Человек как человек

Человек как человек — индивид, персонально атомарная, недробимая, неделимая психофизиологическая, социально­культурная, экзистенциальная организация.

В онтологической плоскости — целевой, целерациональный, целесообразный объект-носитель преднамеренности, воления идентифицируется как самость в отличие от одно-порядковых элементов соответствующего множества.

В гносеологической плоскости — субъект как источник познавательной активности с адекватно обеспечивающими ее когнитивными инстанциями и потенциалами. Рассмотренный по фарватеру субъект неоднороден, разнопланов, представляет многогранное объединение структур и образований от индивида, социальной группы, класса, общества, сообщества до цивилизации, человечества в целом. Субъект поэтому — не обязательно конкретное физически осязаемое, наделенное человеческой плотью лицо; в различных гносеологических контекстах вводятся разнообразные истолкования субъекта — от персонального самосознания до всеобщего духа и коллективного бессознательного (субъект в бессознательной форме — первобытные человеческие популяции, собственные темные колебания толпы и т.д.). В зависимости от принимаемого в расчет среза субъективности гносеологическое наполне-

383

ние субъекта варьируется: с каждым потенциальным срезом сопрягаются коррелятивные ему разрешающие возможности.

В прагматической плоскости — актант как сгусток конструктивно-преобразовательных инициатив, направленных на трансформацию реального бытия как такового.

В экзистенциальной плоскости — лицо, обладающее идентичностью, которая позволяет производить отнесение к себе действий, прав, обязательств, стяжать функции, ответственность, осуществлять выбор. Важное нам понятие лица скрывает несколько уровней.

Первый уровень: идентификация «Я» с индивидуальной телесно­психической организацией; гомологичность духовно-соматической конституции — базис родового тождества, принципов само- и взаимопонимания (тонко подмеченное Кафкой наше непонимание- неприятие телесного: инакоформия).

Второй уровень: самообозначение «Я» — самопонимание себя как единосущного обладателя психофизической определенности; способность по традукции проводить субъективизацию себе подобных: употребление третьего лица, толкование «их» как адресатов-протагонистов.

Третий уровень: «Я» как эгоцентрическая конкретность,

имеющая окказиональное значение; это — фокус персональной перспективы с особым видением мира и утверждением в нем.

Четвертый уровень: рефлективная способность «Я» как деиксиса соотносить, связывать собственную картину мира,

экзистенциальный опыт с собой, развитые механизмы локализации, хронологизации, идентификации, самообозначения с

эгореификацией.

Если коротко и с неизбежными упрощениями давать динамическую развертку представленного структурно­функционального среза анализируемого предмета, оправданно выделить такие критические точки роста, говоря по-гегелевски, самого себя через себя различающего духа.

1. Начиная с римской империи обособление в поначалу целостном (ранняя античность) жизненном

384

континууме личностной и социальной составляющей. Последнее связано с упрочением парадигмы индивидуализма, активной тематизацией вопросов статута персональности в обществе (мотивы стоической, скептической, эпикурейской философии).

Освобождение человека от внешней зависимости толкуется как духовное самозамыкание, нарочитое удаление от мирских (групповых) связей, корпоративной зоологии. 2. Средневековье в виде таких институций, как христианство, феодализм, рыцарство, способствовавшее произрастанию в менталитете морального сознания, нравственной нормосообразности. Умостроение людей — граждан античных «обезличенных» социумов — лишено комплексов индивидуально удостоверяемых нравственных реакций и потенциалов. Такие комплексы складываются только в средневековье, внедрившем в духовный обиход понятия «совесть», «долг», «честь». (Античность не знала ни соответственных понятий, ни сопряженных с ними коррелятивных терминов. Находимые в греческом и латинском «conscientia», «dignitas», «honor» передают лишь оттенки этих высших этических добродетелей.) Личность в античности — продолжение полиса, касты, семьи, клана — не жизнедействует в режиме автономного индивида.

385

нье: греховность и праведность, муки и блаженство обретаются партикулярно. Внутренняя проекция высших ценностей на себя с последующей самооценкой стимулирует укоренение личностного начала, управляемого единоличной квалифицирующей инстанцией — совестью;

— феодализму: естественножизненный уклад законовладения собственностью, ее пользования, распоряжения рождает чувство властелина, в пределах очерченного лакала не имеющего себе равных. Это прямо-таки героическое чувство собственной всесильности при его содержательной реконструкции питается трояким корнем — ощущением а) неприкосновенности

занимающего некую социальную, духовную, гражданскую нишу лица; б) ответственности за возложенную на лицо сюзереном частичную ролевую функцию; в) самодостоинства, самоуважения, гордости лица за свой статус. Отнесение к себе на юридически

добротных и легитимных основаниях всей полноты инициатив, полномочий в кругу вверенных тебе забот о людях, хозяйстве, деле обусловливает вполне очевидно индивидуализирующее существование, представление долга, с которым координируются потенциальные линии самоутверждения;

— рыцарству: капитальная проблема нравственности — баланс содержания и формы в метафизическом конституировании побуждений. Содержательно побуждения не всеобщи, следовательно, нет законов, которые их регулируют: побуждения субъективны, покоются на импровизациях, вкусах. Формально нравственный закон, если он закон, должен быть всеобщим, необходимым. Коль скоро это так, то, рассуждает тот же Кант, нравственный закон, не определяя содержания побуждений, обязан регулировать их форму.

386

ществ представляемы в качестве всеобщих, необходимых. Но как исключать содержание побуждений из законов нравственности?

Пафос нравственного закона — не всеобщность, а высота. Нравственность основана не на формальных канонах, а на содержательной достойности поведения (его мотивации) гуманитарных существ. Нравственность порождена не знанием (Сократ), предопределенностью (Кант), но цивильным воспитанием, формирующим диапазон починов: что делать? как быть?

С историко-культурной точки зрения в процесс кристаллизации рефлективного морального сознания непреходящ вклад рыцарства, обогатившего духовность кодексом чести (благородство, великодушие, верность и т.д.), в отношении приобщения к коему вопрос для каждого остается открытым.

Итак, совесть, долг, честь — те вехи, которыми отметило средневековье шествие человечества по пути обретения в себе человеческого.

3. Возрожденческий гуманизм и титанизм. В античности, средневековье — созерцательно-интроспективные эпохи — люди слишком подневольны, чтобы быть героями (у Аристотеля человек фигурирует как «он», а не «Я», на что обращал внимание Б. Грейтхойзен). Мир воспринимался либо как Богов — по праву творения, либо как дьяволов — по праву завоевания, греху. В любом случае закрепощенный человек слишком многое носил в себе, чтобы действовать; его внутренняя полнота вкупе с отрешенностью, несамодостаточностью становились бедностью ввиду жизни и деятельности.

Ситуация изменилась во времена Ренессанса, поднявшего на щит максиму quantum potes tantum aude. Умозрительным отстраненным штудиям, теоретически самоценным транскрипциям пришел конец. Новация Возрождения — активистское приятие жизни как самообеспечение

387

бывания во всем его алогически экзистенциальном буйстве. Человек — единоличный зодчий своего счастья: qui non profιcit, deficit. «Я» отныне организуется не внешними силами — трансцендентным провидением, надмирной верой, — а собственной мощью устроения и созидания.

формой отношения «Я» к «ТЫ», ареной миротворчества.

Для себя «Я» открылось самой значительной единицей на свете, превосходящей все и всякие Абсолюты. Ранее богатство жизни тех, кто вел нерастительное существование, обусловливалось принадлежностью к героям или святым: стереотипы стайности, сковывая самопроявление, каждый отход от традиции бичевали как фронду оригинальное, проходя по разряду пикировки части с плотно сбитым, спаянным целым, подвергались нуллификации, остракизму.

«Познай самого себя» как мироустановка, адресованная персоне,

— едва ли не первая брешь в бастионе обезличенности, которая, однако, не переросла в норму жизни. Вторая брешь — упоминавшееся христианство с индивидуализированной техникой богообщения: Бог личностно отчужден в догме, но не в чувстве. Третья брешь — этикетизация и юридизация («совесть», «долг», «честь») коммуникации в условиях феодализма. И, наконец, Возрождение — гуманизм, активизм с атрибутивной им диспозитивностью.

Диспозитивность — деятельность по выбору, предпочтению, усмотрению — интегрирует такие столпы персональности, как свобода, культура. Одна, раздвигая узкие горизонты дремлющего сознания, обезличенных институтов, корпоративных сообществ культивирует субъективность как дееспособную, деятельную субстанцию, полноценное, полнокровное жизнелюбивое Эго. Другая, подключая к гуманитарным универсалиям, достигает норморегулированности межличностных взаимодействий, поднимает индивида до высот ответственного, принимающего на себя обязательства актора.

Свобода и культура, воплощаясь в Эго, пробуждают в нем самоидентичную самость. «Самость» — от дерзаний,

388

сознания собственной незаменимости, незаместимости,

выражаемого в использовании первого лица. «Самоидентичность»

— от приобщаемости к социальной памяти, принципам, регулятивам, вменяющим в отнесении актов, действий к себе брать за них на себя ответственность. Деятельное Ego, таким образом, образуется как ответ на экспектацию Alter Ego.

4. Реформация с ее специфическими стратагемами: свобода — модус жизни, а не объект почитания; зрелость личности — способность сохранять верность себе; привилегия индивида — печься о праве на миротворчество.

Qualis rex, talis grex: каков пастырь, таково и стадо. Но в рамках самосозидания «Я» сам себе лучший пастырь. Секулярная проекция данной линии стимулирует сосредоточение на делах мирских, чему способствует разграничение трудов pro domo (удел массы) и pro ecclesia (удел подвижников), возникновение как ответ на потребность расширения плацдарма гарантийной частной жизни

англиканства (бракоразводная эпопея Генриха VIII). Конфессиональная ее (линии) проекция поощряет трансформацию культовости. Сказано в первом послании Павла к коринфянам: «И незнатное мира, и уничиженное, и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее... чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом». Для обнажения себя перед высшей реальностью (исповедь, покаяние), прохождения очищения, оправдания не нужны посредники: «Я» сам свой высший суд перед Богом и ввиду Бога.

5. Романтизм с его культом героического человека. Возникший как реакция на неудачу французской революции романтизм достраивает (вслед за гуманизмом) терму персональной исключительности.

389

Как адекватно понятая в череде наших рассуждений традиция романтизм произрастает из духовного и гражданского отступничества (образ бунтаря-антагониста мира), самоинициации (катализация собственной воли, действия), самонаблюдения (активность через интроспекцию — императивная напряженность сосредоточивающего одиночества), непрозрачного восприятия реальности с позиций эго-идеала (отрицающее наличность проектирование действительности). В итоге усиливаются эгокомплексы, в первую очередь, участие, ответственность, решимость, самодостаточность, иллокутивность, которые, преодолевая аморфность вегетативной фазы бытия «Я», способствуют упрочению фазы бытия «Я» личностного.

Совершенно прав Фейербах, видевший в антропологии форму универсальной науки: она описывает человека как цельное существо в единстве телесного, когитального, социального, культурного, экзистенциального планов. Оттого на вознедоуменное августиновское: «Что же я такое. Боже мой? Какова природа моя?» — справедливо ответить так.

Человек — в себе дифференцированное, но органично интегрированное существо, обладающее физиологической текстурой, чувствующее, мыслящее, социально вовлеченное, идеалологичное, с развитой «Я»-концепцией, включающей подсистемы а) персональной идентичности (самоопределенность), б) групповой идентичности (социальная категоризация, квалификация, дискриминация). Такое понимание «человека» соединяет людей с позиций принадлежности к materia humana — по ту сторону расовых, конфессиональных, половозрастных расхождений.

Ошибается Ницше, полагая, будто человек — деградировавшее животное. Ошибается и Хайдеггер, толкуя человека как изолированную духовную единицу. Существенное в человеке устанавливается не в контрастирующих сравнениях, а в уподоблениях.

390

Принципиально то, что человеческий индивид — качество социальное, становящееся как бытие «у себя» через опеку «другим» и «другого». Если «Я» захочет найти самого себя и назвать свое имя, — ему не обойтись без обращения к «ТЫ» и без признания «МЫ».²²⁹

Ильин

Основа формирования личностного — перманентная перекачка внешнего во внутреннее с наращиванием собственного величия, самообогащением, самооткрытием и посредством глубины постижения самости — переоткрытием. Групповая, рассчитанная на экспектацию природа «Я» выражается в особом культуротворческом принципе его существования. Бытие «Я» как психосоматической структуры — результат предшествующей общечеловеческой истории: «Лишь благодаря предметно

развернутому богатству человеческого существа развивается, а частью и впервые порождается богатство субъективной человеческой чувственности: музыкальное ухо, чувствующий красоту формы глаз, — короче говоря, такие чувства, которые способны к человеческим наслаждениям и которые утверждают себя как человеческие сущностные силы».²³⁰

Бытие «Я» как гуманитарной структуры также продукт культуры: перефразируя Мунье, это — бытие «здесь — теперь — среди людей — со своим прошлым — и будущим». Реальная личность как целое — не однократное бытие, а движение от бытия к бытию, вне которого (движения) — серия «моментальных» субъектов. В данном значении «целого» личность не имеет оправдания: «Таков парадокс целого и детали — существующий элемент принадлежит к несуществующему целому» (К. Россе). Значение лица метафизично. Восприятие его — не физический акт, а когитальное вхождение в плоть гуманитарности. Потому лицо двоится на маску и лицо, подразумевая, что в последнем случае есть всегда «разрыв и прерывность в объективиро-

²²⁹ Шпет Г. Сознание и его собственник // К. Г. Челпанову — от его учеников. Статьи по философии и психологии. М., 1916. С. 203-204.

²³⁰ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 122.

391

ванном мире, просвет из таинственного мира человеческого существования».²³¹Рельефно оттеняет сказанное феномен «маленьких» людей, в отношении коих Белль отмечал: «Маленькие люди? Я не различаю среды и пытаюсь проявлять непредубежденность, которую довольно часто смешивают с отсутствием убеждений. Величие не зависит от места в обществе, так же как не зависят от него страдание и радость». Именно по причине этого «человек» звучит гордо.

7.4.2