1. Социология без общества

Для возникшей таким образом «новой социологии» ^[XLIX]необходимо было определить свой собственный предмет. Определение это по существу не выработано и до сих пор, несмотря на бесчисленное количество различных предложенных вариантов.

доваййё теорий и действие размышлению. Хотя многое можно сказать в защиту этой склонности, она имеет и бесспорные недостатки» ¹. Можно только согласиться с тем, что недостатки подобного рода действительно очень велики. Но дело, разумеется, не в том, что просто не най­дена до сих пор удовлетворительная дефиниция предмета социологии.

Вопрос значительно глубже. Все предлагаемые де­финиции не удовлетворяют не потому, что недостаточно точно схватывают суть дела, а потому, что именно до­статочно точно свидетельствуют о непреложном факте — о своеобразном процессе «распредмечивания» социологии в связи с возникновением эмпирической тенденции. В са­мом деле, если проанализировать хотя бы несколько определений предмета социологии, станет ясно, что поис­ки устремлены в самые различные направления. «Социо­логия — научное изучение отношений человеческих групп»^[50][51], — заявляет Г.

Своеобразное «исследование» всего того разнобоя, который царит в определениях предмета социологии, предпринял американский социолог П. Фэрфи, проана-

лизировав 81 определение разных авторов и разных лет^[LVI]. Как видно из приведенных определений, а также из определений, рассмотренных П. Фэрфи, все они отража­ют именно «распредмечивание» социологии, которое в общем идет по двум линиям.

C одной стороны, социология утрачивает правильное представление о том, что она должна изучать, правиль­ное представление об обществе. C другой стороны, она смешивает границы между различными дисциплинами, которые в различных аспектах должны изучать обще­ство.

Что касается первого заблуждения, то оно имеет весь­ма принципиальный характер. Социология есть прежде всего наука об обществе. Безотносительно к тому, рас­сматриваем ли мы взгляды социологов после Конта (с тех пор как в оборот был пущен сам термин «социоло­гия») или ранние социологические взгляды тех мысли­телей, у которых они были вплетены в общую ткань фи­лософских рассуждений, мы всегда имеем в виду эту самую общую характеристику социологии как науки об обществе. В. И. Ленин указывает в работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демок­ратов?», что особенностью старой социологии было как раз то, что она всегда начинала свои рассуждения с пред­ставлений об обществе вообще.

В. И. Ленин подверг резкой критике эту абстрактную и внеисторичную постановку вопроса. Критикуя понятие общества и прогресса в субъективной социологии рус­ского народничества (а Михайловский немало потрудил­ся для создания этих определений, хотя бы в своей зна­менитой «формуле прогресса»), В. И. Ленин по существу дал характеристику тех методологических пороков, кото­рые были свойственны всей буржуазной социологии. И хотя В. И. Ленин не анализировал специально эмпири­ческой тенденции в социологии и ее трактовки предмета, его анализ имеет огромное значение для оценки тех по-

исков, которые предпринимаются современными социо­логами — носителями этой тенденции.

Три основных вывода следуют из ленинской критики понимания общества в старой буржуазной социологии.

Во-первых, все определения общества, предлагаемые в ней, стирали качественное отличие человеческого об­щества от любого сообщества животных, не фиксирова­ли того особенного, что отличает именно общественную жизнь людей. Во-вторых, все определения общества но­сили абстрактный характер еще и в том смысле, что претендовали на то, чтобы дать некую вневременную и внепространственную характеристику обществ, характе­ристику, годную для всех времен и народов. Это смазы­вало качественное отличие одних типов общества от других типов, т. е. обусловливало крайне неисторический подход к вопросу. В-третьих, общество всегда трактова­лось как нечто производное от индивидов, как «механи­ческий агрегат индивидов», где индивид выступал как определенный «атом» общества и природа общества должна была быть выведена как некая сумма из приро­ды отдельных индивидов, которая в общем мыслилась как естественная и неизменная.

Каковы бы ни были оттенки в понимании проблемы у разных представителей старой философии и социологии, суть дела все равно была схвачена в этих характеристи­ках.

Люди различны именно потому, что они суть продукты различных общественных отношений, различных об­ществ. Нет и не может быть единой и неизменной харак­теристики общества вообще. Социология должна иметь дело с конкретными типами обществ, и центральным по­нятием социологии является понятие общественно-эконо­мической формации, выражающее характеристику обще­ства на каждой данной ступени его исторического разви­тия. Огромное методологическое значение понятия

общественно-экономической формации общеизвестно: сама история теперь смогла быть рассмотренной как естественноисторический процесс, процесс смены одних общественно-экономических формаций другими. Что же касается характеристики общества на каждой историче­ски определенной ступени его развития, то здесь это понятие помогало дать действительно полную, исчерпы­вающую картину данного общества во всех сложных связях и взаимоотношениях его сторон и частей. Было открыто, что в основе общества на каждой данной сту­пени развития лежит определенная система производст­венных отношений, которая, по словам В. И. Ленина, является «особым социальным организмом, имеющим особые законы своего зарождения, функционирования и перехода в высшую форму, превращения в другой со­циальный организм» ^[LVII].

Ни одна из этих идей не была разработана в бур­жуазных теориях общества. Однако все эти идеи в извра­щенной, ложной форме присутствовали в старой социо­логии. Идея общества как чего-то целого нашла свое выражение в понятии общества-организма. Мы уже ука­зывали выше, что социальные задачи буржуазии требо­вали на том этапе представлений об обществе как о чем- то целом, едином.

В «традиционной» буржуазной социологии XIX в. на­метились две тенденции в понимании общества. Если одна, представленная Тардом, Гиддингсом, склонна была считать общество совокупностью индивидов, где именно

индивид являлся простейшей клеткой общества, то дру­гая, связанная с именами Зиммеля, Дюркгейма, делала акцент не столько на индивиде, сколько на взаимодейст­вии как основном, простейшем элементе социального целого. «Для меня несомненно, — писал Зиммель, — что существует только одно основание, которое придает со­единению по крайней мере относительную объектив­ность: это — взаимодействие частей»¹. Обе эти тенден­ции не могли справиться с решением задачи о природе общества, общественных отношений, так как в равной мере обе абстрактно и формально подходили к вопросу.

Можно с уверенностью сказать, что, восприняв с лих­вой все пороки «традиционной» социологии в подходе к проблеме общества, эмпирическая социология растеряла все то, что заставляло старую социологию хотя и в фальсифицированной форме, но все-таки ставить эту проблему.

Итак, что же предложила эмпирическая социология в понимании общества?

Оговоримся сразу же, что в полной мере и в полном объеме она сохранила старую внеисторическую поста­новку вопроса. Разумеется, ни о каком понятии обще­ственно-экономической формации как ключевом понятии социологической науки вопрос здесь не стоит.

Не только йе преодоленным, но в значительной мере усугубленным оказался в эмпирической социологии и второй методологический порок старых буржуазных со­циологических теорий общества. Разумеется, теперь трудно встретить определения, где бы не подчеркива­лась специфика социальных связей, специфика общест­венных отношений и т. д. Но это чисто формальные ссылки. Суть дела в том, что сами социальные связи, социальные отношения трактуются сплошь и рядом исключительно как формы человеческого поведения и природа этих отношений сводится поэтому если не к био­логическим, то к психологическим особенностям челове­ка. То, что действительно составляет специфику чело­веческого общества, не выделяется как главное. Э. Чи­ной, например, считает необходимым, противопоставляя мир людей и мир животных, делать акцент на культуре: «Человек — единственное животное, обладающее куль­турой» ¹. Понятие же культуры опять исключает глав­ное— орудия производства. Для Чиноя культура — это все, чему научились люди: образ жизни, способ мышле­ния, действия и строй чувств; она включает в себя зна­ния, верования, искусства, мораль, законы, привычки и другие способности и качества людей². Методологи­чески расплывчатость этой позиции в том, что коренное отличие человеческого общества от сообщества жи­вотных не определено через главный, существенный признак.

В значительной мере этому способствует крайне абстрактное и формальное понятие «взаимодействие», которое и сейчас многими социологами трактуется как исходное. На смену понятию «взаимодействие», приме­

нявшемуся Зиммелем и Сорокиным, пришли такие поня­тия, как «социальное действие» у Парсонса, «социаль­ное отношение» у Мак-Айвера, снова «взаимодействие» (несколько в ином плане) у Хоманса и т. д. И хотя у Парсонса внешне как будто подчеркивается социальный момент во взаимодействии, по существу и у него, как и у других социологов, взаимодействие понимается как чисто психологическое. Момент специфики социального взаимодействия утрачен, ибо исходные посылки всех теоретиков буржуазной социологии (и эмпириков, прини­мающих эти посылки) связаны с различными формами идеалистического понимания сущности общественной ЖІИЗНИ.

И наконец, третья черта, выражающая ограничен­ность старой социологии, — изображение общества как механического агрегата индивидов — не только сохра­нена, но, пожалуй, наиболее ярко «развита» эмпириче­ской социологией. Утрата старого контовско-спенсеров- ского подхода с его стремлением охватить анализом целое, как бы ложно это целое ни понималось, привела к возведению в определенный принцип необходимости «дробления» общества при анализе и исследованиях на группы, а эти последние — на проявления жизнедеятель­ности индивидов. Речь идет о сознательном изменении ориентации. Американский социолог Э. Шиле замечает: «В общем, однако, в конце XIX и в первом десятилетии XX века социологи были больше заинтересованы процес­сами и характерными чертами целых обществ, чем малы­ми группами, как таковыми» ¹. Для новой же тенденций в социологии интерес как раз сосредоточивается на груп­пе. Хотя формально «теория малых групп» является лишь одной из специализаций современной буржуазной социологии^[60][61], по существу анализ групп вырастает в не­который методологический принцип.

Изображение общества как совокупности групп либо рассмотрение группы как известной «модели» обще­ства— вот два основных проявления этого методологи­ческого принципа. Сами коренные установки социоло­гического эмпиризма обусловливают непропорциональ­но большой акцент на группы в социологии. В конце концов всякое эмпирическое исследование прежде всего может быть поставлено как исследование груп­пы или нескольких групп. Сама идея получения максиг мального количества фактов реализуется также прежде всего как получение фактов в группах и о группах. Если вся ткань общественных отношений сведена к поведению людей, то различные типы, мотивы поведения фиксируют­ся легче всего снова в группах. Американский социо­лог Аллен Эйстер справедливо замечает, в определенной мере раскрывая «тайны» эмпирической социологии: «В известном смысле малая группа является только од­ним из видов социальной системы, доступным для обра­ботки в лабораторных условиях, которая делает воз­можным известный контроль различных факторов в си­туации, а также достаточно обоснованную детальную запись наблюдений и анализ деталей межличного взаи­модействия и отношений по мере их развития» ^[62].

В современной буржуазной социологии, в особенно­сти американской, разработаны самые различные аспек­ты исследования групп. Структура многих учебников по социологии такова: общество — группа — личность.

Группа называется центральным фокусом социологии. И хотя не может быть -никаких возражений против необ­ходимости всестороннего изучения различных групп в обществе, превращение группы в центральный фокус социологии не может быть принято. При всяком социоло­гическом анализе существенным является вопрос о том, как понимать соотношение групп и общества, групп и индивидов, какие критерии брать для выделения групп и т. д. Все дело в том, что в современной буржуазной социологии это соотношение понимается чисто механи­чески. Сама группа рассматривается лишь как совокуп­ность личностей, а общество — как совокупность лично-

стей и групп. И хотя группа объявляется центральным фокусом социологии, по существу она выполняет функ­ции просто промежуточного звена, а общество предстает снова как простая совокупность индивидов или не менее механическая совокупность взаимодействий. Вот ти­пичное определение группы, приводимое Э. Чиноем: «Социальная группа есть определенное количество лич­ностей, соединенных вместе в сеть или систему социаль­ных отношений. Ее члены взаимодействуют один с дру­гим более или менее стандартным образом, т. е. в соот­ветствии с нормами и стандартами, принятыми группой. Их отношения и взаимодействия опираются на сеть соот­носительных ролей и статусов»¹. Очевидна крайняя абстрактность такого определения: здесь утрачена вся­кая специфика групп и по существу назван лишь один формальный признак — взаимодействие индивидов. Все пороки старой формальной школы в социологии здесь налицо: содержательный анализ социальных отношений опускается, и методологически открывается полный про­стор для произвольной подстановки в эту формальную структуру взаимодействия любых социальных отноше­ний, любого социального содержания. Это определение ничем не отличается от понимания старой социологией некоего абстрактного индивида как «атома» общества.

Дело не меняется и от того, что в дальнейшем «теория групп» тщательно разрабатывается, вводится их слож­ная классификация и т. д. В большой работе Гофсом- мера «Социология американской жизни» приводится ти­пичная классификация групп в американской социоло­гии, родоначальником которой был еще Ч. Кули.

Группы делятся на первичные и вторичные, ориенти­рованные «внутрь» и ориентированные «вовне», фор­мальные и неформальные.

Видный теоретик в области «социологии групп» Г. Хо­мане так определяет первичную группу: «Первичные группы состоят из личностей, которые общаются друг с другом в течение определенного периода времени и количество которых невелико, так что каждая личность может общаться со всеми другими непосредственно»^[63][64].

Типичным примером первичной группы обычно назы­вается семья.

Вторичными группами считаются такие, где между членами нет интимности в общении и важнейшими сред­ствами коммуникации являются механические средства: телеграф, телефон и т. д. Примерами вторичных групп являются группы профессиональные, религиозные, обра­зующиеся в труде, в учебе, в политике.

Деление на группы, ориентированные «на себя» (или «внутрь») и ориентированные «на других» (или «вовне»), очень неопределенно. Группы первого рода характери­зуются такими качествами, как лояльность, приветли­вость между членами; группы второго рода, напротив, отличаются неприязнью их членов друг к другу, негатив­ными, уклончивыми взаимоотношениями.

Особенно много внимания уделяется различиям меж­ду формальными и неформальными группами. Здесь главное различие заключается в организации власти, типе руководства. В формальных группах имеются опре­деленная организация рангов, определенные формаль­ные правила, «процедура» власти. Таковы политические организации, религиозные, государственные и т. д. В неформальных группах власть признают и поддер­живают все члены группы, но она нигде формально не фиксирована. Группу играющих детей, где есть общепри­знанный вожак, группу друзей считают обычно приме­рами неформальных групп.

Вся эта классификация несет на себе определенную идеологическую нагрузку. Следует сказать, например, что в так называемой доктрине «человеческих отноше­ний» важным принципом является влияние на нефор­мальные группы, известное противопоставление нефор­мальных групп таким формальным группам, с точки зрения буржуазных социологов, как партийные, проф­союзные группы и т. д.

В плане методологическом акцент на идее групп, как уже было сказано, имеет два важных следствия. Во- первых, само общество в конечном счете рассматривает­ся как известный «результат» групп. В учебном издании Э. Чиноя дается довольно категоричное определение: «Общество есть скорее та группа, в пределах которой люди могут разделять тотальную, общую жизнь, чем организация, ограниченная некоторыми специфически-

64

ми целями»¹. Подобную идею проводит и Гофсоммер: «Обращаясь к природе самого общества, мы замечаем, что общество составлено из групп, действия которых в свою очередь определяются индивидами, составляю­щими их»^[65][66].

Приведенная позиция является методологически крайне несостоятельной, ибо она ставит в совершенно извращенном свете вопрос об анатомии общества. Тео­ретически post factum освещая практику эмпирической социологии с ее исследованием отдельных частных про­явлений общественной жизни, концепция эта порождает иллюзию, что найдены действительные элементы обще­ства, обнажена его структура. Анализ общества, начи­наемый с групп, а по существу, как мы видели, снова с индивидов, предстает внешне как анализ строго науч­ный, начинающий действительно с элементов обществен­ного.

Но все дело в том, что сами «элементы» определены неверно. Подражание методологии естественных наук сыграло здесь плохую шутку с социологией. Если физик или химик доказывает, что тела состоят из молекул, мо­лекулы из атомов, атомы из протонов, электронов и т. д._у то здесь структура материи раскрывается не только внешне, но и по существу. Аналогия: общество состоит из групп, группы состоят из личностей — является анало­гией, верной лишь с формальной точки зрения. Сущность общественных отношений в такой аналогии не раскры­вается. Р. Миллс, критикуя такой подход эмпирической/ социологии, правильно указывал, что если социолог и хочет изучать «специфические и мелкие особенности для проведения глубокого и точного исследования», то он должен делать это в соответствии с «представлением о целом и для решения проблем, связанных с этим це­лым» ^[67].

Не спасает дела и другой предлагаемый подход — рассмотрение группы как своеобразной «модели» обще­ства, его уменьшенного «прообраза». Кимболл Янг и Линтон Фримен (первый из них является очень видным, теоретиком «малых групп») пишут о термине «группа»:

«В этом родовом смысле в качестве существительного данный термин является синонимом понятия общества. Говорить или писать о «групповых последствиях» — то же самое, что утверждать относительно «социальных последствий»» ^[68]. Механический перенос некоторых прояв­лений человеческих отношений в группах на все обще­ство, отождествление определенных правил, регламенти­рующих жизнь группы, с общественными закономерно­стями есть особое проявление идеалистического пони­мания природы общественных отношений. Если сама по себе формула «общество состоит из групп, группы со­стоят из личностей» содержит в себе крайне механисти­ческую постановку вопроса, то механицизм этот раскры­вается в полной мере, если посмотреть, как понимается каждый компонент этой «триады». По существу речь идет не о всей совокупности качеств и свойств личностей, из которых состоят группы и общество, а лишь о их пси­хологических характеристиках. Личность подменяется индивидуальной психикой, группа рассматривается как своеобразная совокупность психологических характери­стик индивидов, и общество предстает тогда тоже как совокупность психологических характеристик групп.

Типичным примером такого подхода является концеп­ция Дж. Морено, разработанная им в особой части со­циологии, именуемой социометрией. Морено различает в обществе «макроструктуру» (пространственное разме­щение индивидов соответственно их местожительству, работе и т. д.) и «микроструктуру» (совокупность психо­логических отношений, которыми каждый член общества связан с другими, его окружающими). Эффективность действий каждой группы (будь то учебная группа, брига­да на производстве и пр.) зависит от меры соответствия «микроструктуры» «макроструктуре». Иными словами, психологические отношения между людьми (выражае­мые главным образом в чувствах симпатии или антипа­тии) должны соответствовать размещению людей при выполнении ими определенной деятельности. Так, напри­мер, из опытов Морено следовало, что производитель­ность труда в бригаде повышалась, если работниц раз­мещали так, что каждая оказывалась соседкой симпа­

тичной для нее коллеги. Точно так же дисциіілина В классе улучшалась, если при рассаживании детей за парты учитывались максимально их пожелания и дру­жеские связи.

До тех пор пока опыты эти трактуются в качестве определенных психологических экспериментов, с трак­товкой их можно соглашаться или не соглашаться в за­висимости от принятой методики, полученных частных выводов и т. д. Но когда полученная модель отношений в группе объявляется моделью общественных отношений вообще, тогда обнаруживается, что прием этот несостоя­телен методологически. Морено делает, например, такие далеко идущие выводы, что разрешение социальных кон­фликтов возможно через «социометрическую» револю­цию: когда в масштабах всего общества удастся привес­ти «микроструктуру» в соответствие с «макрострукту­рой», т. е. произвести гигантское «перемещение» всех членов общества в соответствии с их чувствами «влече­ний» и «отталкиваний».

Маркс дал великолепный образец того, как анализи­ровать структуру общественных отношений, что пони­мать в качестве элементов общества. «Первичным эле­ментом» общества не является абстрактный индивид, ибо общество, состоящее из таковых, будет всегда равным самому себе и неизменным. Общественные изменения при таком подходе обязательно будут чем-то извне при­вносимым этим индивидам. Анализ общества, изучение его структуры должны начинаться с определения эле­ментарной клеточки данных общественных отношений. Найти простейшее в обществе — это не значит «спустить­ся» в анализе до человека-единицы. Личность уже слож­нейшее, противоречивое выражение данных обществен­ных отношений. «Спуститься» до простейшего — значит именно открыть «элемент» самих общественных отно­шений. Такой элементарной клеточкой капиталистиче­ского общества, как известно, является товар. В нем, говорит К. Маркс, заложены все противоречия капита­лизма.

Вся структура общественных отношений капитализма охарактеризована Марксом таким образом, что сначала проанализированы отношения, которые выступают пер­вичными, 'исходными, можно сказать, «простейшими» не в силу их простоты, а в силу их непосредственного воз-

никновения в ходе основной «первичной», производствен­ной деятельности людей, а уже затем из них выводятся все остальные отношения. Такой подход к анатомии об­щества не снимае! вопроса ни о классах, ни о группах, ни о личностях, из которых состоит общество, но вместе с тем и не «растерзывает» общество по кусочкам, как это происходит по формуле общество — группа — лич­ность. Общество, общественное отношение дано в каж­дом «элементе», на которые оно может быть разложено. Эмпирическая социология изучает элементы — индиви­ды, группы — по существу как нечто «дообщественное». Качество «общественного» возникает лишь при интегра­ции индивидуального, группового, а это и есть та теоре­тическая позиция, которая в конечном счете определена классовыми задачами буржуазной социологии.

Если признать, что «детали» общества добротны, то можно сделать вывод о том, что вопрос о наличии кон­фликтов в обществе — это вопрос о пороках лишь в си­стеме интеграции его элементов. Поэтому определенная система «терапевтических» мер, мер «врачевания» болез­ней такого общества может быть с успехом разработана. Эмпирическую социологию и призывают изучать «дета­ли» общественного устройства, отыскивать средства их наилучщей «интеграции».

Ориентация буржуазной социологии на группу имеет Прямую связь с идеологическими потребностями монопо­листической буржуазии. Группы внутри буржуазного общества весьма различны по своей природе. Классы — это тоже группы людей, различающиеся по их месту в системе общественного производства. Но и команды для игры в бейсбол тоже группы. Социология в своем ана­лизе групп не может уйти от вопроса о критериях групп, от того, по какому признаку вычленяется группа, что ле­жит в основе той или иной системы стратификации. Абсо­лютизация группы как «фокуса» социологии по существу исключает такой подход. Она допускает совершенно про­извольную классификацию групп, где наряду со значи­тельными признаками за основу деления принимаются признаки, не имеющие существенного значения. Именно в таком механическом конгломерате групп — больших и малых, «формальных» и «неформальных», ориентирован­ных «внутрь» и ориентированных «вовне» — растворяют­ся действительно значимые для понимания социальной

структуры группы с существенно различными объектив­ными признаками.

Вместо картины реальной структуры общества со­здается иллюзорная картина, где реальные антагони­стические противоречия заменяются простым соуча­стием индивидов в многообразно перекрещивающих­ся коллективах. Но это именно иллюзия. Еще К. Маркс и Ф. Энгельс показали, что господствующий класс создает в условиях капиталистического общества лишь «суррогаты коллективности». «Мнимая коллектив­ность, в которую объединялись до сих пор индивиды, всегда противопоставляла себя им как нечто самостоя­тельное; а так как она была объединением одного клас­са против другого, то для подчиненного класса она пред­ставляла собой не только совершенно иллюзорную коллективность, но и новые оковы» ^[LXIX]. Извращенное пред­ставление о подлинной природе такой «коллективности» и находит свое выражение в чрезмерном акценте на груп­пе в буржуазной социологии. Осуществленный затем пе­реход прежде всего к первичной, «неформальной» группе есть еще более непосредственное выражение прямого социального заказа: такая группа предстает той ячейкой, где бюрократическая машина государственно-монополи­стического капитализма может принудительно влиять на личность, подвергать ее соответствующей обработке, при­вивать ей определенный стандарт мышления и поведе­ния, создавать тот стереотип, в котором заинтересовано буржуазное государство. Пристальное внимание к груп-, пе, особенно к первичной, «неформальной» группе, объясняется стремлением добиться своеобразной изоля­ции трудящихся от коллективов, возникших в ходе со­вместной производственной деятельности и классовой борьбы; оно направлено на разрушение исторически сло­жившейся классовой солидарности. И социология, абсо­лютизирующая группу в своих исследованиях, несомнен­но, выступает как особая идеологическая форма, отра­жающая реальную практику общественных отношений.

Однако идеологическая функция такой методологиче­ской установки очевидна только при условии анализа всей совокупности эмпирических исследований. В прак­тике отдельных работ дробление общества на группы

как главные объекты этих исследований выглядит имен­но как форма крайне «неидеологического» познания. Стремление рассмотреть общество прежде всего в его ограниченных ячейках культивирует иллюзию о том, что на данном этапе исследования главное — добыть беспри­страстные частные факты. Это порождает намерение проводить исследование добросовестно и тщательно. Из­вестная «приниженность» факта не пугает социолога. Рождается даже своеобразный «пафос» исследования са- мых'малозначащих «черновых» проблем.

Так возникают все эти бесконечные исследования о «дружеских связях престарелых», «авторитетах капи­тана в футбольных командах», «количестве свиданий между студентами и студентками колледжей», «сравни­тельных голосованиях негров в двух смежных городках», «условиях распространения пропаганды социальной ги­гиены в такой-то деревне Сирии» и т. д. И хотя в этом ряду многое само по себе может представлять значитель­ный интерес, общий вид социологии, «расползающейся» по таким объектам, может быть один. Он очень метко охарактеризован Р. Мертоном, который назвал социоло­гию такого рода «социологией без общества».

Такая «утрата» объекта исследования в значительной мере объясняет нечеткость в понимании предмета социо­логии. Социология в ее новой форме есть эмпирическая наука, утверждает большинство современных буржуаз­ных социологов. Но что, собственно, нужно эмпирически исследовать в обществе? Ответ на этот вопрос в значи­тельной мере зависит от ответа на вопрос, что же такое общество. Предлагаемое понимание общества отвечает: эмпирически надо исследовать различные формы пове­дения людей, их взаимоотношения, взаимоотношения в группах и между группами. Но так как этим и исчерпы­вается представление об обществе, то тем самым такими исследованиями исчерпывается и вся социология. В поле зрения социологии остаются либо детали общественного устройства, либо сфера субъективных оценок людьми определенных общественных явлений, сфера мнений, от­ношения к объективным процессам (и зависимость этого отношения от принадлежности к группе), но не сами объективные процессы общественной жизни во всей их сложности и полноте. Критерием развития социологии, показателем, .ее успеха при таком понимании предмета

70

перестает быть проникновение в сущность обществен­ных явлений, познание их действительной природы, зако­нов, необходимые для практических широких социаль­ных преобразований. Консерватизм, присущий всей бур­жуазной идеологии эпохи империализма, проявляется в эмпирической социологии в особой форме: здесь нет пря­мых отрицаний неизбежности социальных изменений, прямых высказываний против идеи исторического про­гресса. Но здесь именно нет вообще этих рассуждений: умышленная «заниженность» объектов исследований встает на место этих рассуждений. Но в самом принципе такого «заниженного» рассмотрения общества, когда подчеркивается значительность самых незначительных деталей, — в самом этом принципе заложено то же самое отрицание «больших» проблем социологии, которое в более откровенной форме содержится в других областях буржуазной идеологии.

Тот факт, что эмпирическая социология несет такую идеологическую нагрузку, совсем не означает, что она действительно не заинтересована в познании тех или иных моментов социальных отношений. Объективную потребность в получении определенной информации для реального управления обществом со стороны буржуазии нельзя сбрасывать со счета. Субъективно, с точки зрения отдельных исследователей, может существовать и наив­ная убежденность в том, что такой «расчлененный» подход к обществу сам по себе обеспечит именно объек­тивность в полной мере или во всяком случае в большей мере, чем при — условно назовем его — «масштабном» подходе. Сделать девизом исследований изучение дета­лей— именно так и понимала свою задачу эмпирическая социология. Критическое отношение к такому пониманию своих задач она вырабатывает значительно позже.