Глава 20 СУДЕБНО-СЛЕДСТВЕННОЕ ДОКАЗЫВАНИЕ КАК ВИД АРГУМЕНТАЦИИ, ЕГО СПЕЦИФИКА

Доказательность и убедительность судебно-следственной аргументации; диалогичность; состязательность рассмотрения как предпосылка достаточности (полноты) доказывания. Судебный конфликт и пути его разрешения, интуиция и логика в судебной аргументации.

О статусе юридической логики

Судебно-следственная аргументация включает в себя не толь­ко доказательство, опровержение, спор, работу с гипотезами, но и, кроме того, собирание, исследование, анализ, проверку достовер­ности, оценку юридической значимости аргументов. Это позволя­ет утверждать, что аргументация в юриспруденции понимается в более широком смысле, чем это принято в логике. Этому более ши­рокому смыслу в судебно-следственной практике соответствует тер­мин “доказывание”. Заметим к тому же, что термин “доказатель­ство” в юридической литературе используется для обозначения фактических данных - главного вида аргументов в суде.

Фактические данные - это показания свидетелей, потерпевших, подозреваемых, обвиняемых, вещественные улики, заключения эк­спертов, протоколы следственных действий, иные документы и т. п. Все это именуется в суде доказательствами.

Кроме этих терминологических различий, в чем состоит спе­цифика судебно-следственной аргументации?

Одним из главных отличий судебно-следственной аргумента­ции является одинаковая важность логической доказательности (де­монстративности) и психологической убедительности.

Обратимся к мнению специалистов. Основную идею книги о теории доказательства в праве ее авторы В. М. Тертышник и

С. В. Слинько формулируют следующим образом: “Фундаменталь­ная проблема юриспруденции - установление объективной истины, то есть реконструкция юридически значимых обстоятельств собы­тия, ставшего предметом исследования, до уровня отсутствия со­мнений в правильности выводов как основного условия законно­го и справедливого юридического решения”^[86].

Что значит доказывать “до уровня отсутствия сомнений”? Не ведет ли эта установка к психологизации судебной аргументации, к уменьшению внимания к ее логической основательности? Дума­ется, не ведет, если отсутствие сомнений имеет при этом серьезные объективные основания, тщательно взвешенные судом.

Л. Е. Владимиров в своей книге “Учение об уголовных дока­зательствах” (Тула: Автограф, 2000) последовательно защищает точку зрения о том, что “единственное мерило достоверности в де­лах уголовных - свободное убеждение судьи, лично выслушавше­го все доказательства” (с. 108), “принцип внутреннего убеждения есть единственно правильное начало для определения отношения законодательства к доказательствам” (с. 119).

Можно утверждать, что доказательство, опровержение, спор, работа с гипотезами должны в равной мере обладать и логической строгостью, и психологической убедительностью - связь между эти­ми двумя признаками конъюнктивна. Какой бы безупречностью вывода ни обладали доказательство или опровержение, они не бу­дут приняты в качестве достоверных, пока не отпадут малейшие сомнения в их правильности.

Судебная аргументация как никакая другая форма аргумента­ции соответствует античному образу постижения истины как непос­редственного усмотрения, “видения-понимания”. Этот образ род­нит судебное доказывание с представлением трагедии в театре. Не случайно слова “театр”, “теория”, “теорема”, “тезис” - общего кор­ня. Наглядная очевидность и логическая очевидность (видение оча­ми разума) должны идти здесь рука об руку. Однако это единство достигается с большим трудом. Психологически, эмоционально каждый участник судебного диалога односторонне ориентирован

на свой образ ситуации. Вот почему ценность любого объективно­го критерия здесь необычайно велика.

Логические правила и законы, безусловно, относятся к объек­тивным, общечеловеческим критериям обоснования истины. Фак­тические данные - основные аргументы в судебном доказывании именно потому, что они соединяют в себе качества объективности и убедительности.

Нетрудно заметить, что первые два требования - логические (истинность и релевантность), а третье является юридическим, по­скольку касается соблюдения процессуальных норм, регулирующих получение, оценку и использование фактических данных в судеб­но-следственном исследовании. В частности, они должны быть по­лучены уполномоченным на то субъектом; они должны быть по­лучены из известного, проверяемого и не запрещенного законом источника, а также с соблюдением процессуальной формы и т. д.

На первый взгляд, определяющая роль фактических данных в процессе доказывания, а также необходимость устанавливать, по­лучать эти данные, проверять их, закреплять так, чтобы они были пригодны для демонстрации в суде, - все это придает доказатель­ственной деятельности юристов преимущественно практический характер, если не вне-логический, то до-логический: сначала полу­чаем факты, а потом делаем из них логический вывод. Однако это не так. Сами по себе факты вне процесса доказывания не имеют доказательственной силы. ^[87]

Доказательственная функция фактов реализуется лишь тогда, когда фактов достаточно для правильного вывода.

Достаточность, или полнота, аргументов в судебном споре об­наруживается с помощью его диалогичности. Диалогичностьсудеб­ного спора - не просто речевая, внешняя его форма.

Судебный диалог не просто столкновение разных точек зрения, интересов; это конфликтный диалог. А разрешение конфликтов, как известно, может иметь разные стратегические и тактические вари­анты. Тактические установки при разрешении конфликта могут варьироваться по разным признакам. Например, несовпадение ин­тересов двух и более сторон как источник конфликта может выз­вать пять стилей поведения в споре (по методу Томаса-Килменна)^[88], что отражено в приведенной ниже схеме.

Сетка Томаса-Килменна

Каждая сторона судебного спора с помощью этой сетки может найти свою тактику и свой стиль поведения.

Обычно инициативу в судебном споре берет на себя сторона обвинения (истец); его тактика - активна. Ответчик может выбрать как пассивную тактику (уклонение от ответов на вопросы, своя ин­терпретация фактов с некоторыми изменениями в деталях и т. п.), так и активную. Активная тактика, в свою очередь, имеет два ва­рианта: либо активное противостояние (опровержение, несогласие, протест, отклонение аргументов противника, выдвижение встреч­ного иска), либо попытки установить взаимопонимание, сотрудни­чество в решении общей проблемы, или хотя бы сгладить остроту противостояния.

Диалог в суде может быть индивидуалистическим - состоять из двух монологов, когда каждая сторона защищает свою позицию в стиле индивидуальных действий, не зависящих от поведения про­тивоположной стороны.

Когда предпочтительнее выбор одного из пяти указанных стилей?

Стиль конкуренции - установка на борьбу, главная цель - по­беда. Эта тактика выбирается в тех случаях, когда результат очень важен для вас; проигрыш был бы катастрофой; у вас достаточно сильных аргументов в споре. Или: когда вы находитесь в крити­ческой ситуации, вы должны быстро реагировать; вы уверены, что ваше решение - наилучшее; у вас нет другого выбора и вам нечего терять. Вы при этом занимаете очень жесткую позицию.

Стиль уклонения - установка на минимум активных действий, “что будет, то будет”. Типичные ситуации для выбора этого сти­ля: результат не очень важен для вас; вы знаете, что ситуацию не­возможно разрешить в вашу пользу; ситуация очень сложная и вы не хотите тратить много сил; вы хотите выиграть время, возмож­но, для того, чтобы получить важную для вас информацию, и за­тем использовать ее в свою пользу.

Стилъ приспособления - установка на победу совмещается здесь с готовностью уступить, пойти на корректирование своей позиции под воздействием неустранимых препятствий. Этот стиль предпоч-

тителен для ситуаций, когда решение проблемы для вас менее важ­но, чем сохранение хороших отношений с другой стороной, или: вы понимаете, что правда не на вашей стороне, у вас мало шансов на победу.

Стиль сотрудничества рекомендуется использовать тогда, ког­да принятие решения очень важно для обеих сторон, когда между ними установлены тесные продолжительные связи. Обе стороны проинформированы о проблеме, желания обеих сторон известны; вы в состоянии выслушать друг друга до конца; шансы сторон при­мерно равны; есть желание обсудить ряд вопросов, и есть конкрет­ные предложения; у вас есть время поработать над проблемой и решить ее в перспективе.

Стилъ компромисса предполагает установку на обязательность принятия решения, на неприемлемость затягивания рассмотрения. Этот стиль выбирается тогда, когда имеют место ситуации: обе сто­роны имеют противоположные интересы и равные шансы; вы хо­тите решить все быстро; вас устраивает кратковременная или час­тичная выгода, получаемая в случае компромисса; другие подхо­ды оказались неэффективными.

Каждый конфликт многоаспектен, соединяя в себе рациональ­ное и иррациональное, логическое и психологическое, а также эти­ческое, юридическое, идеологическое, экономическое и другие из­мерения.

В этих условиях принятие решения судом - весьма сложное и ответственное дело.

В существующей литературе отмечается, что необходимо учи­тывать как логические, так и внелогические, особенно этические и социокультурные параметры судебного спора.

Например, есть мнение, что, хотя теория спора запрещает “ар­гумент к человеку”, в сфере судебного диспута именно такого рода аргументы при некоторых обстоятельствах могут считаться умес­тными и целесообразными, ибо от их учета или неучета может за­висеть как судьба отдельного человека, так и последовательность, гуманность и сила общественного правопорядка^[89].

Думается все же, что в тех случаях, когда “уместно и целесо­образно” использовать аргумент о личных качествах человека, он лишь усиливает или ослабляет действие основного аргумента, а не заменяет его.

В целом же следует согласиться с тем, что формально-логичес­кие и формально-правовые моменты так тесно переплетаются с не­формальными этическими и психологическими моментами, что не учитывать последние нельзя; можно даже принять некоторые пра­вила, учитывающие эту связь и помогающие взаимопониманию сторон при рассмотрении судебного спора^[90]:

- Следует слушать изложение взглядов противоположной сто­роны до тех пор, пока форма вашего изложения противоположной позиции не будет приемлемой для вашего оппонента.

- Необходимо сформулировать фактические и моральные обсто­ятельства, при которых будет правильной позиция другой стороны.

- После того, как позиции сторон выявлены, следует уточнить те пункты, в которых согласны обе стороны, и обменяться сообра­жениями о том, как преодолеть разногласия в предмете дискуссии.

- Следует сопоставить каждую позицию с реальным положе­нием дел.

- Если спор касается интересов сторон, следует построить мат­рицы потерь и выигрышей для каждой из сторон в случае приня­тия противоположной точки зрения.

- Следует допускать возможность, что каждая из сторон мо­жет ошибаться.

- Следует учитывать “норму рациональности” участников су­дебной аргументации^[91].

Принятие этих правил способствует честному поведению в споре, взаимоуважению сторон и устранению преград, мешающих этому.

О роли профессиональной интуиции в судебной аргументации.

Многие из указанных выше правил может реализовать глав­ным образом судья (о сопоставлении каждой позиции с реальным положением дел, о матрице потерь и выигрышей для двух сторон,

о возможности ошибаться, о “норме рациональности” всех участ­ников спора и т. д.)

Культура аргументации (в том числе, логическая культура до­казывания) судьи должна быть не ниже, а то и на порядок выше, чем культура всех остальных участников. И есть главный для су­дебного спора момент, за который ответственен только суд - мо­мент принятия решения. Внимательное взвешивание всей полноты доводов и контрдоводов сторон, их оценка и учет при вынесении приговора - долг судьи.

О необходимости единства логической доказательности, объек­тивности судебного решения и его психологической, моральной, общечеловеческой убедительности говорится в статье 323 УПК Украины: “Суд оценивает доказательства по своему внутреннему убеждению, основанному на всесторонне полном и объективном рассмотрении всех обстоятельств дела в их совокупности, руковод­ствуясь законом”^[92].

Как видим, огромное место в принятии решения отводится здесь внутреннему убеждению самого судьи. В выработке этого внутреннего убеждения участвуют и факты, и логика их связи, и предшествующий опыт, и общее “чувство истины”, которое явля­ется результатом синтеза всей имеющейся информации и общего уровня профессиональной культуры судьи. Синтез этот осуществ­ляется при активном участии интеллектуальной интуиции. Судья должен иметь богатую, тренированную, сильную, подвижную ин­туицию. Противоречит ли это логическим требованиям? Развитая интуиция противоречить разуму не может. Интуиция - результат интеллектуального опыта. Могут быть вне- и над- логические до­воды; но нелогичным, иррациональным доводам развитая интуи­ция, как правило, успешно противостоит. Интуиция судьи рацио­нальна в самом общем понимании.

В судебно-следственной аргументации используется весь арсе­нал логических средств. Можно ли при этом говорить о специфике юридического мышления, о том, что выбор логических средств осу­ществляется здесь каким-то особым образом? На первый взгляд,

нет: ведь юрист - такой же человек, как и специалист в других об­ластях деятельности. И все же следует признать, что профессия не­избежно накладывает отпечаток на способ употребления универ­сальных логических форм, на некоторые акценты в оценке их зна­чимости. В этом смысле заслуживает внимания точка зрения В. П. Малахова^[93], который видит специфику юридического мыш­ления в том, что законы логики действуют здесь не только как ло­гические, но и как юридические требования, включаясь в форму­лировки самих правовых норм. Автор формулирует следующие принципы юридического мышления, являющиеся воплощением ос­новных законов логики в деятельности юриста:

Принцип определенности юридического мышления. Один из пу­тей достижения определенности юридического мышления - выра­ботка устойчивых, определенных, стабильных юридических терми­нов, используемых в формулировках правовых норм, “оценка еди­ничным социальным явлениям может даваться только на основа­нии данного, установленного законом понятия”^[94].

Принцип последовательности. Юридическое мышление исклю­чает намеренные непосредственные противоречия. Опосредованные противоречия обнаруживаются в рассуждениях с помощью приме­няемого однозначного языка. Однако, отмечает В. П. Малахов, те­оретически этот принцип бесспорен, но практически он применя­ется весьма специфически. Область фактов и область понятий свя­заны не прямо, а опосредованно, а на практике это нередко иска­жается; часто произвольно одно подменяется другим. Кроме того, сами правовые нормы, в силу сложности социальных реалий, не­редко вступают в противоречие друг с другом. И, наконец, прин­цип последовательности нарушается в области интерпретации норм: часто совместимы с нормой ее разные интерпретации, но со­вместимость еще не означает логическое следование.

Принцип обоснованности имеет в юридической области боль­шую значимость, чем в иных областях социальной мысли, особен­но на стадии принятия решения. Оценка обоснованности проводит­ся с соблюдением процессуальной формы. Если доказательство по­

лучено с нарушением процессуальной формы, то оно перестает быть доказательством с юридической точки зрения. В юридичес­кой области существуют пределы доказывания, которые определя­ются полнотой доказательств и принципом внутреннего убеждения.

Как видим, общечеловеческие требования ясности, последова­тельности и обоснованности в процессе судебной аргументации приобретают некоторую специфику.

Отметим, что не только юриспруденция активно применяет логические нормы, но и логика в значительной мере использует опыт судебно-следственной аргументации для обогащения своего арсенала. Сотрудничество логики и права имеет древние истоки. Именно публичность аргументации в демократических Афинах ста­ла мощным стимулом для развития логической теории доказатель­ства. Сама логическая терминология формируется под влиянием юриспруденции. Уже в римской версии аристотелевской логики вместо “logos” (“высказывание”) вводится термин “judicatio” (“суж­дение”), вместо “apodeixis” (“доказательство”) - “demonstratio”, заимствованный из практики наглядного представления веществен­ных доказательств^[95].

В настоящее время опыт судебно-следственной аргументации также может быть использован для развития, совершенствования логики. Обратимся к важнейшей части судебного доказывания - реконструкции реального события.

Реконструкция события - это процесс восстановления целого события по его элементам. Для решения этой задачи не все элемен­ты равнозначны: одни - более, другие - менее информативны. Сбор фактических данных не является хаотической процедурой, он уп­равляется предварительным гипотетическим образом ситуации или дизъюнкцией таких образов (“рабочих идей”, гипотез). При этом устанавливаемые фактические данные не подгоняются под “рабо­чие идеи”, гипотезы, а распознаются в соответствии с ними.

Это распознавание согласуется с “рабочими идеями” или, на­против, не согласуется с ними, что корректирует предварительный образ ситуации.

Чем полнее учитывается спектр возможностей в рабочих гипо­тезах, совместимых с исходными данными, тем больше шансов ус­тановить и распознать новые фактические данные, тем объектив­нее будут результаты реконструкции.

Процесс реконструкции ситуации опирается на весь арсенал логических средств представления и переработки информации. Де­дуктивные, индуктивные методы, выводы по аналогии взаимно до­полняют друг друга. Кроме того, процесс реконструкции целого по его элементам нуждается в дальнейшем, более тщательном изуче­нии, поскольку его структура намного богаче, чем изученные ло­гикой варианты дедукции, индукции и аналогии. Мысленная рекон­струкция ситуации зависит от ее типа и от типа тех исходных, пер­вичных данных, которые от нее остались.

Аналогичные задачи решает археолог, реконструирующий ситуации прошлого по следам, оставшимся от них в настоящем. Поэтому вполне возможен обмен опытом между археологией и юриспруденцией. Например, заслуживает внимания идея об ис­пользовании теории систем для дифференциации способов ре­конструкции систем разных типов в процессе описания в архео­логии^[96].

Дело в том, что в процессе реконструкции целого имеет зна­чение не только число известных элементов и их признаков, но и, главным образом, их связь (последовательность, взаимозави­симость, место в структуре целого объекта и т. д.). Вот почему среди индуктивных выводов и выводов по аналогии преимуще­ственно выбираются те их формы, которые учитывают структур­ные, функциональные, причинные, генетические и многие дру­гие связи.

Можно ли отнести к индукции или аналогии перенос инфор­мации с элемента на целую систему, с признака - на отношение при­знаков и т. п.? Этот вопрос заслуживает детального изучения. И здесь богатый опыт реконструкции реальных событий, накоплен­ный в юриспруденции, может стать базой для дальнейшего совер­шенствования теории доказательства в логике.

Проблема специфики судебно-следственного доказывания тес­но связана с вопросом о возможности построения особой научной дисциплины — юридической логики.

О статусе юридической логики. Юридической логикой специа­листы в этой дисциплине называют разные, взаимодополняющие друг друга направления исследований^[97]. Это, во-первых, приклад­ная логика, связанная с использованием логических методов, логи­ческой теории, логических формализованных языков для решения проблем юриспруденции. Во-вторых, это исследование логики пра­ва в широком ее понимании как ’’логики построения всей право­вой системы в целом”^[98]. В-третьих, изучение логики правосознания, включенной в систему общественного сознания, сознания соци­альных групп, сознания личности. В первом случае разработчика­ми юридической логики могут быть как юридически образованные логики, так и логически образованные юристы; во втором — в ос­новном, логически подготовленные юристы, в третьем — логики и специалисты в области социологии права, имеющие достаточно высокий уровень взаимопонимания.

Эти относительно самостоятельные направления развития юри­дической логики представлены неравномерно: наиболее отчетли­во и в научной литературе, и в учебной представлено первое на­правление, гораздо менее известно второе; и практически пока не заявило о себе третье. Вот почему для большинства как юристов, так и логиков юридическая логика предстает исключительно как один из вариантов прикладной логики. Это обстоятельство, на наш взгляд, нередко порождает весьма скептическое отношение к ней как со стороны логиков, так и со стороны юристов. Многие логи­ки полагают, что поскольку логика одна, а ее приложений может быть сколько угодно, то отдельных "логик” наподобие физической, филологической, юридической и т. п. не существует по той простой причине, что главная ценность логики состоит именно в ее универ­сальности, в ее общечеловеческом статусе, в объективности и не­зависимости ее методов. Некоторые юристы, в свою очередь, так­же скептически настроены по отношению к юридической логике,

поскольку, по их мнению, последняя часто отличается от общей логики лишь юридическими примерами, а сама по себе общая ло­гика недостаточна, чтобы осуществить, скажем, судебное доказы­вание. Как показал В. Д. Титов, в американской традиции преоб­ладает точка зрения, что "жизнь права не была логикой: ею был опыт", что "юриспруденция сама для себя логика"^[99]. И эта позиция свойственна не только американским юристам.

На наш взгляд, решение вопроса о статусе юридической логи­ки во многом зависит от понимания статуса самой логики как на­уки и, в частности, от соотношения в ней теоретического и эмпи­рического уровней. Одни авторы придерживаются феноменологи­ческой концепции логики и считают, что логика, как и математи­ка, не является эмпирической наукой, а ее предмет лежит в сфере объективных идеальных отношений, структур, задающих "сетку" и для процессов познания, и для общения, и для практической дея­тельности. Другие логики делают акцент на признании эмпирич­ности и относительности законов логики в том самом смысле, в ка­ком для А. Эйнштейна были эмпиричными и относительными наши представления о пространстве и времени. Между этими двумя под­ходами противоречия нет, если эмпирический уровень логики и его связь с теорией понимать несколько более широко. Феноменоло­гическая трактовка логики должна обратиться к "жизненным ми­рам", с которыми объективные идеальные структуры связаны не только генетически, но и структурно, и функционально; она долж­на учитывать ценности и концепты этих "жизненных миров". Юрис­пруденция как один из возможных "жизненных миров" может вы­рабатывать инварианты, которые релевантны и для других "жиз­ненных миров", и для общей логической теории. С другой сторо­ны, сторонники связи логики с эмпирией не могут не учитывать той сокрушительной критики психологизма и эмпиризма, с которой логика вошла в XX век; эмпиризм понимался при этом как непос­редственная связь с чувственным опытом, а различные степени опосредованных связей практически не рассматривались.

А между тем эмпирический материал, поставляемый юриспру­денцией для современной логики, — это не факты непосредствен­

ной правовой практики, а та самая ’’логика права”, которая фор­мируется в юриспруденции и фиксируется на уровне принципов, форм, устоявшихся эталонов и правил. Юриспруденция — не толь­ко полигон для апробации логической теории, но и один из "доно­ров" для нее. И в этом смысле юридическая логика оказывается той сферой исследований, которая аналитически осмысливает "логику права", переводя ее на языки современной логики, и которая, од­новременно с этим, оценивает языки логики с точки зрения их дос­таточности для такого перевода, эвристичности для решения про­блем юриспруденции. Связь теоретической логики и юриспруден­ции как эмпирии относительно логики всегда была двусторонней. Но если во времена римского права логика использовалась, глав­ным образом, как готовый инструмент для решения проблем пра­ва, то в настоящее время эталоны и нормы судебного доказывания становятся источником обогащения теоретических моделей аргумен­тации в логике. Актуальность юридической логики определяется именно двусторонним характером связи логики и юриспруденции и, в особенности, значимостью найденных в юриспруденции форм и эталонов аргументации для развития современной логики.

Фундаментальный вклад юриспруденции в развитие логики состоит, на наш взгляд, в разработке стандартов доказывания. Су­щественные характеристики судебного доказывания, которые ве­ками оттачивались в судебной практике, сегодня вполне могут пре­тендовать на роль общелогических требований, предъявляемых к аргументации и к доказательству как ее главному виду. В качестве таковых выделим, по меньшей мере, четыре: диалогичность, аль­тернативность, многоуровневый характер, системность.

Диалогичность.Это качество доказательства признавал ещё Аристотель. Но наиболее ярко оно проявилось в состязании сто­рон судебного спора; равные логические возможности сторон реа­лизуются здесь в обязательном требовании представления сторо­нами своих тезисов, своих аргументов, своих форм доказывания. Диалогичность — не просто дань судебной этике и ритуалу. Это форма осуществления необходимого требования полноты, а значит, и объективности рассмотрения. Одно из проявлений диалогичнос­ти в судебном доказывании — распределение функций между сто­ронами. Специалисты по теории судебного доказывания указыва­

ют, что "в делах, рассматриваемых судом с участием жюри, фак­тически имеется два, а не один вид логической мотивации бреме­ни доказывания, то есть две различные шкалы взвешивания дока­зательств. Если стратегия защиты ответчика состоит в отрицании правомерности иска, бремя доказывания лежит на истце. Если же нет отрицания предмета спора, бремя доказывания извиняющих обстоятельств возлагается на ответчика"^[100].

Альтернативность судебного доказывания состоит в том, что оно по сути — всегда выбор из некоторого возможного множества вари­антов. Как считают опытные юристы, размышления в судебном ис­следовании не начинаются с посылок. Они начинаются с некоторого "неопределенного предвидения заключения", точнее, с допустимых альтернативных заключений, а уже потом рассматриваются данные, позволяющие осуществить разумный выбор. Этот выбор может идти или как развитие посылок (найти, получить вывод), или как разви­тие заключения (представить заключение и обосновать его)^[101]. Слож­ность выбора здесь связана с наличием конфликта сторон, с актив­ным противодействием некоторых участников установлению истины.

Многоуровневый характер доказательства проявляется как вза­имодействие: а) явно представленной сторонами информации, б) неявно используемой ими и при необходимости эксплицируемой информации; а также в) глубинного базиса аргументации, который практически никогда не эксплицируется, но весьма сильно влияет на использование, в том числе на интерпретацию а) и б). К глубин­ному базису относятся фундаментальные принципы мировоззрен­ческого уровня, иерархия ценностей, ключевые семантические кон­цепты, личностные и корпоративные установки и т. п. О существо­вании подобного имплицитного компонента доказывания юристы давно и хорошо знают^[102]. Без их экспликации никакая логическая модель доказательства не будет адекватной, ибо не будут ясны кри­терии выбора одной из альтернатив.

Системность судебной аргументации — это взвешенное един­ство всех её уровней и аспектов, эксплицитных и имплицитных, это

гармонизация самой процедуры выбора, процедуры обоснования решения. Системность доказательства и аргументации в целом — это скорее идеал, к которому должно стремиться, чем достигнутое ре­альное качество. Оптимальной формой приближения к нему явля­ется использование развитой тренированной профессиональной ин­туиции судьи, опирающейся на высокий уровень общей культуры.

Подводя итог сказанному, можно утверждать, что взаимодей­ствие логики и юриспруденции должно рассматриваться как дву­стороннее движение:

— от логики к юриспруденции, где логика выступает как пред­посылка, как готовый инструмент, используемый для взаимопони­мания людей в сфере правоотношения;

— от юриспруденции к логике, где юриспруденция выступает как "заказчик”, как "исполнитель", как источник обогащения ло­гики за счет устойчивых структур, правил, образцов, имеющих об­щечеловеческое значение, но наиболее отчетливо проявившихся именно в юриспруденции.

Диалогичность, альтернативность, многоуровневый характер, системность судебного доказывания формировались на протяжении столетий, но лишь сегодня они оказались релевантными уровню развития логики как науки. Этот уровень характеризуется внима­нием к коммуникативной функции логики, к прагматике исполь­зуемых логикой языков; именно прагматика "задаёт" семантику и через неё — синтаксис языка, с помощью которого строится дока­зательство, независимо от того, искусственный это язык или есте­ственный. Оба они в этом случае формализованы, хотя пользуют­ся разными знаковыми средствами.

Как только будет признана универсальность указанных выше характеристик аргументации, апробированных в юриспруденции, вариант логики, их изучающий, уже не будет, строго говоря, юри­дической логикой. Аналогия с математической логикой здесь впол­не правомерна. Когда математические методы получили статус об­щелогических, они перестали быть собственно математическими. Не случайно термин "математическая логика" во второй половине XX века заменяется в учебниках на термины "символическая ло­гика", "формальная логика" и просто "логика". Та же участь, по­видимому, ждет и юридическую логику.