3. Основные вехи пути

Таким образом, в начале XX в. созрели все необходи­мые предпосылки для создания эмпирической тенденции в буржуазной социологии. Эта тенденция, как мы виде­ли, не была чем-то принципиально новым и во многом по существу продолжила традиции позитивист­ской социологии, но, поскольку декларации были провоз­глашены довольно тенденциозно, новая ориентация вна­чале выступила как самостоятельное направление в со­циологии.

Книга Томаса и Знанецкого была исследованием при­способления и новых условий жизни семей польских крестьян, эмигрировавших из Польши в Америку. Сами авторы так сформулировали свою задачу: «Что касается настоящей работы, то она никоим образом не может пре­тендовать на то, чтобы основать социальную теорию на точной научной основе. Ясно... что потребуется много работников и много времени, пока мы освободим себя

от традиционного образа мышления, создадим действи­тельно эффективный и точный научный метод и достиг­нем системы истинно научных обобщений» ^[XXVIII].

Цель исследования определялась, таким образом, очень скромно. Предметом изучения были семьи поль­ских крестьян, которые после переселения в Америку пе­реживали «переход от старых форм социальной органи­зации» к «современным формам жизни». Авторы сочли необходимым выделить восемь главных проблем в жизни обследуемых семей: 1) проблема индивидуализации (как соотносятся тип социальной организации и индивидуа­лизм); 2) индивидуальная и социальная активность;

3) проблема «анормальности» (различные виды соци­альных болезней: преступления, бродяжничество, про­ституция, алкоголизм); 4) проблема профессий; 5) взаи­моотношения между полами; 6) проблема социального счастья (чувство удовлетворенности, даваемое органи­зацией, социальными институтами); 7) борьба рас и культур; 8) проблема идеальной организации культуры.

Все эти многочисленные аспекты исследовались на строго эмпирическом материале. Так, например, значи­тельная часть работы (почти полностью два тома из пяти) представляет собой опубликованную без каких-ли­бо комментариев переписку 28 польских семей: Козлов­ских, Яновских, Топольских и др. Первичный анализ этой переписки содержится в особой группировке писем: в одну группу выделена переписка между мужьями и же­нами, в другую — письма девушек, ушедших из семьи в связи с замужеством в другую семью, и т. д. Другой прием исследования, принятый авторами,— это изуче­ние автобиографий. Весь третий том, например,— это автобиография некоего Владека Вишневского из Лю- ботина, который эмигрировал в Америку. Задача авто­ров, приводящих автобиографию,— проследить эволю­цию взглядов человека в зависимости от эволюции ус­ловий его социальной жизни.

Вся структура исследования, соотношение эмпири­ческого материала и теоретических рассуждений призва­ны показать новый тип социологического исследования. Хотя Томас и Знанецкий и выясняют в методологиче-

ском введении различие между социальной психологией и социологией, они по существу строят именно социаль­но-психологическое исследование и всячески стремятся внедрить в социологию специфические методы социаль­ной психологии, к. Янг и Л. Фримен — представители со­циальной психологии — считают, что использование био­графий и личных документов как важнейшего социально­психологического метода было введено именно авторами «Польского крестьянина в Европе и Америке». «Здесь авторы попытались показать важность изучения конкрет­ных случаев для создания научных обобщений» ¹, — пи­шут Янг и Фримен. Впоследствии американские социо­логи стали рассматривать работу Томаса и Знанецкого и как первый яркий образец эмпирического социологи­ческого исследования. Дж. Маккинни заявляет, напри­мер: «Конечно, нельзя считать, что эта работа была единственной причиной успехов социологии за последнее время, но тем не менее она знаменует собой разрыв клас­сиков-энциклопедистов со спекулятивной социологией и вступление ее в период эмпирического развития со всем его методическим и техническим оборудованием» ^[29][30].

Другой работой, обозначившей оформление эмпириче­ской социологии как совершенно определенной тенден­ции, был своеобразный учебник Парка и Бёрджеса. Это не было исследованием какой-то отдельной пробле­мы, описанием какого-то отдельного метода, а было именно попыткой узаконить и систематически изложить для изучения всю совокупность принципов, характери­стик, методов эмпирических исследований в социологии.

Появление этих двух работ сосредоточивало внимание американских социологов на исследованиях узкой темы, на использовании специфических технических приемов исследования, на выработке целой системы понятий, ко­торой широко начинает пользоваться социология. По свидетельству американского социолога Р. Э. Л. Фэриса, после выхода в свет этих двух книг «для социолога стало уже немодным быть создателем школы мышления». «Это был период становления американской социоло­гии,— продолжает Фэрис.— Ее развитие перестало

направляться логикой классификации наук или индиви­дуальным мнением, а определялось робкими проблем­ными исследованиями во многих направлениях, некото­рые из которых увенчались успехом. На этой стадии от­дельные школы мышления с трудом продолжают свое существование, а школы, когда-то характерные для аме­риканской социологии, постепенно исчезают, или, может быть, лучше было бы сказать, постепенно стираются различия между ними» ¹.

Книга Томаса и Знанецкого и в особенности работа Парка и Бёрджеса значительное место уделили опреде­лению и выработке социологических понятий. П. и Б. Вэлиен говорят о книге Парка и Бёрджеса, что именно «она фактически узаконила такие понятия, как социальное взаимодействие; коммуникация, со­циальный процесс, конкуренция, конфликт, ассимиля­ция, приспособление, личность и коллективное по­ведение, а также дала большой толчок тенденции к мелким эмпирическим исследованиям»^[31][32]. Именно извест­ная обязательность применения этих понятий в любом исследовании, по мнению американских социологов, спо­собствовала тому, что границы старых социологиче­ских школ стали размываться, поскольку сама система единых понятий как бы унифицировала социологические исследования.

В этом рассуждении верен факт, но не его объясне­ние. Действительно, рождение эмпирической социоло­гии способствовало тому, что старые, «традиционные» школы в социологии утратили свое значение. Сам метод исследования стал настолько в центре внимания, что все социологические школы в определенной степени ста­ло возможным считать эмпирическими. Речь шла о том, что из определенного направления на самых первых этапах эмпиризм быстро превратился в общую тенден­цию развития всей социологии. Социология как наука была объявлена эмпирической дисциплиной, и этим хо­тели не умалить ее значение, а, напротив, подчеркнуть его, указать на сходство, которое приобретает социоло­

гия с такой, например, наукой, как физика, эмпириче­ской в лучшем смысле этого слова. Старые же школы в социологии различались по тем теориям, которые ле­жали в основе их объяснения социальных явлений. По­скольку все такого рода теории теперь подверглись кри­тике как спекулятивные, постольку уже не имело особого смысла различать их между собой, ибо сам подход этих теорий (любых) был дискредитирован. Тот факт, что представители любой школы теперь стали вынуждены употреблять определенную систему понятий, конечно, имеет определенное значение, но является лишь внешним выражением более глубокого существа дела, а именно капитуляции старой «традиционной» социологии перед новой тенденцией. «Распространение эмпиризма в аме­риканской социологии имело весьма важные послед­ствия,— замечает Дж. Маккинни.— Оно привело к ис­креннему стремлению к объективности и истинной скром­ности в выводах. Целью являлась точность выводов в отношении данных, которые были собраны при помощи самых надежных инструментов»^[33]. Здесь, конечно, ти­пичная иллюзия буржуазного идеолога верить в «объек­тивность» выводов. Однако замечание это очень харак­терно для той рекламы, которую с самого начала стала себе создавать эмпирическая социология.

20-е и 30-е годы — период быстрого и бурного утвер­ждения эмпирической тенденции в социологии.

Важной вехой в развитии нового типа исследований явилась широко известная работа супругов Линд «Мид­длтаун». Эта двухтомная книга посвящена описанию всех сторон жизни небольшого американского городка,

условно названного «Средним городом» — Миддлтау­ном. Мотивы выбора города сами авторы определили следующим образом: «Два главных соображения руко­водили выбором места исследования: 1) чтобы город был настолько представительным, насколько это возможно для современной американской жизни, 2) чтобы он был в то же самое время достаточно компактным и однород­ным для того, чтобы с ним можно было справиться в та­ком тотальном исследовании» ^[34].

На протяжении ряда лет — с середины 20-х до сере­дины 30-х годов — авторы прослеживают жизнь городка по следующим шести рубрикам: средства к жизни, жи­лище, воспитание юношества, формы досуга (игры, ис­кусство и т. д.), религия, общественная деятельность. Скрупулезное описание, напоминающее часто художе­ственное произведение, имеет также строго практическую цель. Первый том посвящен периоду успехов индустриа­лизации в этом городке, второй — характеристике страш­ной депрессии и тех изменений, которые она вызвала в жизни населения города. Надо сказать, что стремление авторов точно установить характер принесенных депрес­сией бедствий заставляет их нарисовать достаточно объ­ективную картину положения миддлтаунцев. Так, на­пример, Линды приводят данные опроса 124 жен рабочих относительно перспектив работы их мужей в будущем.

1) Муж — рабочий, 40 лет. «Когда Вы становитесь старым, они плюют на вас. Единственная вещь, которую может сделать человек, — это выглядеть молодым, на­сколько он может, и беречь себя, насколько возможно».

2) Муж — мастер, 56 лет. «Хорошее будущее, если он не становится слишком старым. Завод с каждым годом становится все более жадным и предприимчивым».

3) Муж — литейщик, 51 год. «Он часто задумывает­ся, что он будет делать, когда станет еще немного стар­ше. Он надеется и молится, что ему дадут пенсию по старости через некоторое время».

4) Муж — надсмотрщик за машиной, 39 лет. «Ком­пания довольно хорошо относится к нему. Но когда он станет старше, я не знаю, что будет».

5) Муж — машинист, 44 года. «Они держат людей там до тех пор, пока они не умирают».

6) Муж — машинист, 46 лет. «Я беспокоюсь о том, что будет с нами, когда он станет старше и не будет ну­жен фабрике, а я не в состоянии идти на работу. Мы не можем ожидать, что наши дети поддержат нас, и у нас нет возможности сберечь денег для того времени»^[XXXV].

Приводя эти свидетельства, авторы признают, что пессимизм этих ответов, очевидно, вызван локальной безработицей, имевшей здесь место во время опроса. Они не ставят вопроса о более глубоких причинах, порожда­ющих неуверенность в завтрашнем дне в рабочих семьях. Соответственно они не предлагают никаких радикальных рекомендаций. Однако желание получить точную карти­ну заставляет их собирать разностороннюю информацию. Роберт и Елена Линд — социологи прогрессивных взгля­дов, поэтому цель, которую они перед собой ставят, со­стоит именно в том, чтобы получить максимально более объективную картину средствами эмпирического иссле­дования. Но именно поэтому же «Миддлтаун», хотя здесь и присутствуют все атрибуты исследования та­кого типа, по существу отходит от традиционного стан­дарта и в определенной мере содержит более широкие обобщения относительно важных социальных проблем. Традиция, начатая Линдами, впоследствии будет продол­жена именно прогрессивным крылом американских со­циологов, в то время как «официальная линия» будет заключаться во все большей переориентации социологии с целью усиления ее служебной роли.

Несмотря на пестроту проблематики исследований этого периода, все время заметно стремление выделить социологическую проблематику, как таковую, что долж­но было способствовать превращению социологии в са­мостоятельную, независимую науку. Социология в эти годы, в частности, всемерно стремится размежеваться с политэкономией, в колледжах и университетах создают­ся самостоятельные факультеты социологии.

Этого отделения от других дисциплин так и не уда­лось осуществить достаточно последовательно. Хотя формально в любом учебнике сформулировано отличие социологии, например, от демографии или статистики,

по существу достаточно удовлетворительного критерия для определения того, что же такое социологическое эмпирическое исследование, нет. Американский социолог А. Томарс рисует любопытную и достоверную картину того, как в действительности сложились отношения со­циологии (имея в виду именно «новую», т. е. эмпириче­скую, социологию) с другими науками об обществе: «Со­циология вступила на академическую сцену как выскоч­ка среди более старых и прочно окопавшихся социальных дисциплин и вскоре проявила тенденцию присваивать и разрабатывать те проблемные участки и социальные области, на которые другие науки либо не претендовали, либо оставляли их как бы под паром... Действуя подоб­ным образом, социология захватила большие области демографических исследований и социальной статистики, изучение иммиграции и ассимиляции, распространись также на расовые отношения и на группы меньшинств, криминологию, урбанизацию, человеческую экологию, брак и семейные отношения»^[36]. Такая запутанность в проблематике явилась прямым следствием односторон­ней эмпирической ориентации социологов. Пока социоло­гию рассматривали как общую науку об обществе, со­здавались, хотя и спекулятивные, теории по общим про­блемам общества. Изгнание теории из социологии зако­номерно привело к утрате того специфического, чем социология отличается от частных общественных дис^ циплин; в области эмпирических исследований специфи­чески социологический аспект вообще нельзя выделить без понимания теоретической стороны проблемы. Поэто­му справедливо замечание Томарса, что в учебниках социологии содержится минимум социологии, но зато большие дозы психиатрии, права, демографии, психо­анализа, антропологии и экономики.

Традиция приглашать социолога как консультанта, как своего рода технического эксперта по тому или ино­му вопросу, собственно, узаконивала намерение эмпири­ческой социологии вторгаться в чужие области исследо­вания. Социолога стали приглашать не столько как социолога, сколько как специалиста, изучившего данную конкретную проблему, чаще всего просто в силу приори­

тета, первенства в захвате области, заброшенной по каким-то обстоятельствам другой наукой. Томарс прав, говоря, что такая ситуация не может сулить социологии ничего хорошего в будущем: «Тот, кто владеет каким- либо участком по праву первопоселенца, не позаботив­шись даже о законном оформлении документов, может в один прекрасный день оказаться неимущим»¹. Но эти мрачные прогнозы не делались в период триумфального шествия эмпиризма по почве американской социологии в период 20—30-х годов.

Уже в середине 40-х годов начинается некоторое охлаждение энтузиазма. Правда, еще огромное, фунда­ментальное исследование американской армии в годы второй мировой войны, предпринятое Стауффером и группой других авторов (Samuel A, Stouffer et al., “The American Soldier: Combat and Its Aftermath”, Princeton, 1949), рассматривается в американской социологии как образец эмпирического исследования, как новая «веха» -в его развитии.

История исследования, проведенного под руководст­вом С. Стауффера, очень любопытна. В июле 1941 г. в министерстве обороны был издан приказ, запрещающий проводить исследования поведения личного состава ар­мии, так как эти исследования содержат критические за­мечания об армии, расшатывают военную организацию и т. д. Однако пятью месяцами позже в качестве исклю­чения из правила Дж. Маршаллом было разрешено -предпринять исследование группе психологов и социоло­гов в одной из пехотных дивизий спустя день после бом­бардировки Пирл Харбора.

Стауффер пишет о начале этой работы: «В первый раз в современной армии новые методы исследования социальной науки имели шанс показать их силу в срав­нении с докладами посещающих офицеров, которые по­лучали свои впечатления из случайных и тенденциозно подобранных примеров информаторов»^[37][38]. В результате проведенных опросов был представлен доклад относи­тельно некоторых методов и системы руководства в ар­мии. По свидетельству Стауффера, генерал Маршалл

«читал этот доклад до трех часов утра», настолько он показался ему впечатляющим. В результате доклада был введен целый ряд различных изменений в принципы, ме­тоды руководства в воинских частях. Вторым важным результатом была организация систематических исследо­ваний в армии, главным образом социально-психологи­ческого характера. До конца войны было выполнено около 200 исследований и охвачено различными видами опросов полмиллиона человек.

Например, большое внимание уделялось предсказа­нию поведения солдат в бою. Составлялся особый «мо­ральный индекс» каждой роты до боя и спустя некоторое время после боя. Эти индексы сравнивались, и произво­дились различные подсчеты. Так, при сравнении трех рот с высоким «моральным индексом» до боя и трех рот с низким «индексом» выяснили, что и показатели этих рот по небоевым потерям (душевные расстройства и др.) также различны; в ротах с низким «индексом» таких по­терь больше. Аналогичные исследования проводились от­носительно и многих других сторон психологии солдата.

В исследовании Стауффера и других применялся весь арсенал эмпирических средств; их исследование квали­фицировалось категорически как исследование челове­ческого поведения. Это типичный подход всех исследова­телей-эмпириков. Что касается собственно технических приемов, то все их достоинства и недостатки будут рас­смотрены ниже. Несмотря на типично эмпирический ха­рактер исследования, в работе Стауффера и других при­сутствовали уже определенные попытки теоретического осмысления полученного материала. В этом смысле эти исследования рассматриваются американскими социоло­гами как такая веха на пути развития эмпиризма, когда происходит определенное изменение его формы, хотя это изменение и не было изменением существа принципа.

Таким образом, уже к концу 40-х годов начала обна­руживаться тенденция как-то отойти от слишком плос­кого «ползучего эмпиризма»^[XXXIX], и прежде всего она про-

явилась в том акценте, который стали делать на методах исследования. Наряду с эмпирическими исследованиями самых пестрых и разных по своему значению проблем американская литература стала наводняться исследова­ниями по «методологии». Этот уклон порожден был дву­мя причинами. C одной стороны, все более и более про­являлась крайняя ограниченность практических резуль­татов эмпирических исследований, ломалась иллюзия о том, что стоит лишь собрать возможно большее количе­ство фактов о действительности, как откроются перспек­тивы ее рационального преобразования. Острые социаль­ные и политические проблемы или просто обходились в эмпирических исследованиях, или оставались нерешен­ными, несмотря на обилие фактов, собранных о каких-то их частных проявлениях. Обострение противоречий ка­питалистической действительности делало эти исследо­вания, очевидно, беспомощными в плане сколько-нибудь значительных общественных преобразований. Специали­зация на разработке методов по крайней мере давала возможность «легально» устраниться от острых вопросов, уйти в особую сферу и получить право на известную «оппозицию» примитивному эмпиризму. «Что касается методологии, — заявляет Роберт Мертон, — то она, как говорят, успела лишь отвлечь внимание социологов от больших общих проблем общества. Это удалось ей сде­лать, отвернувшись от изучения общества и обратившись к исследованию того, как изучать общество» ^[XL].

Другая причина возросшего внимания к проблемам «методологии» была чисто теоретического порядка. Эмпирические исследования постепенно начали про­являть не только узость своих практических рекоменда­ций, но и теоретическую несостоятельность. Разрыв C теорией в социологии прежде всего больно бил по мето­дологическим проблемам. Становилось очевидным, что эмпирические исследования не только не могут ничего изменить, но что они в равной степени не могут и ничего объяснить. Акцент на вопросах «методологии» был по­пыткой отдать себе отчет в том, какими же средствами обладает эмпирическая социология, чтобы объяснить действительность. В известном смысле это было выра­

жением критики методологической безответственности эмпиризма 20-х и 30-х годов.

В 1949 г. вышла книга Р. Мертона «Социальная тео­рия и социальная структура» (⅛. Merton, Social Theory and Social Structure, New York, 1949),где автор ее вы­ступил с заявлением о необходимости соединения эм­пирии с теорией и отмечал, что современный этап есть уже этап реализации этого пожелания. «Стереотип социального теоретика, парящего высоко в эмпи­риях чистых идей, не запятнанных низкими факта­ми,— пишет Мертон, — так же быстро устаревает, как и стереотип социолога-исследователя, вооружен­ного анкетой и карандашом, который, высунув язык, гонится за изолированными и бессмысленными стати­стическими данными. Ибо при построении здания со­циологии за последнее десятилетие теоретик и эмпирик научились работать совместно. Более того, они научи­лись разговаривать друг с другом за этим занятием. Иногда это означает только то, что социолог научился разговаривать сам с собой, поскольку все больше и боль­ше один человек занимается и теорией, и исследова­нием» ^[XLI]. Мертона до сих пор считают в американской социологии выразителем определенного течения, опре­деленной тенденции — соединения эмпирической социо­логии с теорией.

Все это, однако, было пока выражением точек зрения лишь отдельных социологов, и критическая оценка ре­зультатов эмпирических исследований более или менее определенно прозвучала в буржуазной социологии лишь в середине 50-х годов. Очень показательны в этом смыс­ле последние всемирные конгрессы социологов. III кон­гресс, проходивший в 1956 г. в Амстердаме, в общем отразил еще картину безудержного увлечения эмпириз­мом. Центральная проблема конгресса — «Социальные изменения XX века» — решалась большинством'буржуаз­ных социологов под знаком отказа от важнейших общих понятий социологии, признания ценности только тех категорий, которые поддаются проверке непосредствен­ным опытом. На IV конгрессе в 1959 г. в Милане и Стрезе выступления ведущих социологов были посвяще­

ны критике одностороннего эмпиризма и призывам со­единить эмпирические исследования с социологической теорией. Особенной критике подверглась здесь именно американская социология. Западногерманский социолог Рене Кёниг отмечал, например, бедность американской социологии «какими-либо теоретическими идеями», ее стремление «развивать свои концепции посредством нагромождения все большего и большего количества эм­пирических данных» ¹. Здесь же обнаружилась и еще од­на линия критики эмпиризма — критика проблематики эмпирической социологии. В докладе П. Лазарсфельда, например, говорилось: «Прежде всего следует сказать о том, что наше время — это время жгучих социальных проблем; однако американские социологические журна­лы полны небольших и незначительных исследований от­носительно того, каким образом студенты и студентки колледжей назначают друг другу свидания, или о попу­лярности радиопрограмм»^{[XLII][XLIII]}. Здесь в общем правильно схвачена существенная черта эмпирической социоло­гии— ее мелкотемье. Так же совершенно справедливыми являются и упреки по поводу антитеоретичности эмпири­ческой социологии. Но разумеется, от отдельных верных критических замечаний до действительно полной научной критики эмпирической тенденции в социологии еще очень далеко. Критический анализ может быть успешным лишь при условии выяснения всех причин кризиса эмпириче­ской социологии: и социальных, и методологических. А это вопрос, который можно решить лишь с принципиаль­но иных и социальных и теоретических позиций. Если же присутствует лишь иная — в частных вопросах—методо­логическая позиция, то критика не может стать полной. C этой точки зрения интересно проанализировать неко­торые работы, появившиеся в американской социологии в последние годы и претендующие на более или менее полную критику социологического эмпиризма.

Одна из них — работа П. Сорокина «Причуды и сла­бости современной социологии и связанных с ней наук» (P. A. Sorokin, Fads and Foibles in Modern Sociology and Related Science, Chicago, 1956). ∏. Сорокин, один из лидеров американской социологии в течение многих лет,

всегда относился несколько настороженно к увлечению эмпиризмом и сам претендовал на то, чтобы остать­ся социологом-теоретиком. Однако лишь в последней своей большой работе Сорокин выступил с системати­ческой критикой эмпиризма. Не рассматривая пока кон­кретных проблем, поднятых в этой работе, заметим, что критика в целом ведется лишь в методологическом пла­не. Позиция, которую занимает сам Сорокин, есть его старая позиция признания трех возможных видов зна­ния при исследовании общественных проблем: интуитив­ного, логико-математического и экспериментального. Критикуя эмпирическую тенденцию за злоупотреб­ление экспериментальными методами, Сорокин на­стаивает на преимуществе первого рода знания — зна­ния интуитивного. Эта методологическая позиция яв­ляется идеалистической в своей основе, и критика, пред­принятая с такой точки зрения, не может быть полной и последовательной. Однако, несмотря на ее непоследо­вательность, критика Сорокиным эмпиризма содержит ряд рациональных моментов. Полного же, всесторонне­го анализа эмпирической тенденции в социологии Со­рокин не дает, потому что вообще опускает всю проблему социального содержания этой тенденции.

В этом смысле интересно сравнить с названной рабо­той другую работу, появившуюся тоже в американской социологии и тоже в последние годы, — Р. Миллса «Со­циологическое воображение» (С. W. Mills_t The Sociologi­cal Imagination, New York, 1959). Критика Миллсом сов­ременной американской социологии является не только «чисто» методологической критикой. Миллс пытается связать проблемы методологии социологии с ее общест­венной ролью. Его анализ методологических дефектов и пороков эмпиризма глубже и разностороннее именно в связи с этой попыткой соединить теоретическую и со­циальную оценку. Это не значит, что попытка эта уда­лась Миллсу полностью и что со всем в его оценках мож­но согласиться. Но это свидетельствует, несомненно, о том, что для критики эмпиризма отнюдь не безразлич­ны теоретические и социальные позиции самого критика.

На развитие критического отношения к социологи­ческому эмпиризму среди буржуазных социологов не могла не повлиять та марксистская критика, которая развивалась за последние годы со стороны как советских

социологов, так и социологов-марксистов из других стран — социалистических и капиталистических. Во Все­мирных социологических конгрессах (начиная с III) при­нимает участие советская делегация, члены которой, по­лемизируя с буржуазными социологами, давали принци­пиальную оценку эмпирической социологии и раскрыва­ли ее методологическую несостоятельность и служебную классовую роль. В монографиях и статьях по отдельным проблемам ^[44]была изложена точка зрения советских со­циологов на многие проблемы методологии эмпириче­ской социологии. В советской литературе было сформу­лировано понятие кризиса эмпирической тенденции в буржуазной социологии. На V Всемирном конгрессе социологов (Вашингтон, 1962 г.), где буржуазные социо­логи заявили претензию на то, чтобы считать вопрос о соединении «эмпирии» и «теории» решенным, ученые- марксисты противопоставили этому иллюзорному един­ству действительное единство теории и эмпирического материала в своих докладах. Наряду с критикой антина­учной методологии эмпирической социологии в работах социологов-марксистов особое внимание уделяется ана­лизу современной капиталистической действительности, который развенчивает претензию эмпирической социоло­гии стать основой социального реформаторства.

Но если практические усилия эмпирической социо­логии изменить что-либо не привели ни к чему, то ее усилия всемерно утвердить существующий порядок, най­ти практические рекомендации для поддержания его имеют известный успех; выработанные в исследованиях, эти рекомендации, несмотря на их ограниченность и узость, используются государством и бизнесом в их клас­совых целях. Именно этим и объясняется тот факт, что, несмотря на явно обнаружившееся методологическое банкротство, эмпирическая социология в США распро­

странена все еще достаточно широко, лаборатории, ин­ституты, исследовательские центры и журналы навод­няют книжный рынок обильными потоками своей про­дукции. Этим же объясняется и тот факт, что во мно­гих капиталистических странах Европы и Азии эмпиризм еще только входит в моду. В этом смысле очень показа­тельна судьба эмпирической социологии в Западной Германии. Западногерманская социология более, чем со­циология любой другой капиталистической страны, свя­зана с традициями абстрактных схем общих социологи­ческих теорий XIX в. Здесь до сих пор высоко на щит поднята фигура Макса Вебера, социолога, к которому все больше и больше обращается в настоящее время американская социология в своих поисках «теории», в стремлении выйти из тупика эмпиризма. И тем не менее в Западной Германии, несмотря на наличие противников «американизма», призывы к развитию эмпирических ис­следований раздаются все громче и громче. Две главные фигуры западногерманской социологии особенно активно выступают поборниками этого — Ральф Дарендорф и Ре­не Кёниг. Правда, характерным для них является призыв превзойти ограниченность американского эмпиризма, соединить эмпирические исследования с «традиционной» немецкой общей социологией, социологической теорией, но тем не менее настойчивое пожелание всемерно раз­вивать эмпирические исследования высказывается со­вершенно определенно. В Западной Германии создан специальный Институт эмпирической социологии в г. Мангейме, а также целый ряд других центров эмпири­ческих исследований. Исследования, предпринимающие­ся этими центрами по строго американскому образцу, вытесняют все более и более «традиционные» социологи­ческие работы «великих старцев» Леопольда фон Визе, Теодора Адорно и др. Все это дало основание В. Э. Миль- ману заявить: «Несмотря на роль вышеупомянутых уче­ных, основные тенденции современной немецкой социоло­гии идут в совершенно ином направлении. Данное направление можно определить как «эмпирическую со­циологию», или «социографию», с явным тяготением к «прикладной социологии»» ^[45]. И здесь развитие этой тен­

денции связано с определенным социальным заказом: Мильман, например, определенно указывает, что боль­шую роль сыграла практическая необходимость восста­новления после войны разрушенных городов, реоргани­зация экономики, приспособление и ассимиляция «пере­мещенных лиц» и т. д. C другой стороны, развитие в Западной Германии эмпирической тенденции в социоло­гии происходит под прямым влиянием «американизма».

4^;

Увеличение удельного веса эмпирических социологи­ческих исследований наблюдается и в таких странах, как Франция и Англия. «Одну из характерных особен­ностей французской социологии после 1945 года, — пи­шет Жан Стетцель — ...представляет собой эмпирический уклон, преимущественное внимание к фактам... Анализ количественного материала, индивидуальных полевых исследований и групповых исследований во все большей степени начал становиться правилом и фактически стан­дартом социологической деятельности» ¹. Развитие эмпи­рических исследований здесь в значительной мере связа­но с именем Жоржа Фридмана, работающего в области индустриальной социологии, а также Жоржа Гурвича, выступающего теоретиком микросоциологии.

Характеризуя бедность социологической жизни в со­временной Англии, У. Дж. Спротт тем не менее опреде­ленно заявляет, что «социология, во всяком случае в своей прикладной форме, бесспорно, существует»^[46][47], «яв­ляется неоспоримым фактом, что те исследования, кото­рые проводятся (а проводится их довольно много), на­правлены к разрешению социальных проблем — на­правлены, можно было бы сказать, к реформе»^[48]. Обра­тить внимание на это свидетельство необходимо, так как эти краткие замечания о судьбах социологии в различ­ных странах раскрывают, несомненно, общую тенден­цию— зависимость развития эмпирической социологии от социального заказа. И если эта тенденция ярче, определеннее и раньше проявилась в США, то сейчас можно сделать вывод, что она является общей характе­ристикой буржуазной социологии XX в.