1. Традиционная социология и ее итоги

История буржуазной общественной мысли значитель­но «старше», чем собственно история буржуазной социо­логии. На самой ранней заре буржуазного мировоззре­ния, в первых манифестах буржуазных идеологов, фор­мировались понятия и теории, концепции и принципы буржуазного обществоведения.

То обстоятельство, что взгляды эти не были выделены в отдельную, самостоятельную науку об обществе, ни в коей мере не означает, что они не разрабатывались и не оформлялись. Они были просто вплетены в сложную общую ткань буржуазного мировоззрения, вызревая преимущественно в лоне философских или исторических концепций. Сам по себе этот факт очень показа­телен. Грандиозные задачи, стоящие перед новой социальной силой истории — поднимающимся классом буржуазии, диктовали свои требования к идеоло­гам, а именно: общая задача ломки старых отно­шений, утверждение общих принципов нового, буржуаз­ного порядка обусловливали то, что в мировоззрении буржуазии этого периода акцент делался на общие прин­ципы, на характеристику общей картины переустройства общества.

Этим определялся как монизм философских систем классиков буржуазной философии, так и своеобразная «нерасчлененность» отдельных сторон и проявлений ми­ровоззрения.

Взгляды на общество, на природу общественной жиз­ни, общественных отношений — то, что впоследствии ста­ло именоваться «социологией»,— развивающиеся в рам­ках такой философской традиции и в соответствии с практическими потребностями класса, не могли не приоб­рести ряда специфических свойств. Они складывались в острой борьбе с феодальными представлениями и идея­ми, и потому на них печать этой борьбы — общий рево­люционный дух и прогрессивность устремлений (хотя и то и другое ограничено, конечно, как узостью историче­ских задач, так и практическими потребностями класса буржуазии).

Другая важнейшая черта этих ранних социологиче­ских воззрений буржуазии — их тесная связь с социаль­но-политическими идеалами. В этом смысле на них ле­жит печать практических усилий утверждающегося у власти класса: переделка традиционных форм общества и государства — это ли не широчайшее поле для прило­жения общего понимания природы общественных явле­ний! Задача состояла именно в том, чтобы раскрыть при­роду, сущность этих явлений, понять закон, управляю­щий ими, ибо только в этом случае можно более или менее уверенно действовать для изменения существую­щих отношений, для организации новых. Поэтому так сильна идея закономерности в истории, к которой в раз­ной степени и в разной форме подходят и Вико, и Гердер, и Гегель.

Наконец, третья специфическая черта взглядов на общество этого периода — их ярко' выраженная теорети­

ческая форма. Здесь соединились и традиция, идущая от философии, и общий характер задач идеологии, и практи­ческая потребность опереться на знание общих законов истории. Все это, вместе взятое, породило несколько гро­моздкие, но претендующие на всесторонний охват явле­ний конструкции буржуазной философии истории, среди которых как наиболее полное выражение этих поисков философия истории Гегеля.

Эти три черты раннего буржуазного обществоведения отразили в себе сильные и слабые стороны буржуазного мировоззрения. Все они порождение совершенно опреде­ленных, исторически объяснимых задач, стоявших перед классом буржуазии. Объяснить отход от этой общей тра­диции можно, только обратившись к изменениям самих устремлений и задач буржуазии, а также учитывая все эти сильные и слабые стороны, т.

Уже начало XIX в. принесло доказательство того, ка­ковы реальные границы буржуазной революционности и в какой мере нужно для нее действительное понимание природы общественных отношений. Если сам обществен­ный идеал буржуазии оказался лишь «идеализированным рассудком среднего бюргера» ^[II], то естественно, что теперь с позиций этого утвердившегося и укрепившегося «сред­него бюргера» должны были быть переосмыслены и об­щие взгляды на общество.

C точки зрения утвердившейся у власти буржуазии, старые философско-исторические схемы оказались не­годными во всех отношениях. Содержащийся в них рево­люционный дух раннего буржуазного мировоззрения пришел в противоречие с реальностью установившегося буржуазного мира, их связь с определенными социально- политическими идеалами оказалась никому не нужной, поскольку идеалы сами изменились коренным образом, и перед идеологией встала совсем иная социальная зада­ча; наконец, их теоретическая форма с присущими ей достоинствами и недостатками перестала удовлетворять тем требованиям, которые стали предъявляться к знанию об обществе. Чх достоинства — стремление открыть дей­ствительные законы истории прежде всего — оказались

излишними, так как задача теперь состояла не в том, чтобы изменить действительность в соответствии C этими законами, а в том, чтобы сохранить ее неизменной вопре­ки этим законам. Их недостатки — крайне спекулятив­ный характер и надуманность построений — стали вы­зывать особую критику и раздражение, ибо возникла не­обходимость какой-то более пригодной в практическом отношении суммы взглядов на общество в связи с возрос­шим объемом практических задач буржуазии.

В середине XIX в. с претензией разрешить все эти трудности выступила философия позитивизма, и в част­ности один из ее родоначальников — Огюст Конт. Несмотря на позднейшую очень сильную антипозитивист- скую тенденцию в социологии, Конт до сих пор тради­ционно считается основоположником буржуазной социо­логии.

Появление контовской позитивистской социологии не только отражало определенные требования развивающе­гося буржуазного мировоззрения, но и, несомненно, пред­ставляло собой реакцию на бесплодность схем и кон­струкций старой философии истории. Однако если марксизм преодолевал эти схемы с точки зрения после­довательно революционного класса — пролетариата и с позиций материалистического понимания истории, то Конт попытался это сделать с позиций буржуазии, уже превращавшейся в реакционную силу истории, что в плане теоретическом не могло не привести к глубокому консерватизму всей его концепции.

В соответствии с общими исходными посылками фи­лософии позитивизма Конт провозгласил важнейшей

задачей науки об обществе — вырваться из «плена ме­тафизических спекуляций» и утвердить себя на проч­ном фундаменте строго аналитического знания. «Недо­статочность» социологии, ее отставание от естествозна­ния Конт объяснял именно тем, что в естествознании уже осуществлен переход к третьей, позитивной стадии, а социология все еще не отчленена от социальной фи­лософии. Только при условии развития социологии в качестве «социальной физики» возможен ее прогресс, по мнению Конта.

Вместе с тем, предлагая свою классификацию наук, Конт рассматривал социологию как прямое продол­жение физиологии. Эта некоторая противоречивость Конта, которую справедливо отмечали советские иссле­дователи ^[IV], в общем-то вполне укладывается в общую схему позитивистской социологии: является ли социоло­гия «социальной физикой» или продолжением физиоло­гии, во всяком случае законы ее едины с законами ес­тественного мира.

Ради этого вся социальная действительность должна быть рассмотрена в двух планах — в плане социальной статики и в плане социальной динамики. Социальная статика изучает законы сосуществования, равновесия социальных элементов. Общество мыслится как что-то це­лое именно благодаря тому, что элементы его находятся в состоянии гармонии, согласия, они сосуществуют в рав­новесии. Общество поэтому есть особая система, где главное — взаимосвязь ее элементов. Что касается соци­альной динамики, то она занимается исследованием за­конов последовательности развития человеческого обще­ства. Такие законы есть, и это прежде всего «закон трех состояний», согласно которому развитие человечества проходит те же три стадии, которые свойственны каждо­му акту познания: теологическую, метафизическую и позитивную. Переход от одной стадии к другой есть свое­образная эволюция, которая и выражает развитие обще­

ства. Конт полагал, что только позитивизм в состоянии «надлежащим образом представить все великие истори­ческие эпохи, как различные определенные фазисы одной и той же основной эволюции, где каждый фазис вы­текает из предшествовавшего и подготовляет следую­щий за ним в зависимости от неизменных законов, точно определяющих его специальное участие в общей цепи фактов» ¹.

Все, что Конт хотел дать взамен старых умозритель­ных схем философии истории, видно в его рассуждениях о социальной статике и социальной динамике. Прежде всего сам факт выделения особой части социологии — социальной статики — отразил потребность точно фикси­ровать то, что есть, что дано в социальной действитель­ности, ибо эта фиксация необходима как основа поддер­жания определенного status quo — новой задачи, которая встала перед буржуазией в связи с ее утверждением у власти. В этом смысле социология Конта выглядела как более практичная, обладающая большей прагматической ориентацией.

Вместе с тем характер этой ориентации строго опре­делен классовой потребностью: вся социальная статика есть утверждение идеи «порядка» и отрицание любой идеи «анархии».

Методология позитивизма, определяющая социоло­гические построения Конта, имела очевидную связь с такой социальной задачей: потребность связать сущест­вующий порядок с процессами изменения, происходя­щими в нем, порождает представление об обществе как о чем-то целом, как об определенной системе. Система эта есть совокупность функциональных связей и зависи­мостей, что придает ей черты своеобразного организма.

Эта идея общества как системы, как результата взаи­модействия развивается с позиций резкой критики фило­софского монизма, с позиций защиты плюрализма. Равно­правие различных факторов общественной жизни возво­дится в некоторый методологический принцип, и C точки зрения этого принципа критикуется марксистский подход к вопросу, где определяющим фактором признается эко­номический строй. Представление об обществе как о чем- то целом приобретает специфический оттенок в социоло­гии позитивизма: общество есть целое как результат взаимодействия не только разных, но и «равноправных» сторон; оно есть система взаимодействия многих раз­личных факторов. Акцент на то, что факторы эти рав­нозначны, приводит к известной абсолютизации изучения этих разнообразных и равнозначных факторов и недо­оценке поисков определяющего принципа, который бы объяснил функционирование и детерминированность всей системы в целом. Описать же это целое можно, лишь анализируя факты, используя наблюдение и экспери­менты и прибегая к законам естественных наук. Здесь Конт и формулирует свою главную претензию — создать подлинно «научное» знание об обществе, которое бы опи­ралось на факты, раскрывало «естественные законы» и перестало бы пользоваться услугами «метафизики». Но методологическая задача, поставленная ради выполнен ния определенного социального заказа, обрекает на не­успех эту претензию. Если «метафизическое» состояние характеризуется поисками «конечных причин», «сущно­стей», происхождения и назначения социальных инсти­тутов, то «в наших позитивных объяснениях, даже наибо­лее совершенных, мы не стремимся указывать причины, производящие явления, так как таким образом мы только отдаляли бы затруднения; но мы ограничиваемся тем, что точно анализируем условия, в которых явления проис­ходят, и связываем их друг с другом естественными от­ношениями последовательности и подобия»¹(подчеркнуто мной.— Г А.). И далее: «Истинный позитивный дух состоит преимущественно в замене изучения первых и конечных причин явлений изучением их непреложных законов, другими словами, в замене слова почему словом

как... Признав недоступным всякое исследование причин, мы ограничиваемся познанием законов» ^[V].

При таком понимании закона не решается ни одна из поставленных задач: всякая апелляция к фактам и экс­периментам становится бессмысленной с точки зрения достижения действительно научного знания, если эти факты нужны лишь для констатации «естественных отно­шений последовательности и подобия». Такая констата­ция при условии отказа от изучения сущности не дает еще закона. C другой стороны, чисто внешне законы фигури­руют в контовской социологии. Но это законы, не рас­крытые в самой природе социальных явлений, а привне­сенные в нее из физики, биологии и т. д. Их абстрактный характер очевиден, их «метафизичность» в самом дур­ном смысле слова ничуть не меньше, чем законов старой философии истории. Достаточно сказать, что социальная динамика по существу узаконивала полный отрыв социо­логии от истории, ибо законы, раскрываемые в ней, рас­сматривались как законы некоей абстрактной истории — истории «без имен лиц или даже без имен народов». При таком подходе призыв к изучению фактов звучит как про­стая декларация. Именно не анализ фактов, а установле­ние неизменного «естественного закона», невзирая на факты, становится делом социологии. Это и дает впо­следствии основание многим буржуазным социологам заявить, что Конт лишь дал социологии программу, но не следовал ей. Правда, благодаря новой терминологии, бесконечным параллелям с естественными науками, а так­же очень «реалистическим» и «практическим» деклара­циям внешне социология Конта приобретает как будто значительно более «позитивный» вид.

Именно в этом секрет успешного распространения позитивистской социологии в середине и второй половине XIX в. Вслед за Контом ее последователями выступают Герберт Спенсер, Джон Стюарт Милль, Адольф Кетле. Так же как и вообще философия позитивизма, позити­вистская социология выступила с политических позиций буржуазного либерализма, что тоже способствовало ее популярности. Позитивизм вообще созвучен буржуазно­му либерализму, и его теоретическая претензия встать

над материализмом и идеализмом имеет прямую ана­логию с либеральной идеей компромиссов, сглаживания острых углов и т. д. Особенно показательна здесь поста­новка вопроса о прогрессе в позитивистской философии Конта. «Девиз позитивизма — порядок и прогресс», «прогресс есть только развитие порядка» — эти афоризмы в концентрированной форме выражают коренные уста­новки либерализма. В этом же смысле буржуазному ли­берализму великолепно служит и идея отказа от проник­новения в сущность явлений, что в плане социологическом прямо снимает вопрос об анализе социальных противо­речий, ограничивая задачу социолога простым описа­нием их.

Поскольку с философией позитивизма было связано рождение социологии как самостоятельной «общей» нау­ки об обществе, постольку именно позитивистскую социо­логию и именуют обычно «традиционной» социологией, связывая ее прежде всего с именем Конта. Но как бы значительно ни было его влияние, в буржуазной социоло­гии XIX в. имела место и сильная антипозитивистская тенденция. Она исходила главным образом из неокан­тианской философии истории.

Основная идея представителей Баденской школы В* Виндельбанда и Г. Риккерта о принципиальном раз­личии наук о природе и наук о культуре прямо противо­положна позитивистскому тезису о единстве законов естественных наук и социологии. Хотя Виндельбанд и Риккерт ставили вопрос не о различии объектов естествен­ных и общественных наук, а лишь о различии способов об­работки материала в тех и других, о различии видов мы­шления в них, по существу проблема вставала как про­блема принципиального различия двух классов наук. ^...Естествознание и историческая наука,— заявляет Рик­керт,— всегда должны находиться в принципиальной ло­гической противоположности между собой» ^[VI]. В то время как науки о природе обобщают, науки о культуре лишь индивидуализируют, и, естественно, метод первых есть метод генерализирующий, а метод вторых — индивидуа­лизирующий. Иными словами, естествознание способно образовывать общие понятия, устанавливать законы (и

отсюда название его метода, предложенное Виндель- бандом,— номотетический). История же может опериро­вать лишь понятиями, выражающими индивидуальное содержание, т. е. в сущности лишь описывать единичное (и отсюда название ее метода — идиографический).

C этой точки зрения задача наук об обществе в отли­чие от позитивистской трактовки не открытие неизменных «естественных законов», а, напротив, тщательное описа­ние единичных фактов. Однако фиксация всех фактов невозможна, и историк должен иметь критерий для от­бора их, ибо не всякий факт историчен. Следовательно, задача историка — оценить факт, рассмотреть его с точки зрения определенной ценности ¹. Эта идея неокантианст­ва также выступала как своеобразная критика позити­визма: всякая оценка факта социальной действительно­сти всегда есть своего рода отступление от строго пози­тивного его описания, так как «отнесение к ценности» включает в себя и некоторую моральную оценку собы­тия, что с точки зрения позитивизма недопустимо, ибо снова открывает дорогу философским, «метафизическим» спекуляциям.

Неокантианская критика позитивизма, как справед­ливо замечает Ю. П. Францев^[7][8], была критикой позити­визма справа, ибо неокантианцы выступили против идеи закономерности в обществе, даже против той ее абстракт­ной формы, которую предлагал Конт. Однако эта крити­ка была в то же время критикой антифилософских устре­млений позитивистской социологии, она велась с позиций открытого субъективного идеализма против скрытого субъективного идеализма, маскирующегося претензией встать выше материализма и идеализма. Таким был

позитивизм. В. И. Ленин дал его исчерпывающую ха­рактеристику: ««Реалисты» и т. п., а в том числе и «по­зитивисты», махисты и т. д., все это — жалкая кашица, презренная партия середины в философии, путающая по каждому отдельному вопросу материалистическое и идеалистическое направление. Попытки выскочить из этих двух коренных направлений в философии не содержат в себе ничего, кроме «примиренческого шарлатанства»»¹. В социологии это выражалось в яростном сопротивле­нии какому бы то ни было «метафизическому вмешатель­ству», в декларации необходимости полного разрыва социологии и философии. Неокантианство представляло собой философскую критику позитивистской социологии. Этим следует объяснить тот факт, что в пору наиболее решительного ниспровержения схем и конструкций ста­рой философии истории как схем философских, «метафи­зических» неокантианство не могло оказать серьезного сопротивления позитивизму в области социологии. Нео­кантианская традиция в социологии всегда существовала как теоретическая традиция; в этом смысле усиление позиций эмпирической социологии означало в общем ослабление позиций неокантианства. Поэтому позднее, в пору крушений иллюзий эмпирической социологии, по­исков ею союза с теорией, неокантианство вновь подни­мается на щит уже в середине XX в. Но большее значение в социологии приобретают не столько общие взгляды Баденской школы, сколько идеи Макса Вебера. Имен­но под прямым влиянием последнего складываются современные теоретические концепции буржуазной со­циологии.

Таким образом, социология как наука, порожденная в лоне позитивистской философии, развивалась в XIX в. в общем в рамках позитивистской традиции.

В рамках этой традиции складываются основные школы, или направления, «традиционной» социологии: органическая, или биологическая, географическая, психо­логическая и другие школы^[9][10]. В конце XIX в. особое рас­пространение получает психологическое направление. Представленное Г. Тардом, Л. Уордом, Э. Россом и Г. Зиммелем, это направление, несмотря на существен­ные различия, имеющиеся во взглядах его представи­телей, очень ярко характеризует ту эволюцию, которую проделывает позитивистская социология.

2 Г М. Андреева

C точки зрения социального содержания эта эволю­ция отражает рост реакционности буржуазии в конце XIX в. Обозначающийся переход капитализма в импе­риалистическую стадию, отказ от традиционного буржу­азного либерализма в политике находят свое выражение и в специфически теоретической сфере буржуазной идео­логии. Социология, определенная Контом как «общая наука об обществе», приобретает значительно более ре­акционную окраску. В «теории подражания» Тарда клас­совые цели социологии звучат более определенно, чем в построениях Конта: акцент на творческую роль изобрета­теля-одиночки, которому подражает толпа, оборачивает­ся прямыми антисоциалистическими выпадами и недву­смысленно приводит к оправданию классовой эксплуа­

тации, к утверждению ее естественности и обоснован­ности.

C точки зрения методологической акцент на психоло­гическую сторону в эволюции позитивизма также вполне закономерен. М. П. Баскин утверждал, что психологиче­ское направление в социологии вырастает «из недр пози­тивизма», поскольку уже у Конта дана предпосылка для психологического понимания социальных явлений ¹. Эта же предпосылка имеется и у Милля (где социология ба­зируется на этологии — науке об образовании характера, а она в свою очередь — на психологии). Включение принципа психологизма в традиционную позитивистскую социологию бесспорно.

Вопрос, однако, встает о том, почему именно сейчас эта действительно данная у Конта предпосылка развер­тывается в целую концепцию. Это, несомненно, связано с общей социальной эволюцией социологии к концу XIX в. Выполняя функцию «освящения» существующих соци­альных отношений, буржуазная социология вынуждена концентрировать особое внимание на анализе субъектив­ного фактора: рост значения этого фактора, сознательных действий масс становится очевидным в эпоху резкого обострения противоречий империализма. Необходимость определенным образом воздействовать на сознание масс требует пристального изучения проблем психологии во­обще, общественной психологии в частности. Отсюда характерные попытки буржуазной социологии XX в. со­здать в противовес модели «экономического человека» модель «психологического человека». Вместе с тем невоз­можность закрыть глаза на реальные противоречия и конфликты в обществе требует определенного объяснения их причин, и в этом смысле апелляция к психике людей имеет резон, поскольку — по крайней мере чисто внеш­не — она дает какое-то объяснение.

Чисто теоретической причиной, которая объясняет влияние психологического направления, является, конеч­но, и бурный рост самой психологии как науки. Первая попытка В. Вундта перенести открытия в психологии не­посредственно на решение проблем социологии и есть та новая форма «естествознания», законами которой

социологи пытаются теперь объяснить природу социаль­ных отношений. Неразборчивость Конта в вопросе об определении социологии, произвольность его аналогий и отождествлений социологии то с социальной физи­кой, то с физиологией дают основание социологам отож­дествлять теперь социологию еще и с психологией. При сохранении общего позитивного подхода к вопросу при этом достигается даже известный «прогресс»: контовско- спенсеровское понимание общества как целого теперь может быть дополнено и уточнено характеристикой «групп», ибо перевод всей совокупности общественных отношений в план отношений психологических сейчас же требовал постановки вопроса о соотношении индивида и общества, а промежуточным звеном здесь обязательно вставала группа.

Разумеется, тот «реализм», на который претендовала психологическая школа, был «реализмом» того же самого сорта, каким был «реализм» позитивистской социологии вообще. Объяснение социальных явлений при помощи за­конов психологии в той же самой степени, что и объясне­ние их при помощи законов физики или физиологии, оставалось объяснением идеалистическим. Субъективно­идеалистическая буржуазная социология второй полови­ны XIX в. вся в целом противостояла марксистской со­циологии как социологии материалистической.

Все недостатки старой, домарксовской философии Истории были в той же самой мере присущи и позитиви­стской социологии, существующей теперь в качестве са­мостоятельной дисциплины. Позитивизм не сумел дойти до определяющих отношений в человеческом общест­ве— до производственных отношений и не смог опреде­лить поэтому критерия для различения важных и неважных явлений в сложной сети общественной жизни.

Позитивизм не справился и с идеей закономерности в обществе, потому что его неизменные «естественные законы» оказались в действительности законами весьма искусственными, ибо не были раскрыты в самой «ма­терии» общественных отношений. «Законы», выдвинутые позитивистской социологией, не могли объяснить приро­ды повторяемости в общественном развитии, а значит, и не давали возможности подняться до действительного обобщения в социологии. Позитивизм остановился на описании явлений общественной жизни и не сумел по­

дойти к их действительно научному анализу, несмотря на провозглашение строгого аналитического фундамента своего здания.

Не справилась с этими задачами и антипозитивист- ская тенденция в социологии. Решение всех этих проблем могло быть дано только с принципиально иных философ­ских позиций — с позиций философского материализма. Маркс дал научное решение всех этих проблем, создав материалистическое понимание истории, которое, по вы­ражению Ленина, и является «синонимом общественной науки» ^[11].

Развитие буржуазной социологии после создания мар­ксистской социологии есть всегда история ее борьбы про­тив марксизма. И при анализе ее эволюции теперь всег­да уже важно учитывать влияние и такого фактора, как существование рядом с ней и в борьбе с ней единствен­но научной социологии. На судьбы позитивистской со­циологии XIX — начала XX в. этот фактор оказал огром­ное влияние. Банкротство и обреченность этой социоло­гии стали особенно очевидны именно благодаря сущест­вованию исторического материализма.

Социальный заказ, который должна была выполнить позитивистская социология, она выполнить не сумела: логика исторического развития, опыт борьбы классов опровергали идею «порядка» и «согласия». Практическая беспомощность социологии в выработке рекомендаций для поддержания status quo стала очевидной. Здесь сама действительность наносила ей ощутимые удары. В плане же теоретическом притязания позитивистской социологии преодолеть спекуляции старой философии истории за­вершились, как известно, созданием спекуляций едва ли не худшего толка. Их теоретическая скудость стала осо­бенно очевидной в сравнении с действенностью и тео­ретическим богатством марксистской научной социологии. Методологическая беспомощность позитивистской социо­логии пришла в противоречие и с теми успехами, которые переживало развитие конкретных общественных наук: их достижения не вмещались в прокрустово ложе социо­логических схем и конструкций.

«Традиционная» социология перестала удовлетворять требованиям, которые должна была предъявить ей бур-

жуазия в новых условиях. Подобно тому как она несколь­ко десятилетий назад восстала против еще более старой традиции, теперь и ее «традиция» оказалась безнадежно устаревшей. На очередь дня в эволюции буржуазного мировоззрения встал вопрос о создании новой ориента­ции в социологии.