия. Язык - сердцеви­на культуры и человеческого творчества. В античной философии языко­знание - часть философии.

Язык как фундаментальный и всепроникающий компонент человече­ской деятельности человека, всегда был в поле зрения философов.

Высокий статус языка, как «проникновение примата слова во всю со­вокупность социальных отношений» характерны и для философского наследия М.К.Петрова.

В работе «Самосознание и научное творчество» М.К.Петров [Петров, 1992] показывает, что письменность была хорошо известна уже олимпий­скому миру, но там сама письменность и соответствующий род деятельно­сти привязаны к государственному аппарату и специализированы в про­фессию писарей, чье ремесло трудоемкое и сложное искусство. Даже после

реформ !тысячелетия д.н.э. египетское «упрощенное» письмо включало бо­лее 500 иероглифических знаков, такая письменность для личных контак­тов была непригодной.

О.А.Донских [Донских, 1987] отмечает следующие проявления ре­флексии по поводу языка в истории древнегреческой мысли. Прежде всего, это нормативная языковая деятельность у старших софистов, в частности у Протагора и Продика. Протагор выделил три рода в греческом языке - мужской, женский и вещный (а начало грамматики, без сомнения, предпо­лагает наличие рефлективного момента по поводу языка). Кроме того, он сформулировал четыре вида высказываний - вопрос, ответ, поручение (приказание) и просьбу. Это уже возникновение собственно грамматиче­ской терминологии. Продик исследовал синонимию и основное внимание уделял стилистическим проблемам.

Другое проявление рефлексии, восходит к Пифагору, он ввел в грече­скую традицию слово "ономатет" ("имядатель"), обозначавшее бога или че­

ловека, научившего людей языку. Позиция пифагорейцев стала началом известного спора о природе имен, зафиксированном в "Кратиле" Платона.

Здесь сформулирована идея о делении слов на первые, возникшие "по природе" и производные -по установлению, развившиеся из них в процессе употребления языка. Позиция «по природе» или звукоподражательная, по­лагала, что язык возник из подражания звукам природы. Не имея вначале собственного языка, люди имитировали грохот грома, журчание ручья, шум ветра и дождя, голоса животных. Аргументом в пользу этой идеи счи­тается наличие едва ли не в каждом языке звукоподражательнойлекси- кивроде русских: кукушка, хрюкать и т.п. Неясно было, как можно полу­чить из звукоподражаний другую, большую часть слов. Переносить наблю­дение, справедливое в отношении «кукушки» и ее имени на другие слова было бы неосторожно, кажущаяся бесспорность быстро рассыпается.

Однако в последнее время появились исследования, в свете которых звукоподражательная позиция получила научное обоснование. Например, Бескова И.А. показывает, что совершенно точно обоснован звукоподража­тельный характер многих именований птиц - орнитонимов в самых разных языках наименование птицы звучит весьма сходно [Бескова, 2001]. Это хо­рошо видно, как уже упоминалось, в наименованиях обыкновенной кукуш­ки: русский - кукушка, болгарский - кукавица, польский - kukulka, фран­цузский- coucou; испанский - cuco; венгерский -kakuk; турецкий - gaguk, татарский-кук, башкирский - кокук. В таких названиях, как «горлица», «га­гара», «канюк» свиристель, чиж, чечетка наибольшее имитационное сход­ство создается не отдельными фонемами (звуками), а их сочетаниями, чаще всего это согласные, а именно: р, тр, пр, св, г, ч, ш, щ.

стоятельство по назначению. Концепция звукоподражаний может объяс­нить появление некоторых слов, но не объясняет, как человек научился го­ворить, как создал огромное богатство самых важных, и нужных слов. Сло­ва: «земля», «небо», «вода», «работа», «торговля» и многие другие никогда не были подражаниями звукам природы. Они возникли, очевидно, другим путем.

Другая версия происхождения имен, конвенционалистская, принад­лежат Демокриту, который показал, что в современном ему языке отсут­ствует однозначная связь между словами и обозначаемыми объектами: 1) одно и то же слово может обозначать различные вещи; 2) одна и та же вещь может обозначаться различными словами; 3) одни и те же вещи могут со временем получать иные именования. Согласно Демокриту, слова соотне­сены с предметом исключительно в силу акта установления, без каких-либо объективных оснований, случайным образом. Конвенционалистский под- ходк языку характерен и для Диодора Сицилийского 1 в. до н. э. историка, который исходит из положения о произвольной или договорной связи меж­ду словом и предметом.

О.А.Донских [Донских, 1987] отмечает результаты рефлексии над языковыми явлениями.

Наряду с развитием письменности должно было появиться еще одно условие рефлексии - свободное отношение к слову. Признаком такого от­ношения стало появление в VII-VI веках до н.э. людей, занимающихся ли­тературным творчеством. Например, в Шумере сочинительство как цель деятельности писца немыслимо. Поскольку имелось пять основных целей, ради которых делались записи: фиксация административных распоряже­ний, кодификация законов, оформление священных канонов, создание ан­налов и, наконец, научные цели. Свободное отношение к слову подгото­вило язык философии, язык философских категорий, характерных для ан­тичной мысли.

М.К.Петров [Петров, 1992] показывает, что европейская цивилизация единственная, которая по ряду причин опредметила грамматические пра­вила во всеобщие категории, придающие нашим картинам мира целост­ность и устойчивость. Мир предстал через язык философии упорядочен­ным, целостным, устойчивым. Философия, согласно М.К.Петрову, с ее от­влеченным языком, исключительно европейское явление и возникает в по­пытках нагрузить язык функциями целостности и упорядочения. Филосо­

фия начинается со стремления увидеть в остановленной и зафиксированной письменностью речи носителя универсального порядка и организации.

Итак, в Vвеке до н.э. проблемам языка уделяли внимание: Гераклит, Парменид, Эмпедокл, Демокрит, Протагор, Горгий, Продик. Платон в ряде диалогов: «Кратил», «Теэтет», «Софист» обращается к проблемам языка. Но подлинным основоположником античного языкознания, является Ари­стотель. В трактатах «Категории», «Об истолковании», «Аналитики ІиІІ», «Топика», «Поэтика», «Риторика» сформированы основные направления, логические и грамматические принципы в изучении языка.

Существует множество определений культуры. Одно из них наиболее согласующееся с проблемой «языка и культуры» принадлежит Клиффорду Гирцу, антропологу и социологу, основателю интерпретативной антропо­логии.

Созданная древними греками культура, философские построения, ги­потезы, идеи, выраженные в языке древних греков, языке философских ка­тегорий дают возможность постичь не только эту удивительную цивилиза­цию, но и культуры за пределами того ограниченного исторического мира, внутри которого эти идеи были впервые высказаны.

Какова связь между языком и мышлением? На этот счет существуют следующие основные концепции: 1) язык отождествляется с мышлением; 2) гипотеза зависимости мышления от языка; 3) структура мышления определяет язык.

1) Язык и мышление тождественны. Исходные идеи этой теории бы­ли заложены основателем бихевиоризма (от англ. behavior - поведение) - Дж. Уотсоном. Он полагал, что представления о внутренней психической

деятельности ошибочно. Все, что делает человек, сводится к реакциям, вы­работанным на различные стимулы, т.е. поведение человека - есть сово­купность двигательных реакций и сводимых к ним вербальных и эмоцио­нальных реакций организма на стимулы внешней среды. Язык - форма ре­акции человека на воздействия внешней среды, благодаря которой человек приспосабливается к социальной среде. Но как тогда быть с очевидным фактом интеллектуального поведения, например, счетом в уме, решением задач в уме? Уотсон полагал, что мышление в этом случае - это субво­кальная речь, т.е. люди, занятые интеллектуальным поведением на самом деле говорят сами с собой, что сопровождается малозаметными, но суще­ствующими микродвижениями гортани, возможно движением других групп мышц. В 1947 году был проведен решающий эксперимент, демон­стрирующий ошибочность взглядов бихевиористов. Было использовано вещество производное от кураре: мышцы испытуемого были полностью парализованы, но жизнь поддерживалась аппаратом искусственного дыха­ния. Так как, вся совокупность мышц, ответственных за субвокальную речь оказалась парализованной, то субвокальная речь стала приниципи- ально невозможной. Тем не менее, испытуемый, находясь под воздействи­ем кураре, наблюдал за тем, что происходит вокруг, понимал речь окру­жающих, запоминал события, сравнивал их и т.п. Таким образом, было продемонстрировано, мышление возможно при отсутствии какой-либо мышечной активности, и, тем самым, мышление нельзя отождествлять с языком. Однако позже в философии появились ослабленные версии бихе­виоризма в виде особой теории сознания.

Истоки гипотезы, согласно которой категории мышления, определя­ют структуру языка, восходят к Аристотелю. Точнее, размышления Ари­стотеля о категориях позволили позже высказать эту альтернативу. Ари­стотель предложил десять категорий, которые представляют собой некото­рые характеристики мира: 1) сущность (субстанция), 2) количество, 3) ка­чество, 4) отношение, 5) место, 6) время, 7) положение, 8) состояние (об­ладание), 9) действие, 10) страдание. Может быть, эти категории и не представляют собой исчерпывающих характеристик окружающего мира. Важно другое, считает Лакофф Дж. [Лакофф, 1995]: если не учитывать по­ложение слов в синтаксическом строении предложения, то значения слов любого языка включается в какую-то одну категорию. Так, значение все­возможных существительных относится к категории - сущность, значения наречий относится к категории либо место, либо времени, значения все­

возможных глаголов разбивается по категориям положения, состояния, действия и страдания. Неважно, что народ племени дани (из индонезий­ской Новой Гвинеи) использует только два слова, обозначающие цвет. Од­но слово для обозначения темных, холодных цветов, другое для ярких, теплых цветов. Тогда как английский язык имеет одиннадцать основных слов, обозначающих цвета. Важно то, что и в том, и другом языке значения слов, обозначающие цвета, относятся к одной и той же категории - каче­ству. Другими словами, языки народов могут иметь существенные разли­чия, но структура их мышления, согласно этой гипотезе, одинакова.

Гипотезу зависимости мышления от языка связывают с именем В. Гумбольдта. В. Гумбольдт - первый философ языка, полагал, что пред­ставления человека о мире зависят от того, на каком языке он мыслит, утверждал связь языка и духовной природы человека. Человек живет с предметами так, как их преподносит ему язык [Гумбольдт, 1984]. Э. Сепир, последователь В.Гумбольдта, утверждает, что реальный мир в значитель­ной степени строится бессознательно на основе языковых привычек той или иной социальной группы. Мы видим, слышим и воспринимаем дей­ствительность так, а не иначе в значительной мере потому, что языковые нормы нашего общества предрасполагают к определенному выбору интер­претации. Лексика - очень чувствительный показатель культуры. Лексиче­ские различия выходят за пределы имен культурных объектов, они в такой же степени характерны и для ментальной области. Э. Сепир [Сепир, 1993] вводит понятие лингвистического детерминизма (язык детерминирует мышление) и лингвистической относительности (этот детерминизм связан с конкретным языком, на котором говорит человек) [Сепир, 1993]. Эти утверждения получили название гипотезы Сепира-Уорфа или лингвистиче­скойотносительности. Б. Уорф полагал, что наши представления о време­ни, пространстве и материи до некоторой степени обусловлены структурой того или иного языка. Тот факт, что в разных языках возникают совершен­но несопоставимые структуры реальности, обнаруживается при сравнении языков, отстоящих достаточно далеко друг от друга. Так, в рамках индо­европейской языковой семьи (греческий, латинский, английский, русский и т.д.) мир предстает более или менее одинаковым. Но сопоставление индо­европейских языков с языками североамериканских индейцев (на материа­ле которого делают свои выводы американские лингвисты) приводит к неожиданным результатам. Так, в индоевропейских языках повсеместно принята грамматическая схема, сообразно которой основа предложения со­

стоит из подлежащего и сказуемого. Поэтому наши суждения о мире всегда ориентированы на указание субъекта, обладающего определенны предика­том. Реальность в результате оказывается структурирована совершенно определенным образом. Мы нацелены на обнаружение в мире устойчивых объектов, которым приписываются свойства и состояния. Такую познава­тельную ситуацию Уорф называет «общеевропейским стандартом». Его относительность меняется при анализе других языков. Э.Сепир [Сепир, 1993] , в частности, описывая язык одного из индейских племен, обращает внимание, что в нем отсутствуют конструкции из существительных и гла­голов, а в основу предложения положена форма: «моросит», «смеркается». Иными словами, он не будет приписывать, например, объекту (камню) свойство (падение), а обозначит некоторое событие, происходящее в опре­деленное время (камнит вниз) Для такого языка нехарактерна естественная для нас «вещная» онтология. Мир для носителя этого языка состоит не из вещей, а из событий. Кроме того, привычные в западной культуре поня­тия, например, время, скорость, материя, оказалось, не являются универ­сальными. Так, язык хопи можно назвать языком, не имеющим понятия времени. В нем нет настоящего, прошедшего и будущего времени. Время, имеющееся в языке хопи психологическое, напоминает бергсоновскую «длительность». Таким образом, принцип относительности гласит: сход­ную картину мира можно получить, лишь при сходстве языковых систем. В данном способе понимания связи языка и социальной реальности - границы языка определяют границы мира. Это пример примечателен тем, что важ­нейшие для теории познания результаты получены не философами, а линг­вистами в ходе эмпирического исследования конкретного языкового мате­риала.