ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ

В качестве рефлективной дисциплины ранга метанауки сверхзадачи философии истории покрываются

— аналитикой истории как объектной теории — доктринация порождающих процедур, способов тематизации предметной сферы;

— аналитикой истории как позитивного процесса, —

доктринацией совокупного общечеловеческого опыта жизневоспроизводства, технологий пролонгации существования.

В первом случае уточняются предоснования исторического знания как мыслительного освоения прошлого — субъективная история, корпус представлений. Во втором случае уточняются предоснования исторической реальности как ассоциации событий, актов, фактов (свершившегося) — объективная история, корпус явлений. Разумеется, одно поисковое дело завязано на выполнение другого: экспликация предпосылок знания опирается на

экспликацию фундирующих его отношений реальности; и обратно — экспликация предпосылок реальности опирается на экспликацию способов данности ее в знании.

Демонстрация нехитрого аргумента влечет обращение к первоисточному. Возможность истории как науки получает исходную проблематизацию ввиду несопряженности свойственного ей контекста исследования общепринятым стандартам познавательной деятельности. В традиционной, идущей от античности трактовке знание научно в той мере, в какой содержит непреходящее. На этом основании вводятся атрибуты универсальности, номологичности, инвариантности, передающие онтологически существенное, капитальное. Ни к чему подобному, однако, не причастна история, материя которой уникальна, спонтанна, спорадична, волюнтарна. Эрозия эталонов науки в истории дает простор дихотомиям: наука комбинирует за-

540

конами, история — свидетельствами, наука учит регулярному, история однократному.³³⁶

Восстановление гносеологического реноме истории производилось допущением неких «общих начал», сообщающих явлениям надлежащий «характер и окраску от целого» (Хомяков).

Античная греческая космография центрировала лишь природное единородство людей. Со времени Рима складывается относительно унитарная историография, утрирующая:

— политическое единство народов под патронажем римской империи (отсюда — европоцентризм со стереотипом превосходства Европы, задающей единство мира на базе европейских ценностей);

— духовное единство народов под патронажем христианства, использующего сквозные понятия начала (сотворение), цели (искупление, спасение через преодоление грехопадения),

завершения (судный день, наступление миллениума) исторического прогресса.

Евсевий дает библейский вариант социально-политической консолидированности народов Средиземноморья и переднего Востока. Его дополняет Блаженный Иероним, привязывавший консолидацию к державному бытию Ассиро-Вавилонской, Мидо- Персидской, Греко-Македонской, Римской монархии вплоть до Страшного суда. Кардинальное обобщение провел Августин, введший своеобразную финализацию исторического развития, нацелен-

³³⁶ См.: Виндельбанд В. Прелюдии. СПб., 1904. С. 320.

541

ную на воплощение царства Божьего на земле после «конца света».

Оформляется, следовательно, более или менее теорийно- логически отработанная схема провиденциализма, впоследствии отстаиваемая Боссюэ, Вико, Боденом, Гердером, Гегелем, Чаадаевым, Данилевским и др.

Сказанное не самоцель, а предлог для уяснения: ничто не искажает так настоящего понимания истории, как упорядочивающее понятие, будто события возникают в виде «неминуемого результата высших законов разумной необходимости».³³⁷Итак, радикально упорядочивающее понятие порочно. Но без него нельзя.

«возможность философии истории предполагает возможность превращения течения истории в понятие»,³³⁸или в нашей редакции — приведение многообразного в единство посредством предположения подспудно сущностного, отвечающего в свою очередь стандартам науки.

Преодоление затруднений с позиций изложенного, что, очевидно, коренится в скрупулезной оценке инструментов поиска с критикой оправдывающих его онтологических гипотез существования. Именно на этом пути история-знание становится адекватным отображением истории-реальности.

Философия истории — сфера философского знания, нацеленная на обнаружение в совокупном общечеловеческом опыте жизневоспроизводства неких сквозных зависимостей, схем, структур, освещающих ключевые вопросы хода, смысла, цели, назначения, судьбы, характера традиционных единиц исторического процесса, начиная с народа (государство, нация) и кончая родом Homo sapiens в целом (тотальность цивилизации).

«История» — концепт сложного свойства, происходящий от греческого ιδτορια (свидетельство, рассказ о про-

³³⁷ Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 244.

³³⁸ Кроче Б. Исторический материализм и марксистская экономия. СПб., 1902. С. 14.

542

шедшем), в практике словоупотребления передает следующие смыслы: 1) повествование; 2) происшествие; 3) процесс развития; 4) социальная жизнь; 5) прошлое; 6) изучение прошлого. Данные символы-измерения «истории» выражают двойственную ее природу: история есть а) прошлое в виде ассоциированных фактов, событий, свершившегося — объективная история, корпус явлений

(смыслы 2—5); б) мыслительное освоение прошлого — субъективная история, корпус представлений (смыслы 1,6).

По-нашему, дихотомия (а) и (б) — образец невыверенной риторики: факты истории и факты историков как образования не различимы; идеально они представляют мир, данный в единой оптике. Попробуем разобраться.

Казалось бы, прямая задача историка — установление «чистых» фактов, раскрытие существа вещей как они есть «на самом деле».

современных идей, заносимых «ложною методою»,³³⁹отказом от «обобщений», избеганием «общих взглядов», неприятием

340

«рамок».

При всем этом, однако, возникает вопрос: как желаемого добиться, соблюсти «независимость историка» (Фенелон), радикально отсечь от «незаинтересованного» свидетельствования связанную с характером поиска предпосылочную (принадлежность эпохе, стране, семье, школе) тенденцию? Обратимся к мнению авторитетов.

Статус удостоверяющих историческую фактуру «очевидцев» проблематизирует В.Битнер, утверждая: «Писать ис-

³³⁹ Ф. де Куланж. История общественного строя древней Франции. Т. 3. Спб., 1907. С. XVI.

³⁴⁰ См.: Revue internationale de l'enseiquement. T. IX. P. 411.

543

торию переживаемого времени уже потому нельзя, что рискуешь многого не знать, еще больше знать неточно или иметь превратное о нем понятие... можем ли мы, современники потрясающих событий... отнестись к фактам, известным лишь из газет да от немногих... участников, — отнестись объективно, как того требует историческая истина»³⁴¹. (Между делом озаботимся: много ли мы, «очевидцы», знаем, к примеру, о смерти Сталина, процессах космополитов, трагичном бунте в Новочеркасске, печальных московских событиях октября 1993 г.?)

В унисон ему — А. Франс: «Писать историю — дело чрезвычайно трудное. Никогда не знаешь наверное, как все происходило, и чем больше документов, тем больше затруднений для историка».³⁴²

Аналогично — Ф.Энгельс: «Ясной картины экономической (и любой — В. И.)истории какого-нибудь периода никогда нельзя получить одновременно с самими событиями, ее можно получить лишь задним числом, после того, как собран и проверен материал»;³⁴³и Лукиан: «Единственное дело историка — рассказать все так, как оно было.

Леви-Стросс (в отличие от Риккерта) прямо указывает, что

оценка входит в задачу историка: «История никогда не является „ „ 345

просто историей чего-то, но всегда историей для чего-то».

Наконец, Гегель определенно, даже категорично настаивает на «партийности» исторической деятельности, сопоставляя ее с деятельностью судебной: «По отноше-

³⁴¹ Цит. по Сеньобос Ш., Уоллес М. История России в XIX-XX столетии.

Спб., 1906. С. 3.

³⁴² Франс А. Соч. Т. 6. М., 1959. С. 7.

³⁴³ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 22. С. 529-530.

³⁴⁴ Лукиан. Избранное. М., 1962. С. 418.

³⁴⁵ Levi-Strauss К. La pensee sauvage. P., 1962. P. 340-341.

544

нию к судье предполагается... что свою служебную обязанность он исполнял нелепо и плохо, если бы он не имел интереса, и притом даже исключительного интереса к праву, если бы это право он не ставил себе целью, и притом единственной целью, и если бы он стал воздерживаться от вынесения приговора. Это требование к судье можно назвать партийным отношением к праву, и эту партийность обыкновенно очень хорошо умеют отличать от партийности субъективной... В беспартийности, требуемой от историка, упомянутое различие стирается в пошлой, самодовольной болтовне, и оба рода интереса отвергаются, когда желают, чтоб историк не привносил от себя никакой определенной цели и воззрения, сообразно которым он выделял бы, устанавливал и обсуждал события, но чтобы он рассказывал о них как раз в той случайной форме, в какой он их находит, в их безотносительной и никакой мыслью не проникнутой частности».³⁴⁶

Что в итоге? Обескураживающие суждения Ш. Сеньобоса: «Исторического характера, присущего фактам, не существует, есть только исторический способ, которым мы познаем их.

И радикализм Сеньобоса, и волюнтаризм Валери, разумеется, — сгущение красок. История не есть компендий документально обоснованных призраков, предвзятых ангажированных

конструкций.

Вместе с тем нельзя не признать: по страстной, беспорядочной энергетике, бодрости чувственных валентностей история похожа на «величайшую поэтессу» (Энгельс).

«Поэтически-театральное» закулисье истории сказывается в ряде

моментов.

³⁴⁶Гегель Г. В. Ф. Соч. Г. III. M., 1956. С. 330-331.

Валери П. Об искусстве. М., 1976. С. 190.

545

Гносеологическое измерение

1. Как познающий субъект историк не в состоянии выступать в тоге беспристрастного, незаинтересованного наблюдателя. Сомнительны директивы Фюстель де Куланжа, требующего от историка «независимости от самого себя, свободы по отношению к собственным мнениям, отречения от настоящего... полного

забвения тех вопросов, которыми занимаются вокруг него»; восприятия фактуры такой, какой она казалась современникам, а не позднейшим аналитикам.³⁴⁹Риторический вопрос: как, собственно, этого достигнуть, — разумеется безответен. Историк, несомненно, имеет очень определенные убеждения в глубине души, которыми во время профессиональных занятий не жертвует. Как подчеркивает Б. Кроче, мотивированный отбор фактов обусловливается практическими соображениями приятия или неприятия чего-либо, — «из этого возникает объективное качество, приписываемое вещам, вследствие чего говорят о «фактах, имеющих значение» и «фактах, значения для истории не имеющих».³⁵⁰

2. Как познающий субъект историк не может избежать квалифицирующих суждений, оценочных актов. «По сравнению с другими учеными, — отмечают Ланглуа и Сеньобос, — историк находится в очень трудном положении, ему не только не приходится никогда, как химику, наблюдать непосредственно факты, но и документы, которыми он вынужден пользоваться, очень редко передают точные наблюдения. Историк не располагает научно установленными протоколами наблюдений, заменяющими в позитивных науках непосредственные наблюдения. Он постоянно находится в таком по-

³⁴⁹ См.: Гиро П. Фюстель де Куланж. М., 1898. С. 131, 137.

³⁵⁰ Croce В. Zur Theorie und Geschichte der Historiographie. Tubingen, 1915. S. 97-98.

546

ложении, в каком был бы химик, если бы знал об известном роде опытов только по пересказам своего лабораторного служителя. Он должен извлекать пользу из очень смутных свидетельств, какими не удовольствовался бы ни один другой ученый».³⁵¹Немцы, к примеру, «повсюду, даже в науку вносят с собой воинственный дух. Они вступают в документ, как в завоеванную страну, и тотчас же превращают его в имперскую землю».³⁵²3. Много раз говорилось, и нет нужды повторять, что факты как компоненты знания не могут быть «чистыми», неконцептуализированными. Комбинирование фактами протекает как упорядочение их в некое целое посредством трактовки в терминах познавательных значимостей. Последнее реализуется в актах миропонимания, которого из документов не дедуцировать. Прибегнем к традукции.

Сумма внутренних углов треугольника равна 180°. Но это по «понятию». Вскрывая операциональное его наполнение, возможно проводить измерения. Очевидно, возникает разброс значений в интервале -Δε < 180° < +Δε. Как к нему (разбросу) относиться? Однозначно ответить невозможно. Сторонники евклидовой геометрии опытными отклонениями от «понятия» пренебрегут, толкуя их в качестве погрешностей деятельности на эмпирическом уровне. Сторонники неевклидовой геометрии отклонения радикализуют. Представители параболической геометрии акцентируют разброс в положительную сторону; представители гиперболической геометрии — в отрицательную. Кто прав? Каждый по-своему.

Как ни странно, позиция оправдана принятием теории, обслуживаемой эмпирическими показаниями. В элементарной геометрии, как иных точных науках, подобное

Ильин

Ланглуа Ш., Сеньобос Ш. Введение в изучение истории. Спб., 1899. С. 52

³⁵² Гиро П. Цит. Соч. С. 133.

547

никого не шокирует, — почему это должно шокировать кого-то в истории? Релятивность значения суммы внутренних углов треугольника определяется природой поверхностей, способом их освоения, принятыми системами отсчета. Понимание этого в качестве общего места методологически основательной исследовательской культуры не подрывает статуса геометрии как науки. Почему же в соответствующих случаях создается прецедент для подрыва высокого реноме научной истории?

Проблема: как установить факты в отсутствии действующих лиц (актантов, фигурантов), конкретных обстоятельств, факты вызывающих, — просто не снимается. Определенный план ее снятия — анализ причин, события породивших. Анализ задним числом следов, отпечатков, контуров, сцепленных с фактами (действиями). Характер профессиональной исторической деятельности, следовательно, — реставрация, реконструкция, — сродни деятельности палеонтологической. Между тем тут нужно думать: выдвигать, отбрасывать, перебирать гипотезы, толковать, перетолковывать, размышлять. Остракизм в отношении мысли в ходе освоения фактуры неуместен. Кто сказал, что восприятие данных прозрачно? Галилей видел пятна на Солнце, перипатетики — нет. Не потому, что «плохо видели», а потому что отказывались видеть. Факт представлен в теории и через теорию. Иного в науке не дано. Как указывает Б. Кроче: «Пусть не доверяют тем историкам, которые заявляют о своем желании руководствоваться только фактами, не внося в них ничего своего. Самое большое, это результат их наивности и самообмана».³⁵³

Онтологическое измерение

1. Гипертрофия случайного: история — стохастический процесс, динамика которого во времени не выявима. Случайное действительно как важная краска входит в палитру исторического. Для подкреп-

³⁵³ Кроче Б. Эстетика как наука о выражении и как всеобщая лингвистика. М., 1920. Ч. 1. С. 152-153.

548

ления мысли сошлемся на мнения столь несхожих, но равно глубоких, исследователей, как Маркс: «История носила бы очень мистический характер, если бы «случайности» не играли никакой роли»;³⁵⁴и Ренан: «Несомненно, в истории нужно признать значительное участие силы, каприза и даже того, что можно назвать случаем».³⁵⁵Последовательная доктринация «случайного» сбивается на эфемерности типа «непостижимого», питаемые постулатами «уникальности» исторических актов (фактов), «непричинных» стимулов человеческих деяний и т.п.

Показательна в этом отношении линия

— Ясперса: «Если мы постигаем в истории общие законы... то собственно история остается вне нашего познания. Ибо история всегда неповторима».³⁵⁶

—Ксенополя: «Фактами историческими являются только факты

индивидуальные... факты повторяющиеся — универсальны,

357 историческими не являются».

— Поппера: «История отличается своим интересом скорее к... единичным... событиям, чем к законам или обобщениям».³⁵⁸

Не вызывает удивления, что безнадежно зависшие на волнах бытия уникумы, думающие о непонятном своем и действующие сообразно оному, концептуализируются вполне поэтическими приемами вживания, сопереживания, трансформирующими

творчество, интуитивно =

внеобъектных реалий (Дильтей,

историю в художественное

символическое конструирование

Шпенглер, Кроче).

³⁵⁴ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 33.

355

С. 175.

Ренан П. Будущее науки. Киев, 1902. Т. 1. С. 29.

³⁵⁶ Ясперс К. Истоки истории и ее цель. М., 1978. Вып. 2. С. 146.

357

Xenopol A.D. Theorie de L'histoire. P., 1918. P. 93.

³⁵⁷ Popper К. The Poverty of Historicism. L., 1957. P. 143.

549

2. Гипертрофия закономерного: история — ортоидный процесс, линейная динамика которого запрограммирована волей Провидения, рока (Вико, Гегель, Данилевский). Пестрая череда исторических мигов — не сумбурно-хаотическое нагромождение. Каждое явление — ячейка сети предопределенно существующего. Проявление скрытых мировых сил, подчиняющих ток истории «генеральному плану» (реализация по обстоятельствам то

«свободы», то «разума», то «блаженства», то «счастья» и т.д.), сказывается в «опосредующей деятельности, которая, дав объектам действовать друг на друга соответственно их природе и истощить себя в этом взаимодействии, не вмешиваясь вместе с тем

непосредственно в этот процесс, все же осуществляет лишь свою собственную цель».³⁵⁹По аргументативной культуре, атмосфере дискурса это откровенно отсылает к поэзии, по поводу которой для подобных случаев правильно высказывал О.Тьер: «все, что

пытались делать в этом направлении, было жалко и лживо».³⁶⁰

Антропологическое измерение

1. Роль деликатностей типа внутренней жизни индивида, которая, считал Кьеркегор, принадлежит ему, представляя terra incognita для истории: никакая история, настаивал он, «не должна касаться этой области, составляющей на радость или на горе его вечную и неотъемлемую собственность».³⁶¹Включенность экзистенциальной материи в плоть исторического переполняет последнюю множеством щекотливых мелодий, звучащих далеко не отсутствующе, не отвлеченно. Чем, скажем, объяснять нере-

³⁵⁹ Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. 1. М., 1929. С. 318.

³⁶⁰ Тьер О. История происхождения и успехов третьего сословия. М., 1899. С. 42.

³⁶¹ Кьеркегор С. Наслаждение и долг. М., 1894. С. 245.

550

шительность, непоследовательность декабристов. Классовой ограниченностью? Духом покорности? Пристрастием к самоотречению? Взятым всем вместе? Быть может, так. Однако в не меньшей мере причастностью гуманизму, стойким неприятием

кровавого опыта Великой Французской революции. «Ужасные происшествия, бывшие во Франции во время революции, — признавался Пестель, — заставили меня искать средство к избежанию подобных».³⁶²Если бы не персональные «блики», «призраки» гуманизма, социально-политические пути, перспективы дворянской революции в России оказывались бы иными. 2. Роль «частных» фактов, которые, как полагал П.Лавров, священны и не подлежат огласке. Соображение Лаврова парируется аргументом Энгельса: если принимать это правило безусловно, придется вообще запретить писать историю. Действительно, если когда-либо «невинную Изабеллу выдают замуж за человека, который... не терпит женщин... если она, пренебрегаемая, берет мужчин где попало, — все это совершенно частное дело. Но если упомянутая... Изабелла — королева Испании, а один из молодых людей, которых она держит при себе... офицер по имени Серрано, возводится в фельдмаршалы и в премьер-министры, потом... низвергается другим фаворитом, а затем изгоняет из страны свою неверную подружку и.... сам становится диктатором Испании, если бы кто-нибудь вздумал писать... сознательно умалчивая... об этом эпизоде, он фальсифицировал бы историю».³⁶³Справедливо. Вопрос тем не менее в том, как, соблюдая верность происходившему, не выродить историю в психологию. Как, повествуя о страсти, исключить

³⁶² Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. М., 1951. Т. 2. С. 168.

³⁶³ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 18. С. 520-521.

551

дождевого разлета мысли, добиться не звучания, а значения объяснения? 3. Роль инициации. Кто подлинный лицедей (актант, фигурант) истории — человек в прошлом утверждающий или в настоящем влияющий? Аутентичный Сократ, исторический Сократ, — размышляет А. Башар, — «тот, кто воздействует на историю мысли, воздействует на нашу человеческую историю всякий раз, когда мы к нему приближаемся... Сократ исторический и Сократ легендарный — одно и то же существо, существо живое, поскольку оно действует».³⁶⁴Сократ исторический и Сократ легендарный — одно и то же? Успокоительная идентификация двух лиц представляет именно тот случай, когда, используя оборот Фюстеля де Куланжа, поэзия (философия) выделяется сама, почти помимо воли историка. Если к тому же ее (поэзию, философию) рассматривать как сведение счетов в самим собой в одиночестве.

Преодоление «поэтического» в истории ввиду угроз субъективизма (гносеологическое измерение); окказионализма и фатализма (онтологическое измерение); релятивизма (антропологическое измерение) производилось подведением под рассуждения имперсонального — то статистики (Кетле, Бокль, Бурдо, Оден, Гальтон, Кандолей, Ломброзо); то демографии (Летурно); то землеобразования (Лайель); то географической среды (Геродот, Фукидид, Боден, Монтескье, Гердер, Ратцель).

По-нашему, суть дела не в подведении под фактуру фундирующих оснований, а в прояснении способов ее изучения. Базис доказательности истории — принципы, приемы, воплощающие «голос совести» (Буркхардт) реалистично, критично настроенного историка.

История — не хранитель веры и благочестия; скорее, она — духовное трезвение, бодрствование.

³⁶⁴ Башар А. Греческая цивилизация. М., 1959. Т. 2. С. 278.

552

Каждый раз история пишется заново. Но не вследствие ненаучности, а вследствие требующего обновления аналитических звеньев богатства материала, вследствие непрерывного, обильного научного творчества, вследствие изменения, обязывающего расти вместе с задачей.

Брожение возможностей, открытость эпохам — от трансформации «значимости» фрагментов прошлого, кропотливой рефлексией которых озабочены палеография, эпиграфика, сфрагистика, геральдика, нумизматика, дипломатика, генеалогия, хронология, археология, источниковедение, а) вскрывающие специфические и типологические движения в социально­политической среде, мир-системные и страновые контакты и связи; б) заставляющие отрекаться от догм, прощаться с иллюзиями; в) приговаривающие нас к смыслам подлинности, правдивости, достоверности.

9.1