Философия и язык

Проблема языка, объявленная в начале XX в. центральной пробле­мой философии, похоже, остается таковой и в новом тысячелетии. Язык всегда был и есть предметом пристального внимания человека.

Весь XX в. проходил под знаком очень внимательного отношения к языку и призывов к осторожному его использованию. Уже логические позитивисты указали на значительное число языковых ловушек, в кото­рые попадают не только профаны, но и ученые, и особенно метафизики. Трудности использования языка не ограничиваются софизмами и логи­ческими ошибками, часть которых описал еще Аристотель в «Софисти­ческих опровержениях». Соблюдение логико-грамматических правил не гарантирует от ошибок, и поэтому программа логического анализа язы­ка постепенно обрастала дополнительными методологическими норма­ми, регулирующими значение и смысл выражений. Так, еще Р. Карнап призывал к необходимости достроить грамматику и логику наукой о «ло­гическом синтаксисе». Он указывал на тот факт, что существуют пра­вильные, но при этом ничего не значащие и бессмысленные утвержде­ния типа «эта рыба пахнет голубым». Деятельность «логических эмпиристов» была ориентирована на поиски «идеального языка», сво­бодного от недостатков естественного словоупотребления.

никация, понимание и перевод без таких ключевых понятий, какими яв­ляются «истина», «значение», «смысл», «информация».

Поворот в философии языка в XX столетии вызван обращением Вит­генштейна к анализу обыденных речевых практик. Они отличаются от профессиональных языков тем, что используют не одну, а множество языковых игр. Поэтому Витгенштейн заменил понятие истины поняти­ем достоверности, которую он определил на основе не научных или ме­тафизических критериев, а на основе норм и правил, выступающих фор­мами жизни, установлениями и институтами. В естественном языке нет универсальных стандартов истины, предписывающих, наподобие мо­рального кодекса, некие обязательные действия, которые на практике все равно не выполняются. Расцениваемые прежде как недостатки: не­четкость, бессистемность, многозначность, зависимость от контекста и другие характеристики обыденного языка, на самом деле оказываются важнейшими свойствами, обеспечивающими его продуктивность.

Логического анализа недостаточно для преодоления ошибочного применения языка, ибо отвергнутое нередко возвращается под другим именем и скрывается за его респектабельным фасадом. Например, мож­но критиковать науку и призывать к возрождению человека на основе гуманистического дискурса. Однако если этот дискурс останется не про­анализированным и не очищенным от репрессивных установок, кото­рыми он заражен в не меньшей степени, чем социально-политический или научно-технический языки, то возлагать на него надежды по мень­шей мере наивно и опрометчиво.

Сегодня интерес философии должен сосредоточиться на гуманитар­ном дискурсе, который раньше не вызывал ни интереса у серьезных уче­ных по причине своей «поэтичности», метафоричности, неинформатив- ности, расплывчатости, ни подозрения у критиков идеологии по причине своей возвышенности и моральности.

Это обстоятельство со всей силой обнаруживается при попытке со­поставления и открытия общего и отличительного в программах анали-

за языка. Между тем, редко кто способен критически и скептически по­смотреть на самого себя и предмет своей симпатии. Язык имеет самый широкий спектр значений и оценок. В нем видят божественное начало и тайну. Язык как символическая система таит в себе загадку человечес­кого сознания и культуры. Сегодня популярен радикальный тезис: все есть язык. Идет ли речь при этом о символической нагруженности все­го, что происходит с человеком — и тогда язык неотличим от сознания, действующего как понимание и осмысление, или же язык — это просто форма жизни, в том отношении, что его значения неотделимы от упоря­дочивающих ее институтов и в этом смысле образуют саму систему по­рядка?

2.