Макроуровень

Нация. Нация — державоорганизованный народ, сложившийся в данном антропогеоценозе на базе единства исторической судьбы, налаживания отправления жизнепроизводительных циклов. Диахронически «нация», как правило, имеет привязку к «этносу», подразумевая для человеческих общностей значимость тождественности происхождения, языка, культуры, создающих условия свободного обмена деятельностью.

32

Нация как естественно-историческая общность функционирует по принципу анаболитической конструкции, ассимилирующей лишь родственные ей виды вещественности: жизнь, бьющаяся в каждой нации, бьется в ней по особому типу¹⁸. Отношение «свойности» устанавливается контекстуально-оперативными, ситуационными коллективными представлениями, стереотипами «МЫ — ОНИ», но в подспудье апеллирует к базовому этосу — глубинным ценностным архетипам конфессиональной,

символической, традиционной, поведенческой, региональной природы. Если «этнос» — материальная субстанция, то

архетипический «этос» — идеальная субстанция нации, являющей в этом смысле психофизическое единство материи и духа. Институциональной, властно-правовой манифестацией этого единства выступает государство — державная форма полномочного представительства нации. Нации без государства нет; государство дает способ подлежащего консолидации субстрата с образованием союза солидарности, «члены которого отвечают друг за друга и за целостность».¹⁹Баланс нации, следовательно, произведен от крепости национального государства, политического господства, властно-правового порядка, ассистирующего и сальдирующего тенденции жизнеобеспечения.

самосознания).

Этнос. Центральный признак нации, главенствующий над всеми, квалификация «нежизнеспособный монстр» (Манчини), на кон-

— державность, задающая водораздел

натуралистических общностей.

государствонеоформленных наций полиэтнические. По адресу последних

политических

Не

бывают

порой

и бывает

нации

допускается

¹⁸ См.: Розанов В. В. О легенде «Великий инквизитор» Ф. М.Достоевского. Спб., 1906. С. 195-196.

¹⁹ Изензее И. Государство // Вестн. Моск. ун-та. Сер. СПИ. 1996. №6. С. 29.

33

трасте отдающая предпочтение моноэтническому

государственному образованию. Идея гомоморфии связи «государство—этнос», говоря строго, надумана, опровергается контрпримером двух Германий, двух Корей, Двух Китаев, двух Йеменов и т.п. Может быть один этнос и более одного национального государства с атрибутивным ему ценностным идентитетом. К примеру, в 1990 г. 26% граждан бывшей ГДР ощущали себя, скорее, восточными немцами, нежели немцами вообще. В 1991 г. показатель достиг 51%, а в 1992 г. — 54%.²⁰ Другой разговор, что ярлык, выданный доктринально, восстанавливается как реальность при державном притязании входящего в нацию этноса на самостоятельную государственную организацию (политическая автономизация, сепаратизация). Проект «государства-этноса», выделяющегося из «государства-нации», по определению конфликтен, эгоистичен. Его практическое проведение связано с разрушением фундаментальных начал устроения социальности. Гиперболизуя право наций на самоопределение (выше отмечалась бессмысленность этой формулы, синкретизирующей концепты «государство»,

«население», «народ», «этнос», «нация»; при строгом подходе есть политически самоопределенный народ, располагающий институтом государства и соответственно ни в каком самоопределении не нуждающийся; применительно же к «этносу» необходимость «суверенитета народа» вообще не может быть рационально обоснована), автономизирующийся этнос, дезориентированный преследующей шкурный интерес этнической элитой, попирает иное международно признанное капитальное право — сохранение и поддержание территориальной (государственной) целостности.

²⁰ См.: Frakfurter Allgemeine Zeitung. 1993. 19 Mai.

34

лава (Чечня), либо поражаются в гражданских правах (Балтия), либо репрессируются бытовым шовинизмом (Чечня, Балтия). О праве национального самоопределения для аллохтонных национальных меньшинств при этом, само собой разумеется, забывается. Скажем больше: добивающийся государственной самостоятельности этнос ведет себя как агрессор в отношении исходной державной праформы, с которой он порывает. Та же Финляндия, в 1918 г. немецкими штыками подавившая революционное восстание и получившая автономию от России, предъявила ей территориальные претензии. Объектом домогательств выступали пространства, которые никогда финскими не были, — Печенга, Восточная Карелия, Петрозаводск, Петроград (сходным образом до недавнего времени поступала Эстония). В 1920 г. Ленин вынужден уступить Печенгу, воссоединенную с Россией (СССР) в 1944 г.

Исходя из того, что субъектом-носителем государственности является нация—народ и ни в коем случае нация-этнос, нормальное, взвешенное государствосозидание требует деэтнификации

государственного устройства (и устроения) и деполитизации национального вопроса. Человек в государстве — не ставленник этноса; не будучи заложником своей крови, человек в государстве — гражданин, подведенный под национально-универсальное отношение согражданства, которое гарантирует ему правообеспеченное равноучастие во всех социально-политических предприятиях в качестве репрезентанта народного государства.

Учитывая сказанное, баланс этноса крепится на отказе от подрыва государства-нации объективацией государства-этноса. Сверхцель этноса не эскалация саморазрушительного противоборства с государствообразующим «титульным» этносом, а самосохранение в мирном с ним сожительстве.

35

необходимы условия поддержания, прогресса собственной культуры. Нет культуры — нет этноса. Поддерживать культуру, а через нее этнос, позволяет механизм НКА, который, как и всякий ресурсный источник духовности, овеществляет триединство свободы (плодоношение), культуры (умножение), традиции (закрепление); он приобщает к родному языку, обычаям, религии, особенностям быта. Этого вполне достаточно для самоидентификации, воспроизводства, выживания. Отсюда вытекает, что в государстве-нации (народном, а не этническом государстве, зиждущемся на волеизъявлении граждан, а не этносов) этнос не вправе требовать политического самоопределения и в полном и законном праве требовать культурного самоопределения. Лишь в этом случае достигается искомая реципрокность многонационального (полиэтнического) существования.

Этнос — нация — государство. Этнос — натуралистическая общность; нация — общность социально-политическая (можно быть евреем и американцем, славянином и французом). Нация как образование историческое есть групповая целостность с признаками политического, территориального, хозяйственного, культурного единства. Верно, нация замыкается на некую этническую определенность, но «этническое» — не сущнообразующий атрибут нации. Таковым выступает «державность» — политико­государственная организация осваивающего данную территорию народа, которая позволяет охранять, сохранять, поддерживать имеющийся во владении народа исторически закрепленный за ним фрагмент земной поверхности. Подразумевая радикальность черты «государственность» для нации (равно как «культуры», «языка» — для национальности), возможно понимать «нацию» как совокупность граждан державы на базе конституированного отношения согражданства. Такое понимание отсекает ненужные, нередко опасные этнические модуляции и шлейфы, осложняющие кооперацию на однородных, но нужных друг другу людей на конкретной государственной территории.

36

С позиций хроногеометрических рассмотрений «этнос» (национальность) стремится стать нацией (добиться державной

организации) при достижении этнической чистоты в некотором антропогеоценозе. Если брать Россию, то концентратами повышенного этнического напряжения являются Чечня, где после выдавливания славянской группы сложилась моноэтническая обстановка в анклаве; Дагестан, где процент «титульных» народов подавляющ (потенциальная конфликтность в Дагестане гасится неоднородностью, многонациональностью республики,

межэтнические отношения в которой далеко не просты, — пикировки представителей равнинных и горных локалов, кумыков и аварцев и т.д.); Тува, также приближающаяся к этнической гомогенности. Лучшее и естественно благотворное влияние на ситуацию оказывает, конечно, ресурс не жестких (принудительное переселение, ассимиляция, резервация), а мягких технологий, активизирующих возможности плавильного котла. Этнической концентрации с тенденцией сепаратизации противостоит цивилизация (монополией на которую в стране обладает государство) — конкретно такие ее модусы, как урбанизация, интенсивная коммуникация, институты образования (школа в широком смысле), армии. Обобщая, можно утверждать: данные модусы дробят племенное, перемалывают этнически-народное; созидая оторванную от местной привязки цивилизованно обработанную массу, они делают аборигенов конформными с многонациональной культурой по параметру адаптированности к общежитию. При желании снизить порог межэтнического противостояния требуется не вводить войска, а усиливать культуротворческую программу — развивать города, строить дороги, образовывать, совершенствовать обстановку в армии. Рычаг цивилизации — рычаг «Вавилона», выполняющего (при редукции иных модусов) генетически первородную «космополитическую» (антиэтнодиктаторскую) функцию. (Племенному аборигенному

сельскому варварству исходно противостояла городская «космополитическая» цивилизация — не единая община, а смешение племен и народов и разнообразие

37

языков, наречий, обычаев, религий; разобщенность, неотрывное от нее преобладание материального, экономического интереса над интересом общим.

Сказанное однозначно дискредитирует модель органической государственности, замысливаемой как этнократия.

Государствообразующим признаком объявляется «чистота кровей», принадлежность к этносу — решающим фактором политико­юридического, публично-правового, институционально­

должностного вовлечения, участия. На шит поднимается лозунг «Государство (страна, держава, земля)» не для населения, а лиц конкретной национальности». Против такого подхода восстает все — от натуралистической практики: на достаточно обширном участке территории, где нельзя соблюсти эндогамию, ввиду интенсивности коммуникации, панмиктических межпопуляционных

связей, народ этнически гетерогенен; до практики политической: государство как налаженный плавильный котел, машина перемалывания этносов стимулирует формирование межэтнических и надэтнических общностей. В США, Швеции нет государственного народа, государствообразующих этносов. Со всех точек зрения благоразумно, социально и жизненно перспективно трактовать единенный в государстве народ не как этническую, а граждански- политическую общность. К несчастью, проведение этой единственно здравой, трезвой линии натыкается на препятствие в лице легализованного в 1919 г. Версальским мирным договором, активно пропагандированного большевиками абсолютно беспочвенного права наций на самоопределение. Сложность и острота усугубляются тем, что термин «нация» синкретизирует понятия «государство

²¹ См.: Поздняков Э. А. Философия государства и права. М., 1995. С. 86. 38

(держава)», «народ (население)», «этнос (племенная группа)». Право на державу имеет только и исключительно «нация» в смысле расселенный на территории народ, а не входящий в него компактно или дисперсно представленный этнос. Известные до сих пор попытки совместить «государство» с «этносом» влекли либо геноцид (Германия времен третьего рейха), либо политический экстремизм (поражение иноплеменников в гражданских правах в странах Балтии), либо шовинизм (выдавливание иноплеменников из Чечни образца середины 90-х годов XX века). Государство — союз- синергист, а не союз-антагонист, упрочается векторным движением в сторону цивилизационного (гуманизм, либерализм, права человека), а не традиционного (этнодиктатура) полюса.

Общество и государство. Сила ума в количестве вариантов. Но никакой силы ума не хватает, дабы обозреть контексты словоупотребления понятия «общество» в его соотнесении с понятием «государство». Обилие коннотаций захлестывает; их не удается ни предвидеть, ни локализовать. Пробегая традиции а) противопоставления «общества» «природе» в дихотомии «цивилизация — варварство»; б) отождествления «общества» с «политическим сообществом», живущим по закону и справедливости; в) сближения «общества» с «частной» в противоположность «публичной» сфере, будем толковать «общество» как не вовлеченное в орбиту «государства» многообразие человеческих проявлений.

При абстрактном подходе дело представляется так, что отвлечение от родовых связей атомизирует индивида в натуралистическом смысле — он перестает быть несамодостаточным элементом «естественной» популяции;

отвлечение же от социальных связей атомизирует индивида в социологическом смысле — он перестает быть несамодостаточным элементом социально-политической популяции. На уровне развитой социальности в высотах идеализации возникает вторичная задача восстановления группового статуса индивида. В натуралистическом измерении это осуществляется институтом семьи; в

социологическом 3?

измерении — институтом гражданского общества и государства.

И семья, и гражданское общество, и государство — мощные рычаги, механизмы социализации, каналы подключения лица к общественному целому. Проецируя на триаду «семья — общество — государство» триаду «единичное — особенное — всеобщее», позволительно утверждать: семья (опять-таки невзирая на государственное регулирование «семьи», — запреты на аборты, разводы, поощрение или препятствие многодетности и т.д.) — приватный (единичный); общество — приватно-универсальный (особенный); государство — универсальный (всеобщий) разряды итнтеракции. «Семья» располагает мягкой, «государство» —

жесткой технологией включения индивида в групповой обмен деятельностью. «Семья» персонифицирует и партикулязирует

интересы; «государство» социологизирует и универсализирует их. И одно и другое в своем логически завершенном проявлении выступает как формы отчуждения. Автономизируя «часть», семья отчуждает от «целого». Автономизируя «целое», «государство» отчуждает от «части». «Семья» есть обуза для «должностного». «Государство» есть препятствие для «домашнего». «Семья»

отделяет от «государства». «Государство» разлучает с «семьей». Конфликтогенность in re взаимодействия «части», «единичного», идущая от индивида и олицетворяемая «семьей», и «целого», «всеобщего», идущего от институтов и олицетворяемого «государством», которая дестабилизирует социальную структуру, гасится опосредствующим участием общественной системы, амортизирующей отношения лица и организации, народа и власти, приватизации и национализации, малой (мягкой) и большой (жесткой) социальности.

Непосредственное сращение индивида («часть») с государством («целое») — вещь либо архаичная (полисная, вечевая культура вплоть до Парижской коммуны, как подчеркивалось, материализуется на узком плацдарме закрытого, а только в силу этого плотно сбитого, хорошо консолидированного общества), либо несбыточная. Народовла-

40

стие, народоправство само по себе, как таковое, — утопия. Налаживание, отправление власти предполагает обособление аппарата, чиновного слоя, бюрократии, представляющей некую константу государственности. Небюрократическая

государственность невозможна, — вероятно, поэтому закат

бюрократии Маркс и Вебер связывали с закатом государственности. Ввиду того, что выступающая от имени народа бюрократия (властвующий слой) в угоду своим интересам способна искажать волю народа и, более того, — навязывать ему собственную волю, — между государством и народом (через бюрократию) может произойти столкновение. Вообще говоря, государства в нормальной, рассчитанной на естественное воспроизводство жизни должно быть минимум. Однако при переходе на форсаж, в случае принятия идеологии «не вижу в настоящем ничего, что нуждалось бы в завтра» («святые» Кромвеля, якобинцы, большевики), воплощается деспотическая программа «рационального» созидания бытия по доктринальным рецептам. В угоду лицу (бюрократическая автократия) или хунте (бюрократическая аристократия, олигархия)

государство, нацеленное на развал народного стоя, выказывает себя сплошной репрессалией. На деспотизм этакратии, всегда деформирующей существование, народ отвечает одним и испытанным средством — отчаянным восстанием. Поскольку эхо грозы, раздающееся при жизни, — скверный аккомпанемент всей «партии» бытования, чисто эмпирически нащупывается регламент предсказуемо-оптимального режима взаимоконтактов субъекта и объекта власти. Государство призвано обустраивать (не «упорядочивать») народ, народ призван не бунтовать против своего государства. Поставлять технологию отделения «овец» от «козлищ» в этом деле — составляет неизменную прерогативу «общества».

«Общество» — неформальная, свободная ассоциация граждан, единящихся по частным целям. «Государство» отражает позицию универсального «целого», «семья» — партикулярной «части». «Общество» концентрирует интересы граждански ответственных лиц, не по должности, не

41

по нужде, а по призванию пекущихся об интересах как «целого», так и «части». Имея колоссальные полномочия, «государство» стяжает монополию на социальную инициативу. Дух государственных инициатив в идеале удовлетворяет праву (формальным канонам, социальным универсалиям,

внемонопольным в принципе), отвечает национальным интересам, согласуется с народной волей. Третейским судьей, удовлетворяющим адекватность, доброкачественность починов государства, является правовой и народный суд.

Правовой — Верховный, Конституционный суд — орган внеадминистративной юстиции осуществляет не диффузный (суд обычной инстанции), а централизованный контроль правооправданности властедействий. Народный суд — независимая, свободная экспертиза масс — контролирует государство легитимацией его предприятий. Государство может многое, но не все. Оно — субъект силы и права, от которых выступает. Между тем сила и право далеко не исчерпывают реквизиты легитимации. Конкурирующие с силой и правом ресурсы легитимации сосредоточены в культуре, патронируются «обществом».

Разведение «государства» и «общества» — результат сильного, до известной меры искусственного аналитического приема. В стихии синкретичной социальности общество и государство неразделимы. Государство как институциональная социальность общественно. Общество как организованная, регламентируемая, нормосообразованная социальность государственно. Таков онтологический взгляд на тему. Прагматический взгляд навевает несколько иную картину. Вполне реальное обособление частичных интересов институциональной власти, могущих вступать в противоречие с интересами социального целого, оправдывает дистинкцию государства и общества. Интенция «государства» — обязательность целого, граждан. Интенция «общества» —

самодеятельность «части», людей.

Осознавая искусственность противопоставления «человека» — «гражданину», «общества» — «государству», подчеркнем все же

неоднонаправленность интенций данных

42

образований. Способ оптимизации их взаимодействия коренится в культуре — истории, традиции, нравах, правилах народной жизни. Содержащиеся в недрах народного бытия ценностные устои в принципе ориентируют государство и общество на взаимоучет — синхронизацию и гармонизацию универсальных и партикулярных измерений существования. Переход от «принципа» к «прецеденту» достигается в створе императива: не надо записывать «рациональные» глупости в преобразовательные программы; надо иметь общественно полезные, ненасильственные версии добротной народной жизни. Баланс «общества» и заключается в отстаивании интересов народной жизни перед тоталитаризмом государства и эгоизмом семьи, этакратизмом целого и нарциссизмом части.

Человек — элемент общества, государства; поскольку, оказавшись в «изолированном состоянии», он «не является существом самодовлеющим, то его отношение к государству такое же, как отношение любой части к своему целому. А тот, кто не способен вступить в общение или, считая себя существом самодовлеющим, не чувствует потребности ни в чем, уже не составляет элемента государства, становясь либо животным, либо божеством».²²Примат государства перед социализированным лицом сказывается в экстраординарные периоды общественного существования, несущие угрозу бытию целого. Логика выживания целого (нации, государства) подчиняет себе все. В такие моменты она превалирует, она — выше «права отдельного человека на его собственность и личность».²³В периоды ординарного, не нарушаемого внешними возмущениями существования личность приоритетна, располагает свободой следовать своему «собственному желанию во всех случаях, когда это не запрещает закон», не ощущая зависимости «от непостоянной, неопределенной, неизвестной самовластной воли другого человека».²⁴

²² Аристотель. Политика. Кн. первая. 1.12.

²³ Гегель Г. В. Ф. Философия права. С. 395.

²⁴ Локк Дж. Соч. Т. 3. М., 1988. С. 275.

43

Обособлению индивидуального «Я», свободного, независимого, разгосударствленного, способствовали столь заметные социальные превращения, как Реформация и легитимация правовой государственности. Ликвидировав сращение власти с церковью, обеспечив, с одной стороны, десакрализацию государства, а, с другой, — персонализацию веры. Реформация санкционировала движение в направлении ограничения компетенций государства по регулированию жизненного процесса. Непреходящее завоевание Реформации — эмансипация самодостаточного лица, действующего по личной свободе. Идеология правового государства укоренялась на строгом разведении субстанциональной и инструментальной версии государственного участия. Субстанциональная ориентация отличает Восток, заключается в сакрализации и авторитаризации верховной власти. Инструментальная ориентация сводится к релятивизации власти; институт власти поддерживается в зависимости от успешности выполнения должностных функций. В случае злоупотребления полномочиями, превышения компетенций,

нарушения, искажения Закона, предательства дела народа последний наделяется правом выступления против государства (тиранической власти). Идеология правового государства и сцепленная с ней инструментальная версия государственности обогатила общественное сознание комплексом «государство — сфера обслуживания» народа, состоящего из правозащищенных, равнодостойных, исполненных самоуважения лиц. Социальный принцип свободы эмансипированных людей есть неотъемлемое достоинство цивильно продвинутых обществ и институтов. Какой бы привлекательной ни выглядела система, она должна быть отвергнута как несовершенная, уничтожена, преобразована, если она антиличностна. Гуманистическая справедливость устройства нарушается там, где свобода гражданина не соседствует со свободой сограждан. Социальная свобода универсальна. Она изначально привержена неприятию любых типов практики, благоприятствующих укреплению диктата.

44

Справляться с обстоятельствами трудно, их легче анализировать. Анализ показывает: относительной свободы (если, конечно, ее не отождествлять с вседозволенностью, произволом) — этой высшей экзистенциальной ценности — лицо достигает в правовом социуме с развитым в нем автономистским типом сознания. При государственном патернализме с питающим его гетерономистским сознанием власть, жестко опекая подданных, подчиняет их обмирщению «рационально» задаваемых идеалов, расцениваемых как «высшее для всех благо». Применение категориальной пары автономия (самостийная побудительность) — гетерономия

(подчиненность внешним императивам), давно перекрывшей традиционные контексты ее употребления в кантианской философии, вполне оправданно: оно позволяет быстро построить отчетливую картину, получить точные характеристики явлений, более подробное определение которых требует и более сложного, развернутого анализа. Нерв проблемы — в пределах вопроса: в стремлении к счастью, действует ли человек (малая социальность) свободно или подчиняясь институционально-властной

государственной (большая социальность) организации?

Действительно: как проводим на практике идеал человеческого блага?

В свободном движении от «малой социальности» воплощается жизнь в ее обыденно-будничном, простонародном смысле: жизнь — естественный самотек, непреднамеренное течение самой жизни, непарадное, неприподнятое, неосвященное никакими «высокими» целями, «глобальными» предначертаниями, ценностями, приоритетами.

«Человек существо легкомысленное и неблаговидное, —

иронизирует Достоевский, — и, может быть, подобно шахматному игроку, любит только один процесс достижения цели, а не саму цель. И кто знает... может быть, что вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной... беспрерывности процесса достижения, иначе сказать в самой жизни, а не собственно в цели, которая, разумеется, должна быть не что иное, как дважды

45

два четыре, то есть формула, а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь... а начало смерти».²⁵

В принудительном движении от «большой социальности» воплощается дидактическая диктатура, социальный полицеизм. «Полицейское государство» есть «не только и даже не столько внешняя, сколько внутренняя реальность, — отмечает Флоровский. — Не столько строй, сколько стиль жизни... «Полицеизм» есть замысел построить и «регулярно сочинить» всю жизнь народа и страны, всю жизнь каждого отдельного обывателя ради его собственной и «ради общей пользы» или «общего блага». «Полицейский» пафос есть пафос учредительный и попечительный, и учредить предлагается не меньше, чем всеобщее благоденствие и благополучие, даже попросту «блажество».²⁶

Апелляция к «рационально» задаваемому «благу» людей — химера, уязвимая с той стороны, что никто за человека не может решить, в чем его истинное благо. Подобная апелляция, следовательно, механизирует личность, она не учитывает, что нельзя формульно (доктринально) рассчитать, что такое «благоразумность». Осыпьте человека «всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде, дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, — так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает. Рискнет даже пряниками и нарочно пожелает самого пагубного вздора, самой не экономической бессмыслицы, единственно для того, чтобы ко всему положительному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент. Именно свои фантастические мечты, свою пошлейшую глупость пожелает удержать за собой, единственно для того, чтоб само-

²⁵ Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. В 30 т. Т. 5. С. 118-119.

²⁶ Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 83.

46

му себе подтвердить... что люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши».²⁷

Баланс личности — при лояльном отношении ко всем единицам социальности (общностям, обществу, государству) — в отстаивании самостоянья, недопущении подмены самодостаточного, живущего по своим целе-ценностям «Я», манипуляторским «МЫ», безликим, формульно-бездушным, зависимо-клавишным, поддержании своего статуса величины постоянной, не элемента толпы, не тасуемой в колоде карты в максимально полной, широкой, глубокой самореализации.

Большая — малая социальность. Большая социальность — политическая зона: множество институтов, полномочных должностных учреждений, административных функций, властных организаций. Это — государственно-публичная сфера. Малая социальность — неполитическая зона (невзирая на ее прозрачность, допускающую проникание публично-государственного по каналам семейного права, социального патронажа и т.д.): совокупность неинституциональных реакций, приватных утверждений,

эгоистических мотиваций, индивидуальных решений. Это — частная сфера. Залог успеха большой социальности, олицетворяемой государством, в минимальном вмешательстве в малую социальность. Малая социальность — святая святых личности, неприкасаема, самоценна. К примеру, государство озабочено искоренением нищенства. Его участие здесь сводится не к запретам (запрещать просить милостыню — этим ничего не решить), а к наращиванию соцобеспечения, программ материальной и моральной поддержки населения. Если же человек хочет нищенствовать, этому не противостоять: «Нищие в равной степени свободны ночевать под парижскими мостами» (А. Франс). В свободе можно искать лишь свободу, иначе найдешь рабство.

Баланс малой и большой социальности — нерв социального устроения, стержень метафизики истории, обще-

²⁷ Достоевский Ф. М. Цит. соч. С. 116—117.

47

ства, государства. Любое трение между ними чревато эксцессами. Когда большая социальность наступает на малую, жизнь погружается в грех и зло, становится печальной по тщетности, мелкой по форме, убогой по содержанию, смешной по завоеваниям. В сумерках кратократии (автократизм, этакратизм, тоталитаризм) реализация личности (самости, таланта, требующего выхода) нарушается. Обратимся к Пушкину: «Черт догадал меня родиться в России с душою и талантом» (письмо жене 18 мая 1836 г.). Обратимся к А. К. Толстому: «Если бы перед моим рождением господь бог сказал мне: «Граф, выбирайте народ, среди которого вы хотите родиться!» — я бы ответил ему: «Ваше величество, везде, где вам будет угодно, но только не в России! Когда я думаю о красоте нашего языка, когда я думаю о красоте нашей истории... мне хочется броситься на землю и кататься в отчаянии от того, что мы сделали с талантами, данными нам богом!» (письмо Маркевичу 1869 г.). Когда малая социальность наступает на большую, человек распоясывается, утрачивает порядок, обретает охоту жить без логарифмов по одной свободной воле своей, наступает смута. Такое было в период складывания земского государства, в рамках которого крепость целого достигается удалением негосударственных элементов (тех же казаков) на окраины. В результате «вольные» люди пошли на государство. Точно описал этот процесс С.Соловьев: «Образовалась противоположность между земским человеком, который трудился, и казаком, который гулял, противоположность, которая необходимо должна была вызвать столкновения, борьбу. Эта борьба разыгралась в высшей степени в начале XVII века в так называемое Смутное время, когда казаки из степей своих под знаменем самозванцев явились в государственные области и страшно опустошали их».²⁸Из смуты, как известно, Россия вышла не земской, а дворянской (бюрократической). Интервенции целого (государства) в малую социальность вызывают кри-

²⁸ Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. М., 1989. С. 437.

48

зис жизни лица. Интервенции части (слоя, гражданина) в большую социальность вызывают общенародную смуту. В любом

случае деформация существования, крах ожиданий, невыносимость бытия.

Цивилизация. В профессиональной среде нет ясного понимания ни того, что есть «цивилизация», ни того, какими признаками она выражается. В качестве итога — отсутствие единого фокуса размышлений, не заражающий позитивом вкусовой подход, усвоение трафаретов, за которыми — ничего, кроме «урчанья брюха» (Сорокин) их поклонников.

Технология понимания определена глубиной понимаемого. Быстрота понимания — показатель тривиальности, недостижимость понимания — показатель трансцендентности понимаемого. Применительно к пониманию цивилизации вообще (а российской цивилизации в особенности) актуализируется, следовательно, проблема адекватного понимания: оно должно быть ясным и не быть низким. Проблема решается уточнением базовой рефлективной схемы цивилизации, поставляющей искомые условия понимания колоссальных объемов фактического.

Происходя от «цивильности», цивилизация, характеризуя выделение общества из природы, подчеркивает момент эмансипации одного от другого; у истоков цивилизации некий уровень цивильности, обеспечивающий развитие общества на собственной основе. Отправная точка цивилизации — упрочение цивильности со стадии замены родовой общины соседской (территориальной). Фикс-пункт цивильности — бытие, избыточное относительно срока органической индивидуальной жизни. По ходу эскалации цивильности воплощенность человечности в бытии нарастает. Последнее отвечает фундаментальной тенденции перенаправления родовой активности на выработку условий более или менее гарантированного существования. Усугубляемый тем самым поворот от естественно-потребительного к рукотворно­производительному существованию, от наличного универсума к универсуму, взя-

49

тому под углом зрения возможных перемен, означает упрочение человека в собственно цивильной форме.

Поскольку «цивильность» выражает поддержание жизни по искусственным, завязанным на гражданский эффект технологиям, постольку в ней радикализуются моменты целесообразности, кооперативности, свободы, обусловливающие рациональную планируемость, общественность, самочинность,

самоопределенность деятельности и ее продуктов. В виде совокупного грандиозного резюме такого рода деятельности оформляется, оконтуривается «цивилизация» как состояние полной выделенности человека из природного царства в образе и подобии относительно автономного и рационального агента существования.

Антипод цивилизации — хаос во всех его вариациях, от природных до социальных. Ресурс цивилизации сводит до минимума, исключает неопределенность развития. Где надлежащего заслона ей (неопределенности) не устанавливается, инструмент цивилизации дает сбой, оказываясь заложником природной или социальной стихии. Подчеркивая, что нерв цивилизации — преодоление хаоса, проявляемого через игру

неконтролируемых, слепых природных (землетрясения, наводнения, ураганы и т.д.) и социальных (произвол, беззаконие, безнарядье, анархия, безбрежная, безотчетная вольность и т.п.) сил, будем толковать «цивилизацию» с позиций поддержания

жизнедеятельности. А именно: цивилизация есть

1) образ жизни, детерминируемый базовыми устоями существования;

2) воспроизводство способов воспроизводства жизни.

Отличительная особенность «цивилизации» —

жизневоспроизводительный уклад, техника обмена деятельностью, способ вершения исторического бытия, обеспечение выживания. Элемент «технологичности» отличает цивилизацию от культуры, которая в самом широком смысле, будучи механизмом порождения, закрепления, передачи, умножения выражающих достоинство и призвание ценностей, базируясь на творчестве, познании, через напря-

50

жение продуктивных возможностей объективирует субъективный порыв к высокому.

Ориентиры цивилизации и культуры аутентичны. Цивилизация инструментальна (хлеб, мощь), культура гуманистична (высота нравственности, сознания). Мещанство подтачивает культуру; мягкотелость разрушает цивилизацию. Культура стремится к славе, цивилизация — к подвигу. Культура притязает, цивилизация вершит долг. Культура покоряет духовным, цивилизация материальным величием. Рычаг культуры — тщание духа, цивилизации — устроение.

Развернутое сопоставление точек опоры одного и другого оставляет меньше места для нечеткостей в определении существа дела. Представляется, что сказанное подрывает ложно­классическую интерпретацию природы цивилизации под углом зрения конфессионального фактора. Основа цивилизации не религия, а жизневоспроизводственный механизм с фундаментальными социальными константами, продуктивными универсалиями. Так, Европа поликонфессиональна, но относительно едина. Едина по комплексной рецепции бытия, стимулирующей поддержание существования (инварианты в материальных, гражданских, духовных, приватных секторах общежития).

Непреходящее для культуры концентрирует «откровенство духа» (Федотов) со своими столпами — такими, как

... возвышенные чувства, свобода, слава и любовь, и вдохновенные искусства.

Столпы же цивилизации — технологии устроения, среди которых индустриальность, письменность, политичность, урбанизированность и т.д.

Куда ни посмотришь, какие данности культуры ни возьмешь, — везде уникальность, сопутствующая ей разнообразность. В истоках своих культура многоразлична — этнична, географична. Напротив — цивилизация проявляется как надэтничный, географически (территориально)

51

нелокализуемый фактор. И в Старом, и в Новом Свете, равно как

в известных точках Африки (ЮАР), Ближнего Востока (Израиль), система жизневоспроизводства одна, поддерживается единым механизмом порядка сотрудничества и господства. Последнее подрывает позицию, намеченную Дюркгеймом и Литтре, о местоопределенности цивилизации. Ничего подобного нет. В Европе дают в долг под проценты. Это норма. В России, принадлежащей и Европе, ежели какой человек «берет даже самый малый процент, тот уже злодей. В таком человеке не может правда существовать».²⁹В России имеют дело с финальным. В Европе — с операциональным. Строй жизни, технологии обмена деятельностью задают контур реализации с набором производственных и воспроизводственных цепочек утилизации вещества природы, истории,человечности.

Итак, возникая как оппозиция природному, варварскому, цивилизация становится ресурсом прогресса рода. В дальнейшем по мере уяснения, что человечество не обладает «единой причиной, единым опытом, единым прогрессом» (Морган), вследствие

диверсификации способов, принципов прогрессивного родового развития, дифференцируется и некогда синкретичная цивилизация. Структурообразующими ее признаками оказываются технологии и институты — организация вершения, поддержания жизни.

Цивилизация с культурой соотносится как тело с духом. Цивилизация — материальное развитие, общественная организация

— телесная оболочка социума, тогда как культура — духовная жизнь, душа его.

Оттого цивилизация — сопоставимая с культурой типологическая единица истории крупного порядка, ценностная общность высокого социального ранга — в отличие от культуры выступает широчайшим уровнем лишь институционально­технологической идентичности людей.

Характер российской цивилизации.Нельзя не признать: на оформление российской цивилизации оказал влияние блок вполне объективных причин.

²⁹ Чехов А. П. Собр. сон. Т. 9. М., 1950. С. 38.

52

1. Геоклиматический фактор. Россия — страна, отправляющая хозяйственные процессы в неблагоприятных природных условиях. Во-первых, сельскохозяйственный сезон в России — 4—6, тогда как в иных странах 8—10 месяцев. Во-вторых, по справедливой мысли Г. А. Гольца, в России необычайно сильна амплитуда колебаний параметров естественной среды, вызывающая удручающее обстоятельство: вкладываемый труд не дает ожидаемого результата. Уровень колебаний чисел максимума и минимума урожаев в Европе составляет 1,5—2, в России же более 7. Высокая негарантированность хозяйствования исторически осложнялась: а) 30-летней периодичностью выгорания деревянных построек по стране; б) систематическим голоданием населения в европейской части. Если за критическую точку принять норму в 500 гр. хлеба на душу населения, то меньше нормы в 1891 г. получало 25%, в 1897 г.

- 9,7%, в 1901 г. - 6,6%, в 1906 г. -17,3% населения. Иначе говоря, в среднем 10% жителей европейской России голодало.

2. Геополитический фактор. Социально-политическое

пространство векторизовано. Колонизация идет на Восток, варвары идут Запад. Поскольку вопросы мировой истории в недавнем прошлом решались на европейском театре действий, Россия оказывалась средостением перемещения политического вещества. Необходимость вести борьбу на два фронта обусловливала форсмажорность, милитаризованность, усугубляющих и без того сложную ситуацию затратного, экстенсивного производства.

3. Географический фактор. Россия — континентальная держава в массе своей с неосвоенной территорией, суровым климатом, имеет ограниченный доступ к благоприятным океаническим зонам с их дешевыми транспортными артериями. Оттого единица производимого и перевозимого продукта в стране всегда дороже, чем в иных частях света. Для

53

сравнения: в России на душу населения в среднем 15 кв.м, в США — 49 кв.м жилой площади. Однако, приняв в расчет качество материалов, степень капитальности, получим, что средств для обеспечения даже такого метража у нас требуется больше. 4. Державный фактор. Жесткая централизация (для обеспечения страновых нужд) получаемого на форсаже дефицитного прибавочного продукта, логика отправления экстенсивного роста (при проводимой колонизации) государственного дела имплицировали стратегию выживания: авторитаризм, абсолютизм, этакратизм вверху и общинность, коллективизм внизу. Подобное сочетание обостряло внутреннюю конфликтность, раскольность социального целого. Как далеко должна идти рефлексия данного прецедента — проблема, вызывающая массу споров в россиеведении. В качестве нужного нам подчеркнем лишь крайнюю неблагоприятность взаимодействия верхов и низов на такой почве. Всякая инициатива сверху воспринималась низами как очередная антинародная кампания. Только один пример. Реформа П. Столыпина вызвала отчаянное сопротивление крестьян, лелеявших мечту «черного передела» (не выделение «крепких» хозяев на хутора и отруба, а передел земли по количеству ртов). В соответствии с этим коммунистическим принципом в 1907 г. развернута настоящая гражданская война. За 1907—1909 г.г. сожжено 71% помещичьих усадьб и 29% хозяйств кулаков. В период с 1910 по 1913 г. сожжено 32% помещичьих усадьб и 67% кулацких хуторов. Вопрос, почему крестьяне всячески закрепляли экстенсивный путь развития в России, пока безответен (ср. ситуацию с борьбой с фермерскими хозяйствами в наши дни).

В качестве аналитического резюме из сказанного примем: стержень российского цивилизационного космоса составляли нестабильность, патернализм, коллективизм,

54

автократизм, вотчинность, усеченность правовой

ответственности, персональной инициативы, деспотизм,

волюнтаризм, централизм. Кристаллизовался социальный

оксюморон: «антиобщественное государство —

антигосударственное общество» (Струве). Российское

дореволюционное общество, отмечает Вернадский, «не понимало и не ценило великого блага — большого государства».³⁰Общество становилось государственным исключительно во времена смуты.

Проблема цивилизационной принадлежности России.Всякая цивилизация — социальный порядок — складывается, поддерживается в истории программами воспроизводства. Вычленение существа программ позволяет дифференцировать природу цивилизаций. В традиционной цивилизации превалирует охранительная доминанта, сфокусированная на сакральном (власть, бог), преодоление традиционности связывается с гуманитарным поворотом в культуре, позволяющим человеку принять на себя безусловное. В последнем, кстати, — непреходящее от явления в мир Христа — бога, ставшего плотником, взявшегося за обустройство, устроение. Аналогично Петр — тронодержатель, помазанник божий, подобно первосвященнику, взявши пилу и топор, произвел переворот: плотницкое воплощение повлекло обмирщение власти, ускорило синтез земного и небесного, а с ним — выход из традиции. Петровский «Регламент», подмечает Флоровский, содержал программу отечественной реформации на праве личного участия, действия, в коих — ревизия традиционной ориентации на охранительство, квиетизм. (Ср. с выработкой идейных оснований модернизации в мусульманских странах. В той же Малайзии перед широкой социальной трансформацией проведена санация духовности, согласно которой не Аллах, а путь к Аллаху задает экзистенциальный канон. Аналогично ранее реформировавший Турцию Кемаль Ататюрк в ликвидации султаната сделал ставку не

³⁰ Век XX и мир. 1989. № 6. С. 43.

55

на «правоверного», а на «гражданина».) Все средства «слабы против страсти «пытать и толковать от себя», со дня на день неуловимо распространявшейся»,³¹ — указывает Самарин.

Личностное самоутверждение на базе индивидуального, человеческого как метафизический устой, неканоническая нравственность, свобода выбора означает десакрализацию социальной жизни, создает предпосылки выхода из традиции. Так культура побуждает к развитию цивилизацию».

Разруха от мозгов. Как человек думает, так и живет. Как живет, так и производит. Выше утверждалось, что опыт ценностного оправдания глубины, самодостаточности человеческого, личностного, эмансипируя его от сакрального, абсолютного, породил инновацию. Рычаг инновационности — модернизационность, воплощаемая в череде стадий наращивания индустриальности (материальное воспроизводство), светской гражданственности (социальное воспроизводство),

экзистенциальной реализуемости (персональное воспроизводство), в совокупном жизневоспроизводстве, до недавних пор выступала индикатором цивилизационного прогресса. Между тем выяснилось: модернизационная программа пролонгации цивилизации несостоятельна, Туликова.

Доказательства ничтожности жизни — примеры, подтверждающие ее величие. Показатели вырожденности индустриальной цивилизации — ее достижения в лице антропогенного Молоха, разрушающего среду обитания человека. Своекорыстный индустриализм и консьюмеризм рубят корень,

питающий цивилизацию — биосферу, технологическое воздействие на которую уже в 2 раза превысило допустимую норму. Сказанное обостряет проблематику локальных цивилизаций, уклоняющихся от магистралей общечеловеческого движения. Применительно к пониманию цивилизационного статуса России намечаются линии.

³¹ Самарин Ю. Ф. Избранные произведения. М., 1996. С. 61.

56

1. Россия вышла из традиционной цивилизации, но не вошла в инновационную. Причина — отсутствие метафизического, нравственного оправдания модернизации. Чем более развита цивилизация, тем менее она привязана к территориальному (российская цивилизация располагалась на трех континентах, а что вышло?) и тем более привязана к человеческому фактору. Человеческое же начало в российском опыте редуцировано, подмято державным началом. В России в целом, действительно, условия хозяйствования скверные. Но чем лучше они в Израиле, культивирующем пустыни, солончаки? Дело не в географии, а в человеке. В Пскове и Латгалии география одна, — производители разные. Основания различия в этосе, навеваемом культурой. Российская культура безличностна, неперсоналистична. Это первое. Александр Невский, закрывая окно в Европу, повернулся к монголам. Отечественная церковь с московского княжества стала рабой государя. В нереформированном православии нет четких норм, канализирующих ток жизни. Посему церковь у нас не пасет паству, не сеит разумное, доброе, вечное. Это второе. Как итог — ущемленный, нераскрепощенный человек с притуплённой производительностью. Ввиду сказанного Россия квалифицируется как несамостоятельная цивилизация, пребывающая на перепутьи инновационного Запада и традиционного Востока (какого — Ближнего, Дальнего, Христианского, Мусульманского, Иудейского?) и дрейфующая в зависимости от обстоятельств (вмешательства государства) то в одну, то в другую сторону.

2. Россия не Европа. Если это так, в чем причина неудовлетворенности, ностальгии? Много ведь в мире неевропейских стран. Размышлявший над ситуацией Данилевский проблематизировал наличие разлома между Россией и Европой. Но, будучи естественником, он обсуждал предмет как

57

географ. Суть дела заключается в том, что, включаясь в Европу географически, цивилизационно Россия не-Европа. Последнее представляет объект озабоченности, учитывая высокую цивилизационную консолидированность Европы в границах продвинутого комфортного образа жизни. Поскольку он расценивается стандартом существования, ставится задача соответственного устройства России в согласии, сопряжении с законами, устоями Запада. Это — типичный проект вестерна, обанкротившийся в нынешней реформационной эпопее России. 3. Россия не цивилизация, а становящееся образование, желанная модель мира в будущем. Европа акцентирует «цивилизацию», Россия «культуру». Европа бездуховна, формалистична, расчетлива, переживает кризис ценностной подкладки своего бытия. Россия духовна, однако увязла в отрешенных спорах. Запад имеет конкретные заслуги в технологиях налаживания жизни,

смазываемых финалом — всеобщим нравственным оскудением, мещанством. Россия — не пересадочное растение, произрастающее на обочине Европы. Ей надлежит вымостить свой высокотехнологичный, но вместе с тем светлый, морально нетоксичный путь утверждения. Тело Запада, душа России, прагматизм и духовность — магистраль будущего. Ни одна из охарактеризованных линий не выглядит адекватной. Первая — ввиду соображений фактуальных: ни Запад, ни Восток как ареалы цивилизации однородностью, единством не отличаются. Россия же в истории выработала оригинальный цивилизационный типаж, удаляющий и приближающий ее одновременно и к Западу, и к Востоку (страновая отсталость, преодолеваемая мощными модернизационными рывками: внедрение западных

индустриальных технологий посредством восточной социальной организации). Сопоставимая с Западом по ин-

58

дустриальности, Россия отстает от него институционально; сопоставимая с Востоком институционально, она обгоняет его индустриально. Можно ли иначе в Евразии в масштабах 1/6 или 1/8 планетарной суши, односложно сказать невозможно.

Вторая — ввиду соображений практических: откровенная, безоглядная вестернизация для российских реалий исконно означают насилие, депопуляцию, кризис. Так было при Петре, большевиках, несостоявшихся либерал-демократах. Входить (во имя чего?) в Европу такой ценой у нас нет ни средств, ни сил, ни возможностей.

Третья — ввиду нереалистичности. Россия — культурная ветвь Запада, — мотив заманчивый, сколь и известный. В его идейных истоках — «третий завет», «Евангелие Святого духа»

(Мережковский), «Философия общего дела» (Федоров), «всемирная отзывчивость» (Достоевский).

Сближение западного с российским с фронтальной его духовной редактурой носит волевой и метафизический характер. Говоря кратко, православная этика (инспирируемая ею человеческая солидарность, коллективизм, общее спасение и т.д.) не универсальна ни для поликонфессионального, полиэтнического мира России, ни, тем более, для европейского мира.

Между тем от особой цивилизационной (не мессианской) роли России отказаться нельзя. Непреходящее значение России для мирового опыта в имперостроительстве, созидании сильной государственности, обеспечивающей гражданский мир, гарантия выхода в историю народам, сосредоточенным на просторах Евразии. Дезагрегация России как Евразии, ее дивергенция на Европу и Азию, выводя продукты деления на задворки одного и другого, дестабилизирует обстановку, делает жизнь неприемлемой, нетерпимой. Евразия — модус бытия России, осуществляющей цивилизационную миссию поддержанием единства, цельности субконтинента. Позиция скорее всего объясняет причины неизменного восстановления державного тела России в ходе время от времени возникающей

59

дезагрегации, сецессии, смуты. Понимание происходящего может быть следующим.

На Западе выделение единой церкви из состава разных стран, стимулируя расслоение политического и конфессионального порядков, предопределило складывание отчужденной от государственности культуры. Вопреки тому в России под эгидой короны произошло объединение державы и церкви. Принимая во внимание отсутствие единой духовной организации в восточном христианстве, его раздробленность на автокефальные национальные церкви, культура и религия, рассогласованные между собой, оказались тотально перекрытыми государством. На Западе борьба государства с престолом приняла очертания общекулътурного процесса. В России какой-то масштабной пикировки религии с государством не было. (То, что было — сектантство, старообрядчество — не могло получить общекультурного статуса.) Следствие — реформация — этатизация: эмансипация культуры на Западе и огосударствление культуры в России.

Прогрессивные изменения общества взыскуют модернизации. Государство как достаточно косный механизм модернизационные порывы сдерживает. Противостояние общества государству на Западе амортизирует культура. В России ее благотворные вмешательства (в силу подчиненности государству) невозможны. Коллизии общества с государством решаются за счет государства: либо наступлением на народ, либо сдачей позиций властью. В первом случае торжествует объединительный принцип, унитаризм, во втором случае — смута.

Подрыв государства в России самоубийствен, но вследствие блокирования государством модернизации необходим. Как синтезировать «державность» и «модернизируемость»?

Национальний опыт отрабатывал на этот счет механизм империи, позволяющей преодолевать кризисы догоняющим форсированным развитием. Историческая тактика прохождения понижательных фаз странового движения своей затратностью, неоптимальностью себя исчерпала. Используя и корректируя исторический опыт, инст- 60

румент империи требуется из державно-властного преобразовать в общественно-народный. Каким образом? Путем наделения «империи» пафосом гражданственности, гуманитарности.³²

Запад и Восток. Ключ к западному и восточному небу, — дивергенция античной общины с выделением индийского и греческого производительных укладов. На Востоке возникла властная корпоративность, на Западе — правовое собственничество. На Востоке утвердился подданный, на Западе — гражданин. Отмеченное предопределило складывание долгосрочных линий в социальном развитии, выработку специфических стандартов существования. Отсюда следует: Запад и Восток понятия не географические, — символизируя разные пути движения

человечества по истории, разные миры, порядки, универсумы, в самом строгом смысле слова они могут быть уточнены как атрибуции социософские, цивилизационные.

Естественно, всякое обобщение критикуемо. Тем не менее имеются данные, позволяющие обосновать некую последовательно упорядочивающую схему — схему относительно однородных внутричеловеческих ареалов, противопоставляемых друг другу по

ряду реципрокных признаков. Пути самонахождения, самообретения Западом и Востоком собственных исторических регламентов, структур самоидентификации жизни действительно существенно различны. Последнее высвечивает

систематизирующая таблица.

Запад развился из полисной организации социальных отношений, ориентированных на частнособственническую, правовую, граждански-демократическую культуру деятельностного обмена. Res publica — общее дело, реализуемое через персональную интеграцию в систему общественных дел. Социальный базис ее (интеграции) — универсальные гарантии ответственному лицу, связанные с возможностью и способностью заявлять, отстаивать, проводить соб-

³² См.: В. В., Ахиезер А. С. Российская государственность: истоки, традиции, перспективы. М., 1997.

61

ственные интересы. Отработка механизма подобных гарантий породила корпус прав, свобод, обязанностей, долженствований, а с ними — систему социокультурных статусов индивидоцентричного, инициативного, правоприменительного, собственнического стиля общественного вовлечения и участия. Соответственный порядок такого рода вовлечения и участия — это и есть остов западной цивилизации.

Восток формировался на иной генеративной основе — посредством выработки политарной (кратократической)

жизнепродуктивности. Необходимость налаживания зат-

62

ратного воспроизводства на аллювиальных почвах предполагала

контингентирование трудовой кооперации, в качестве приводных ремней социальности акцентировала такие комплексы, как деспотизм, централизм, администрирование, этатизм, общинность. Исторически сплачиваясь, уплотняясь, структурно они воплотили незападный путь развития. Всесторонними критиками его были Дефо, Монтескье, тогда как апологами — Вольтер, Кенэ.

Сказанное рассеивает расхожее и дереализующее толкование цивилизации через призму конфессионального признака. И Запад, и Восток — образования конфессионально нецельные, к вероисповедным аспектам несводимые. Тот же Восток объемлет буддийскую, иудейскую, конфуцианскую, мусульманскую, синтоистскую церкви. Дело не в вере, а в системе поддержания, вершения жизни. Японцев, китайцев, индийцев, египтян, персов, иудеев, арабов, тюрков единит не вера, а способ творения истории, по которому все они принадлежат Востоку. Восток есть Восток, а Запад — Запад. И хотя двузначная логика в столь тонком деле, как генерация цивилизационных типажей, фиксирующих форму человеческого движения, не проходит, — и варварство, и деспотизм, и абсолютизм, и фанатизм, и кратократическая фанаберия в избытке обнаруживаются на Западе (вспомнить инквизицию, охоту на ведьм, Варфоломеевскую ночь, этнические чистки и т.д.), — различия в жизненных устоях Запада и Востока так велики и реальны, что лишают инфляционности применительно к ним пользование понятием «цивилизация».

Подытоживая эту часть изложения, подчеркнем:

1. Цивилизации в ценностном отношении для человечества не равновелики, что свидетельствует о сугубой ошибке органицистов, допускавших обратное.

2. Цивилизации не обосабливаются по религиозному фактору.

3. Не просматривается унитарная цивилизационная динамика всемирно-исторического процесса, — некоторые региональные цивилизации (Восток, За-

63

пад) составляют непреходящий след в истории; некоторые локальные цивилизации (майя) возникают и погибают в истории без систематической связи, практически не оказывая влияния на ток общечеловеческой жизни. 4. Природа цивилизационных связей не получает выражения в терминах связей формационных. К примеру, рабство на Востоке вызвано не формой собственности, а стилем властного ее выражения. Учитывая, что ориенталистское государство — верховный, высший суверен — собственник земли при любом типе владения, пользования, распоряжения угодьями, отыскивается исток абсолютной власти над ведущими землеобработку подданными. Альтернативой частной западной собственности на Востоке потому выступает этатизм. Попытки преодолеть частнособственническую производительную форму в закатных социумах, как мы задним числом знаем, плодили не социализм, а этатистскую деспотию. Реставрация присущих архаичным обществам не экономических, а властных, не собственнических, а государственно владельческих механизмов воспроизводства существования при социализме свидетельствует о невозможности описывать состояния социальности

формационными схемами. Цивилизационные шлейфы проступают неформационно: социализм — модификация Востока, а не преодоление Запада.³³Сходно капитализм цивилизационно подготовлен не феодализмом, а возрожденческим восстановлением в Западной Европе в торговых республиках, эмансипированных, получивших широчайшие привилегии в самоуправляемых городах³⁴ греко-римского образа существования (нормы, принципы, ин-

³³ Также см.: Васильев Л. С. История Востока. М., 1993. Т. 1. С. 35.

³⁴ Там же. С. 18.

64

статуты). Лишены принципиальности в контексте нашей аргументации и гиперболизированные Вебером правила протестантской этики. Не протестантизм создал капитализм, он лишь усилил цивилизационный потенциал эллинского миродействия.

5. На примере явления внутреннего Востока, когда, как в Чечне, находятся поклонники не демократизма, а шариата (или в Иране, где в результате революции 1978—1979 гг. отступили к средневековой теократии), крепнет убеждение не во всеобщности западного пути — для человечества он не обязателен, не универсален. Не существует генеральной исторической линии унаследования народами западного типа прогресса. Суть не в уровне потребления, не в качестве существования. Суть в иных началах продуктивности (скажем; не индустриальные, а демографические технологии, не право, а адат). В Объединенных Арабских Эмиратах, Брунее уровень жизни крайне высок. Насколько же органичен для него западный миропорядок? Аналогично в Израиле погруженные в архаику бедуины не взыскуют оседлости; срывая национальные программы урбанизации, предпочитают устроенности городской жизни прозябание в пустыне Негела. Красота не в песках, красота в сердце бедуина, от которого не оторвались чтущие завет предков собратья его пустынники — аравийцы. В силу чего так? В силу нелинейной, не допускающей лобовых пониманий цивилизационной конкретики, по которой народы живут не разумом, а страстно отстаиваемой традицией, — «они предпочитают резню и голод под собственными флагами».³⁵

6. До XIX столетия по темпам роста Восток практически не отставал от Запада (а в древности и опережал в силу оперативности для больших контин-

³⁵ Федотов Г. П. Судьба и грехи России. М., 1992. Т. 2. С. 322.

65

гентированных обществ центрально-административных технологий руководства). Ситуация изменилась с момента стремительного прогресса машинной индустрии, фабричного производства, фундированных научно-технической, социальной инновационностью. Здесь Восток обнаружил

неконкурентоспособность. Камнем преткновения выступили консервативность, традиционность, исключающие инициативность, мобильность, а с ними — модернизируемость. Исподволь, постепенно применительно к Востоку вырабатывались устойчивые комплексы: в социокультурной плоскости — ментальная неполноценность, в социополитической плоскости — колониализм.

Комплексы служили почвой негласного оправдания решительного наступления на «безнадежно отставших варваров». «Поход на Восток», превратившись в знамя движения, кредо западных имперских устремлений, наметил мощный крен во всечеловеческой практике.

Вектору вестернизации Восток противопоставил национально­освободительное движение, борьбу за независимость, деколонизацию, не только отвоевывавших державные права, но и восстанавливавших традицию. Освобождающийся Восток предпринял попятные движения от имплантированных к патримониальным, цивильно исходным для себя состояниям. Направляющими демаршей стали трансформации эгалитарного в ранговое, реципрокного в редистрибутивное (последнее просматриваемо в социально-политической динамике бывших среднеазиатских республик СССР, ныне суверенных стран — членов СНГ).

В осмыслении данных реалий, возвращаясь к нашим баранам, конвертирующая по необходимости мощь, силу на богатства, материальные ценности. Восточная власть

деспотия исключая

напомним, что восточная

воспроизводственного опыта,

осуществляет самоподцержание иерархии. Собственность на Востоке — форма власти, владения,

за счет

как стержень собственничество, рангово-статусной

66

наследуется, а с ней — через должности, прерогативы, полномочия — наследуется доступ к собственности (на Западе наследуется собственность — но не власть! — как частное право владения, пользования, распоряжения имуществом).

Сообразно такому регламенту социальной кооперации складывается феномен владельческих прерогатив: «одна и та же земля (а, точнее, право на продукт с нее) принадлежит и обрабатывающему ее крестьянину, и общине в целом, от лица которой выступает распределяющий угодья старейшина, и региональному администратору, и верховному собственнику».³⁶ Никакой множественности прав, никакого плюрализма собственности в зависимости от власти Запад, где выработались четкие частно-правовые каноны, не знал.

Обстановка, чтобы земля была всех вообще и ничьей в особенности, чтобы все, кто как может, получали с нее доход пропорционально власти, изначально исключалась западным индивидуализированным хозяйствованием, рассчитанным на извлечение прямой партикулярной выгоды. Дивергенцию отсеков цивилизации, как видно, обусловливает modus gubernanti — способ отправления жизни. В качестве такового Запад отработал рыночную, частнособственническую, правовую, тогда как Восток — центрально-административную, командно-директивную систему. Организация существования идет на Западе — от рынка, собственности, права; на Востоке — от власти, владения, иерархии (соблюдения статусов).

Некогда единый общинный базис жизни расщепился на несопряженные стези социальности, описываемые оппозициями рынок — власть; собственность — государство; право — приказ.

Отсюда, как из основания, вытекают следствия:

а) на Востоке в противоположность Западу нет экономических классов, есть правовые слои и бесправные;

³⁶ Васильев Л. С. Указ. соч. С. 70.

67

б) на Востоке в отличие от Запада государство стоит над экономикой, над собственностью; примат власти выражается в системе отработок на нее (труд на общих полях, отчуждение части урожая, выплаты) — взымается своеобразная рента, аккумуляция которой позволяет содержать этакратические структуры (государство, храмы и т.д.);

в) правящие слои на Востоке благодаря причастности к властной, государственной иерархии доминируют в экономике — владеют, распоряжаются, распределяют, перераспределяют; такого рода прерогативы на Западе — удел собственников;

г) средоточие социальной интеракции, нерв межсубъективной коммуникации на Западе — интерес, на Востоке — надзор (в Египте при Птолемеях учрежден пост генематофилака — стража урожая, — соглядатая исполнителя приказа о государственном обложении каждого колоска. Ср. с отечественным печально известным законом о пяти колосках);

д) на Востоке в отсутствие субъекта гражданских прав социальное поведение ассюрирует административный произвол, безнарядье властвования; на Западе при наличии субъекта частного права верховодят формальные кодексы, обоюдообязательные (для государства и гражданина) законы;

е) на Востоке, вопреки Западу, нет явного субъекта собственности, общинно-государственная форма хозяйствования влечет иррадиацию владельца средств производства: владеет и пользуется собственностью коллектив производителей, владеет и распоряжается ею (общим достоянием) от имени коллектива административный глава — от старейшины до государя, от храма до государства,³⁷частная собственность, даже появившись,

³⁷ Васильев Л. С. Указ. соч. С. 212-213.

68

укрепившись, на Востоке второстепенна, не будучи защищена от произвола власти какими-нибудь привилегиями, гарантиями, свободами, правами;³⁸

ж) механизм защиты от управленческого беззакония на Западе — гражданское общество, суд; на Востоке — корпорация, вельможная воля;

з) на Востоке законы пишутся от имени и во имя государства, на Западе от имени и во имя лица;

и) на Востоке крепнут вертикальные (субординативные) связи — клиентельные, общинные, клановые, на Западе — горизонтальные (координативные) связи — связи не подчиненных, а потенциальных социальных партнеров, союзников, субъектов самодостаточного равнодостойного кооперирования;

к) на Западе право — гарантия свободы, на Востоке гарантия свободы (автономия от произвола) — статус, место в иерархии власти;

л) эффективность на Западе — производное активности, динамизма, инновационности, мобильности; эффективность на

Востоке — дериват реактивности, внутренней устойчивости, стабильности, консервативности. Пафос социальной

трансформации на Западе — преодоление прошлого, на Востоке — восстановление его;

м) на Западе время линейно (кумулятивно-прогрессивно), общественная динамика покрывается звеньями цепи: повышательная фаза — сатурация — понижательная фаза (стагнация) — инновация — повышательная фаза; на Востоке время инверсионно (циклично-возвратно), общественная динамика покрывается звеньями цепи: повышательная фаза — сатурация — понижательная фаза (стагнация) — реверсия — повышатель-

³⁸ Васильев Л. С. Указ. соч. С. 82.

69

ная фаза. Характер преобразований в одном случае эволюционен, в другом инволюционен;

н) кризис государства на Востоке вызывает кризис социальности: страдают низы — от произвола верхов; страдают верхи — от маргинализации, криминализации низов; страдают производители — от подъема бюрократов; страдают бюрократы — от упадка производителей.³⁹Смена власти на Востоке — трудно идущий вирулентный акт. На Западе — мощные амортизационные механизмы дистанцируют социальность и государственность. Правительственные кризисы не влекут кризисов гражданских; смена власти здесь — ординарный, санационный акт. На Востоке взыскуют сильной, на Западе правоприменительной власти. На Востоке самоценна сила, на Западе — баланс сил;

о) на Востоке собственность конвертируется на силу (престиж), на Западе — престиж (сила) на собственность;

п) протестное поведение на Западе сфокусировано на неимущих; аналогичное поведение на Востоке — на имущих (ср. с российскими обычаями борьбы с кулаками, фермерами, крепкими хозяевами). Революции на Западе оптимизируют социальную отдачу собственности; революции на Востоке стимулируют передел собственности;

р) цивилизационный рост инициируется урбанизацией — монументальным городским строительством с обслуживающей его инфраструктурой, стоящей дорогого. На Западе ввиду индустриально инновационной ориентированности производства городская культура прогрессирует, на Востоке ввиду аграрно­реставрационной ориентированности производства городская культура деградирует.

³⁹ Васильев Л. С. Указ. соч. С. 229-230.

70

Европа — Россия — Азия. «Исторически Россия... не Азия, но географически она не совсем Европа. Это переходная страна, посредница между двумя мирами. Культура неразрывно связала ее с Европой, но природа наложила на нее особенности и влияния, которые всегда влекли ее к Азии, или в нее влекли Азию»,⁴⁰— точно замечал Ключевский. Сбалансированная, острая мысль историка требует своего развития. В соответствии с последним предметом нашего внимания выступают вопросы:

А) в чем точки схождения и расхождения России с Европою и Азией;

Б) к какому типу цивилизационной эволюции Россия тяготеет?

А. Вопрос о сходстве и различии России с Европой и Азией — вопрос ее прошлого, настоящего, будущего; это вопрос судьбы, места, роли, назначения России в мировой истории.

Россия отошла от Европы по основанию византизма. Русь — наследница порвавшей с Западом Восточной латинской провинции. Почва разрыва Константинополя с Римом — не конфессиональная. Действительно. Можно ли серьезно относиться к мотивам, подвигшим в 1054 г. папу Льва IX и патриарха Кирулария предать друг друга анафеме. Подспудье конфликта составляли различия в догматике, обрядах, организации, принявшие окончательную форму разделения церквей:

— принцип филиокве: исхождение святого духа от Бога-отца (восточное христианство) или от Бога-отца и Бога-сына (западное христианство);

— целибат: обязательное безбрачие для католического духовенства (установлено папой Григорием VII, стремившимся не допускать дробления монастырской земельной собственности между наследниками) и лишь для архиереев в православии;

— евхаристия: причащение хлебом и вином для всех прихожан (православие), причащение «под обо-

⁴⁰ Ключевский В. О. Собр. соч.: В 9 т. Т. 1. М., 1987. С. 65.

71

ими видами» только для духовенства (католицизм); до II Ватиканского Собора (1962—1965) католики-миряне причащались лишь опресноками;

— богослужение: литургия на местных языках (восточное христианство) и на латыни (западное христианство);

— иерархия: в восточном христианстве патриархи равны, насчитывается 15 автокефальных (Константинопольская, Александрийская, Антиохийская, Иерусалимская, Русская, Грузинская, Сербская, Румынская, Болгарская, Кипрская, Элладская, Албанская, Чехословацкая, Польская, Американская) и 3 автономных (Синайская, Финляндская, Японская) православных церкви; в Западном христианстве имеется великий понтифик, единый духовный лидер католиков.

Хотя в декабре 1965 г. папа Павел VI и патриарх Константинопольский Афинагор I высказались за мир и союз (за что ранее — в июле 1439 г. — высказывалась Флорентийская уния), преодоление анафемы 1054 г., схизма продолжается.

За эфемерной ширмой казуистической формы — сущностный содержательный разрыв, пропасть миропонимания. Византизм (восточный путь) — кратократический, политарный путь власти, подчинившей душу. Европеизм (западный путь) — путь двух мечей, равнодостойных начал — административного и духовного. Восточная римская империя выжила благодаря власти. Западная римская империя — благодаря церкви. На Востоке власть одолела церковь. На Западе церковь, пережив империю, одолела власть. Восток утвердил единодержавие, единовластие кесаря. Запад — двоевластие папы и кесаря.

Византийским кратократическим началом и пропиталась Русь, что способствовало ее страновому выживанию: в агрессивной

жестко конкурентной геополитической среде, принуждавшей перманентно отстаивать право на неза-

72

висимость силой, единственный шанс державного самоподдержания заключался в централизации и консолидации власти, обеспечиваемых этатизацией церкви. С удивительным постоянством отечественная история и молола ту муку, из которой пекся пшеничный пирог императорского неограниченного самовластия. Достойны упоминания в этой связи крутые непреходящие акции

— Дмитрия Донского, посадившего митрополитом Митяя — своего, взамен присланного Константинополем Киприана;

— Василия II Темного, настоявшего на низложении митрополита Исидора (по национальности грека), подписавшего Флорентийскую унию (по конъюнктурным соображениям на ее одобрение пошло греческое духовенство с византийским императором Иоанном Палеологом); в 1448 г. в Константинополь направлена грамота о независимости русской церкви от константинопольского патриарха;

— митрополита Ионы, в 1459 г. созвавшего на собор подчиненных ему епископов и взявшего с них обещание «быть неотступными от святой церкви Московской». С этого рубежного момента церковь и власть на Руси отождествились, произошла многозначительная «Московизация церкви», сращение двух престолов;

— Петра I, завершившего этатизацию церкви ликвидацией патриаршества, введением «коллегии» по делам духовным — бюрократического священного Синода с обер-прокурором.

Данные акции укореняли то, что в десятилетиях, веках воплощалось все глубже, пропитывая все поры национальной жизни и именно: властное имперское начало, по которому Русь, а затем Россия становилась ответственной преемницей Византии. Отечество пребывало единственной христианской страной, где национальное государство без оговорок утверждало свой исключительный абсолю-

73

тизм, делая из церкви атрибут национальности, послушное орудие мирской власти, где устранение божественного авторитета не уравновешивалось даже свободою человеческого духа.⁴¹

Византизм — исходное основание отторжения России от Европы, предопределившее присутствие в «русском пути» кратократических (восточных) начал цивилизационного развития. Следующее звено в цепи подобного отторжения — татаро­монгольское нашествие. Дело не в том, что, захватив форпост Запада на Востоке, монголы разлучили Европу с Россией почти на два с половиной столетия. Дело в том, что кочевники имплантировали в Россию регламент степной жизни.

Вообще говоря, о монголах сказано много несправедливого. Начать с того, что под влиянием отзывов современников некоторые полагали, будто «монгольским завоеванием был нанесен культурной жизни Азии и Восточной Европы еще более тяжкий непоправимый удар, чем, например, культурной жизни Южной Европы великим переселением народов». (Римляне, как бы

предчувствуя катастрофу, начали отгораживаться от варваров —

германцев с правления Юлия Цезаря. При Августе и позднее сооружается и укрепляется так называемый римский вал — линия Кобленц — Регенсбург протяженностью 500 км между Рейном и Дунаем.) «В действительности последствия монгольского завоевания были менее тяжелы уже потому, что завоевание не сопровождалось переселением завоевателей... В истории всех завоеванных монголами стран — в Китае, мусульманском мире и России — после XIII в. замечается больше политической устойчивости, чем раньше»⁴². Невзирая на варварство, монголы, в противоположность германцам, в эпоху своего владычества не допустили возвращения от денежного хозяйства к натуральному. По-

⁴¹ Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1989. С. 224.

⁴² Бартольд В. В. Ислам и культура мусульманства. М., 1992. С. 92.

74

дати «собирались натурой (хлебом и кусками тканей) только в первые десятилетия после смерти Чингиз-хана»; уже при его внуках монголы вполне освоились с денежной системой. Золотая монета снова стала заменена серебряной... чеканка медных дирхемов постепенно прекратилась⁴³. В Азии развернулось строительство новых и восстановление старых городов и т.д.

Тем не менее даже с учетом откорректированных оценок общий взгляд на роль монголов в цивилизационной эволюции России является негативным. Монголы привнесли на Русь удаляющие ее от Европы сугубо восточные элементы жизневоспроизводства, которые в систематической редакции резюмируются следующим:

а) «монгольское право на землю»: вся земля — хана; Орда не знала земельной частной собственности. Во многом благодаря данной монгольской трансплантации на Руси утвердился своеобразный, Европе неведомый сельский поземельный мир, просуществовавший без ощутимых изменений до Екатерины II. Последняя, уравняв поместья (земли за государеву службу) с вотчинами (наследуемая собственность), по сути провела приватизацию земли с крестьянами; крестьяне из крепости к земле перешли в крепость к помещикам. Императрица создала собственников земли наверху; внизу их так и не стало. Ответ народа был однозначным: неприятие новаций вылилось в устойчивую тенденцию преодолеть ложное состояние — выйти из-под грабителей-помещиков, возвратиться к порядкам «как раньше» — работать на целое (коронное государство). (Ср. с недавней «демократической» приватизацией общенародной собственности, перераспределенной не в интересах производителей, а слуг государевых — дирек-

⁴³ Бартольд В. В. Ислам и культура мусульманства. М., 1992. С. 93.

75

торского корпуса.) Для настоящей и стоящей реформации России нужен здоровый опыт собственничества для всех, в первую очередь — народа. Его пытались наладить Столыпин, Витте. По закону 15 ноября 1906 г. разрешались рыночные операции с землей (продажа, залог наделов), создававшие предпосылки товарно­производительной многоукладности. Не получилось. Не получилось настолько, что в наши дни с горечью констатируем: по сей день в России — крестьянской стране — не сложился слой собственников-

землеобработчиков, способных прокормить население 1/8 планетарной суши; б) «монгольский властный орднунг»:

абсолютное, ничем не ограниченное, беспредельное самодержавие, бывшее инструментом выражения и преодоления вольности внутри Степи. Верно, на Руси пробивались ростки структур, не позволяющие однозначно квалифицировать ее управленческий строй как тривиальную азиатскую деспотию. К ним можно отнести практику веча, земских соборов, суда присяжных, местного самоуправления. Однако говорить определенно о них как о нечто большем, нежели о ростках, непозволительно. Отечественный державный опыт не консолидировал их в полнокровные работоспособные институты. Монгольская политарная система, являясь наведенным моментом, активировала моменты традиционного имманентного плана. В силу охарактеризованной выше сложной комбинации геостратегических факторов Русь тяготела к авторитарному типу социума. Сильная власть, властность — традиционное моделеобразующее поле выступило питательной средой, обильно удобренной монголами, придавшими ему всестороннее институциональное качество. Симбиоз традиции и степных устоев повлек оформление феномена

76

безнарядной власти. Поэтическая транскрипция его находится у:

— М. Дмитриева:

Все тот же РусиЖребий странный: И край, обильный и пространный, И немцев — эка благодать! А все порядка не видать.

— Е. Ростопчиной:

И нам по-прежнему пристала Пусть фраза та, Что «Русь обильна и сильна, Да только в ней порядка мало».

Социологическая транскрипция этого феномена исчерпывается признаками: сакральность, отделенность от общества, безответственность, правонесообразность. Онтологическая его (феномена) транскрипция такова: содержание бытия, структурообразующая стихия, смыслоопределяющее,

жизнепорождащее начало, источник истины, совершенства, блага, пребывающий над ними, наделенный непререкаемым авторитетом, не подвластный уму, некритикуемый. Порядок заменен принуждением, карательной мерой, репрессией. Всеобщим регулятором поведения становится исключающая право сила. Неправовой способ российского обмена деятельностью — от силовой иерархии. Право сакрализует нормы. Сила — волюнтарные акты. Никогда в истории России силовая иерархия не позволяла защищать, отстаивать права. Власть проявлялась в универсальной, креативной функции, творящей социально-культурный космос.⁴⁴До революции тотемом-властителем выступал бог, государь; после революции — вождь, партия. Доверие к власти как носителю абсолютов оправдывалось ее сакральной природой. Даже в послереволюционные до мозга костей генетические годы сплошь

⁴⁴ См.: Яковенко И. Гр. Власть в русской традиционной культуре: опыт культурологического анализа // Рубежи. 1996. № 8. С. 131.

77

да рядом практиковались сентенции: «РКП никогда не

ошибается, РКП всегда права, РКП всегда предвидит правильно ход событий, РКП обладает в максимальной мере талантом, умом и характером. В промежутках между иными съездами этими

качествами обладает ЦК РКП, а в промежутках между заседаниями пленумов они принадлежат Политбюро ЦК» (Ю. Ларин). Чем не священнодейство ?

Священнодейство подтачивалось в смутные времена — эпохи провалов, кризисов власти. Смута — период фазовых переходов — актуализировала протестные движения снизу. Причина своеволения народа — не географическая масштабность, а безысходность. Терпя произвол власти верховной, народ ищет повода проявить власть собственную. И, как водится, в форме не взнузданной. Моменты фазовых переходов (смена власти, социальная трансформация, модернизация, революция) — бич России, не отработавшей в своем прошлом ламинарных технологий замещения субъектов власти;

в) монгольская враждебность городской культуре: скандинавы именовали Русь X—XII вв. Гардарикой — страной городов; монголы, разорив древнюю городскую структуру Руси, лишили страну благотворных цивилизационных эффектов мануфактурной стадии производства и последующего промышленного переворота (они дериваты городского общества). Урбанизационный переход, который узнала в это время Европа, в России не состоялся. «Средневековый город, цеховое ремесло, — подчеркивает М.Туган- Барановский, — были почвой, из которой выросла вся цивилизация Запада, весь этот в высшей степени своеобразный общественный уклад, который поднял человечество на небывалую культурную высоту. Город создал новый общественный класс, которому суждено было занять первенствующее место в общественной жизни Запада — буржуазию. Достигнув экономического преобладания, буржуазия стала политически господствующей силой и вместе но- 78

сительницей культуры и знания... Историческое развитие России шло совершенно иным путем. Россия не проходила стадии городского хозяйства, не знала цеховой организации промышленности, — и в этом заключается самое принципиальное, самое глубокое отличие ее от Запада, отличие, из которого проистекли как естественные последствия все остальные. Не зная городского хозяйственного строя, Россия не знала и той своеобразной промышленной культуры, которая явилась отправной точкой дальнейшей хозяйственной истории Запада».⁴⁵На Западе город выполнял цивилизационные функции для деревни. В России сохранившаяся недоразвитая городская инфраструктура сосредоточила политарные функции — стала оплотом выколачивания из деревни дани (отсюда — агрессивный поход города на деревню, не завершенный посегодня). На Западе город выполнял социальные функции — подготовил гражданское общество, буржуазию. В России, где удельный вес горожан составлял в веках 3-10% населения, город не выполнял культурной, общегражданской миссии. Но и это не все. Простой, но в высшей степени ответственный и полный критерий оценки роли монгольского ига на Руси состоит в понимании связи урбанизации с интенсификацией воспроизводственной деятельности. Поскольку суть урбанизации — территориальная концентрация участников производства, обеспечивающая прогрессивный рост

производительности труда на базе технического обновления,

улучшения организации трудового взаимодействия, экономии ресурсов, оптимального использования рабочей силы, постольку урбанизационный процесс по своей природе не может не быть процессом

⁴⁵ Вехи. Интеллигенция в России. М., 1991. С. 419—420.

79

модернизационным, включающим «чрезвычайно высокое по историческим темпам, радикальное преобразование всех сторон общественной жизни на «городских» началах.⁴⁶

Если учесть, что направленная активная урбанизация России началась с Петра, можно представить, насколько прерванное монголами, несостоявшееся городское обновление существования затормозило ток исторического процесса для России. Монгольское долговременное присутствие на Руси, несовместимое с урбанизмом, ответственно за экстенсивность, инерционность,

неиндустриальность, несбалансированность нашего общественного устроительства. Урбанизм, неизбежно порождая историческую динамику, автономизацию личности, тем самым разрушает, отрицает традиционную культуру. Город и Запад — неразделимы, антитрадиционны. В силу же монгольской негородской диспозиции традиционная культура на Руси трансформирована не была. Этим все сказано.

Далеко не исчерпывая имеющиеся многозначительные смыслы и положенности, вызванные монгольской прививкой на Русь принципов степной жизни, обратим внимание на то, что монголизм вкупе с византизмом конституировал кратократизм в квадрате. Национальная история завязывалась на стыке политарной византийской и потестарной ордынской линии. Власть прирастала властью, сила крепла силой. Свершилось инерционное накопление могущества. Ударило оно по народу. Субъект власти в Европе дифференцировался: от индивидов через цеха, города, монастыри, общины, корпорации к парламентам. Субъект власти в России интегрировался: от индивидов через города, монастыри, общины, соборы к царскому единодержавию. Ордынство и византизм, пересекшись, образовали ту почву, ту пространственную зону, из которой и на которой оформлялась отечественная властная система. Ее окончатель-

⁴⁶ История России. XXвек. М., 1996. С. 396.

⁴⁷ См.: Пивоваров Ю., Фурсов А. Русская система // Рубежи. 1995. № 5.

80

ное оформление связывается с большевизмом, который мы толкуем в качестве третьего капитального основания удаления России от Европы. Большевизм опустил над страной «железный занавес», завершил процесс ее самоизоляции. Подорвав значимость отношений народовластия, отбросив развитые правовые упаковки, большевизм полностью сакрализовал власть. С приходом большевизма в России утвердилась кратократия в кубе.

Любовь кончается, когда наступает; власть наступает, когда не кончается. Способ самоподдержания сильной власти на Руси вынужденный. Как мы неоднократно отмечали, Россия — средостение векторных движений, связанных с проявлением зависимостей дальнего порядка, по которым перемещение

политического вещества идет в направлениях: колонизация — с Запада на Восток; варвары — с Востока на Запад. Будучи цивилизационно более отсталой от Запада и нередко менее сильной по отношению к Востоку, Россия достаточно сильна, чтобы противостоять и напору с Запада, и захвату с Востока. Отстаивание суверенитета предполагает борьбу на два фронта — задача, перманентно и успешно решаемая в веках. (В этом колоссальной глубины, сложности историческая загадка: как отсталость, недостаток силы гарантируют превосходство.) Так было всегда (вспомнить северную, семилетнюю, франко-русскую, крымскую, русско-японскую кампании, II мировую войну и т.д.), пребывает и сейчас. Запад живет в условиях дефицитного мира, испытывая потребность наладить экспансию в Россию для овладения собственностью, ресурсами, пространствами. Восток — демографическая громада, людская критическая масса, не способная пролонгировать самоподдержание вне похода на Россию. Обстановка, сызнова реставрирующая опасность борьбы по всем сторонам горизонта, следовательно, константна. Обеспечить выживание в ней (в жизни между молотом и наковальней) способна лишь мощная власть. Мощная, но не сакрализованная.

Идейный, равно как и практический базис сакрализации власти в России высказывал Иван IV в письмах к Андрею Курбскому: святитель может следовать христову

81

закону — подставить правую ланиту вслед за левой. Но царю это не дозволено. Он не подвластен ни христианским заповедям, ни самой христианской морали. Он ориентируется не на Христа, а на Саваофа. Он — инвариант Бога-Творца. Он сам может быть началом истории, инициатором любого действия...⁴⁸Мировидение Ивана IV подхватил, развил Петр I, расценивавший свое призвание как призвание демиурга истории. Деятельность царя-модернизатора должна осмысливаться не столько в терминах реформации, сколько в терминах продолжения сакрализации центра властных интенций. Никакой разницы между Иваном ГУ, укреплявшим централизм рубкой голов, и Петром I, бравшим рубанок и занимавшимся тем же — утверждением устоев восточного деспотизма в России, — нет.⁴⁹

Еще раз дифференцируем власть как социальный институт и как сакральную сущность. Мы настаиваем на необходимости силы власти (власть как социальный институт) для России, ее выживания. Только сильная власть (византийское начало) могла перестраивать, одухотворять, подкреплять, обеспечивать существование в конфликтной геополитической среде обитания при опасности борьбы на два фронта. Глубоко прав Леонтьев, фиксировавший: «Византийские идеи и чувства сплотили в одно тело полудикую Русь. Византизм дал нам силу перенести татарский погром и долгое данничество... Византизм дал нам силу... в борьбе с Польшей, со шведами, с Францией... Турцией. Под его знаменем, если мы будем ему верны, мы... будем в силах выдержать натиск и целой интернациональной Европы...»⁵⁰Но мы отметаем необходимость власти силы (власть как сакральную сущность) для России, — дело, служению которому, унаследовав порывы Ивана IV и Петра I, всецело отдались большевики, совместившие с краток-

48

49

См.: Рубежи. 1996. №8. С. 131.

См.: Там же.

⁵⁰ Леонтьев К. Н. Собр. соч. Т. 5. С. 137-138.

82

ратией гражданский произвол, тенденцию, «не подражая

ничему», писать историю «прямо от себя».

Легализовав нетерпимость, самозванство, возведя социальный иудаизм, гражданское разложение, безответственность в официальный курс, превратив насилие в рычаг преобразований, большевизм открыл наиболее темную страницу отечественной истории, могущую квалифицироваться как «цивилизационный изоляционизм». Термин «изоляционизм» в данном случае следует трактовать своеобразно — как стержень поведенческой символики, ориентирующей на созидание антиевропейской «ретроспективной утопии». Вся критика западных начал от Герцена до народников была как бы практически выражена большевистским опытом, порывавшим с Европой везде, во всем.

Право.Один из видных адептов российского модернизма П. Виноградов настаивал: «необходимо усвоить основные начала правового порядка, гражданской обеспеченности и политической свободы, и для успешного их усвоения нельзя не справиться с уроками европейской истории».⁵¹Ничуть не бывало. В результате всего в России установлена самая несовершенная диктатура. Об опасности такого поворота предупреждал Плеханов, увещевая: «вместо диктатуры рабочего класса... будет диктатура нескольких десятков лиц, что еще менее уместно, чем диктатура пролетариата.⁵²

Строй.Советская власть, читаем в революции VII съезда РСДРП(б), «уничтожает отрицательные стороны парламентаризма, особенно разделение законодательной и исполнительной властей».⁵³ Отрицательные стороны советской власти уничтожала диктатура партии, которая особенно добивалась «своего полного господства в... государственных органах».⁵⁴Отрицательные стороны диктатуры

⁵¹ Освобождение. 1903. №11.

⁵² Плеханов Г. В. Полн. собр. статей и речей. 1917—1918 годы. Париж, 1992. С. 218.

⁵³ КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1962 Ч. 1. С. 415.

⁵⁴ Там же. С. 446.

83

партии уничтожала диктатура ЦК. В завершение, отрицательные стороны диктатуры ЦК уничтожала диктатура вождей. Прав был Плеханов, предупреждавший об опасности коммунистической олигархии.

Личность.Статья 127 сталинской Конституции гласила: «Гражданам СССР обеспечивается неприкосновенность личности. Никто не может быть подвергнут аресту иначе, как по постановлению суда или с санкции прокурора».⁵⁵В реальности правовые (репрессивные) действия отправлялись без закона, суда, санкций — тройками, двойками, ОСО, по списку, незамедлительно. В порядке исторического эксперимента утверждено социальное бесправие, антиличностный неконституционизм. Как там у Мольера: «...меня удивляет, что в этой стране совершенно не соблюдают нормы судопроизводства. Да, я вам уже докладывал, что здесь начинают с того, что повесят человека, а потом уже

разбирают его дело». Как будто о нас сказано, с нас списано.

Собственность.В освещении сюжета (в обход всех и всяческих раскулачиваний, экспроприаций) оценим лишь один эпизод, связанный с активизацией потенциала приватного производителя. Середина 50-х — наиболее успешные годы для реального сектора; успех вызван социальной ориентированностью хозяйствования, стимулированием роста личных подсобных производств. И что же. С 1956 г. экономика методично приносится в жертву политике. Развертывается кампания против продуктивной инициативы граждан. 6 марта выходит печально известное постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об уставе сельскохозяйственной артели и дальнейшем развитии инициативы колхозников в организации колхозного производства и управлении делами артели». Рекомендовано (добровольно-принудительно) а) сократить размер приусадебных участков колхозников; б) ограничить поголовье скота в личной собственности. 27 августа того же

⁵⁵Съезды Советов СССР в постановлениях и резолюциях. М., 1939. С. 280.

84

года обнародуется директива Совета Министров СССР о запрете на использование в качестве кормов для скота хлеба, крупы, иных приобретенных в государственной и кооперативной торговле продуктов. Дальше — больше. С усердием, достойным лучшего применения, принялись внедрять хрущевскую идею-фикс нелепых агрогородов. В который раз в России задавили собственника, отстояли уравнительность, ничтоже сумняшеся проявили всесильность власти (подобно тому, как ранее отменили закон стоимости для социализма, закрыли экологию). Только реки не потекли вспять. Инспирированный властью губительный почин «Догнать и перегнать Америку» на фоне бездарных разорительных действий, в очередной раз подорвав хозяйство, с треском провалился.

Пытаясь выразить одним словом, что сделал большевизм в нашей истории и с нашей историей, остановимся на слове «пантократия». Специфика большевистского этапа бытия отечественного — реверсия наиболее архаичных «вненарядных» пластов социальности, реабилитация дремучего тотемического уровня власти. Тогда как в Европе шел активный распад ткани традиционализма (градостроительство, социальное расслоение, рыночные отношения, парламентаризм, конституционность, права человека), в России практиковалась его консервация (уравнительность, общинность, гражданское бесправие, социальная закрепощенность, диктатура). Рьцари «конечной черты» большевики пополняли нашу жизнь преимущественно исключениями из западных правил. Если цивилизационную норму Европы как исходное принять за некий позитив, большевистское социотворчество возможно квалифицировать как «вопрекизм» — евронегативизм.

Все европейские жизнеустроительные начала подверглись отрицанию. В конечном счете возникла антиличностная, антисобственническая, антипарламентская, антиконституционная, антилиберальная, антирыночная конструкция, питаемая, как

утверждалось, сугубо традиционными, архаичными пластами культуры. Характеризуя состав базовой почвенной модели, непосредственно влияющей на

85

формирование цивилизационного российского космоса,

акцентируем.

— Мессианизм. В истории отечественной культуры развернутых понятий осевого времени, линейных образов развития не сложилось. Раз возникая, они испытывали жесткий прессинг архаичных мессианских комплексов. Последние подразделяются на пессимистические и оптимистические. Типичный выразитель первых — Чаадаев, в первом философическом письме весьма некритично утверждавший, будто «провидение исключило нас из своего благодетельного действия на человеческий разум... всецело предоставив... самим себе», будто бы в крови у нас есть нечто враждебное «истинному прогрессу». Поборники вторых — многие и многие критики европеизма, усматривавшие суть кризиса западной жизни кто в отходе от веры (технология преодоление кризиса — оправдание православия, возведение его на новую — всеобщую — ступень разумного сознания — теократический проект В. Соловьева), кто в социальной конфликтности (технология преодоления кризиса — пролетарско-социалистический переворот, перерастающий в мировую революцию — коммунистический проект скачка из предыстории в историю). Западный образ жизни в последние век-полтора действительно проверяется на прочность со стороны таких явлений, как национализм, расизм, индустриализм, консъюмеризм и т.д. Однако ввиду динамичности, инновационности социальных институтов эти безусловно негативные явления блокируются позитивными их антиподами в лице антисциетизма, укрепления семьи, общественного патронажа, наращивания среднего слоя, усиления роли социально ответственных страт и т.д.

В любых своих проявлениях российский мессианизм смахивает более на «пасквиль, чем на жалость». Будучи атавизмом, вбирая предысторические, доосевые чаяния, не снятые обошедшей нас Реформацией, комбинируя неперемолотой, некритичной архаикой (всевозможные хилиазмы), он не противостоит и не отменяет вполне раци-

86

ональных подъемных и восходительных западных настроений и устремлений.

— Социальный романтизм.Доосевая культура архаики,

воссоздавая мессианско-манихейские мотивы противоборства добра и зла, противостояния света тьме, возбуждает волюнтарную интенцию «шапку в охапку» писать историю с чистого листа. Первопроходцам, революционерам, реформистам, модернизаторам на Руси традиционно мешают реалии. То качество социальности, то пасьянс сил, то граждане. Со свободой «дикого осленка» проводится вызывание «окончательного действия», поглощающего неправду правдою, поражение победою, отставание опережением. Приближение чуда «мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся»,⁵⁶ — камертон преобразовательных починов,

инициатив. Перестроить. Ускорить. Перегнать. В этих

«Феникс», 2006. — 832 с. — (Высшее образование).

повелительных глаголах пафос неленивой отваги воплотить новый порядок, основать неведомое. Дабы сбылось слово написанное, идея помысленная. Идеальное. С державой, соплеменниками в России, руководствуясь этим, власть всегда, везде так и поступала. От Андрея Боголюбского через Ивана IV, Петра I до большевиков и демократов. Декорации меняются, сцена та же. Извечная отечественная борьба за гражданские свободы, всеобщее счастье извечно же венчается разъедающим, глумливым, риторическим вопросом, точно вопрос Пилата: народ освобожден (в очередной раз), но счастлив ли народ? Богатые не нищают, нищие не богатеют. Зрелище неустроя, открывая боренье душ, заполняет неписанные страницы нового анамнеза болезни «интеллигентской мысли» (Федотов). Где Россия опять? В поисках свободы. Затем... Все возвращается на круги своя. Цикл повторяется.

Сказанное не шарж, а плод печальных и серьезных раздумий о реалиях, где представления о «хлебе насущном» часто путаются с представлениями о «приятном десерте».

Молох общего блага единит дворян (у коих чувство личной ответственности обострено за общественное по-

⁵⁶ Кор. XV, 52.

87

ложение), разночинцев (у коих чувство общественной ответственности обострено за личное положение), большевиков (у коих чувство ответственности обострено вообще за все), демократов (недалеко ушедших от большевиков), в своих неуемных дерзаниях руководствующихся романтизмом. Дворяне, каясь (идея долга, взятого у народа), готовят антимонархическую революцию. Народники, отстаивая интересы людей труда, готовят антисобственническую революцию. Большевики, нынешние реформаторы-демократы, отстаивая кастовые интересы, готовят, вершат антинациональную революцию. Нигде в мире тому нет аналогов. Революция у всех — изменение фазовых состояний, у нас — обмирщение иллюзий. Важна торжествующая идея, торжество идеала, — говорил Лавров.⁵⁷Обеспечением подобного торжества за редким исключением и заняты наши первопроходцы (из «размышляющей публики»), не понимающие «ни природы человека и силы движущих им мотивов, ни природы общества и государства, ни условий, необходимых для их укрепления и развития».⁵⁸

— Прерывность. Волюнтарные потуги власть имущих писать историю с чистого листа, полагать законы природе, плодя, увеличивая несообразия, потворствуют разрыву времен, нарушают связи в делах поколений. «Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя»,⁵⁹— сетовал Чаадаев. Застой, наряду с хаосом, — нечто противостоящее цивилизации. Цивилизация, подчеркивалось ранее, зиждется на отточенных алгоритмах обмена деятельностью, наращивающих успехи культуры от науки, права до материального благополучия, бытового комфорта, устоев повседневности. Цивилизация, следовательно, поддерживается: 1) твердыми правилами воспроизводства существо-

⁵⁷ См.: Лавров П. Л. Избр. произв.: В 2 т. Т. 2. М., 1965. С. 126, 145.

⁵⁸ Из глубины. М., 1988. С. 156.

⁵⁹ Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1991. С. 323.

88

вания; 2) инновационными актами — духом творчества, улучшения, оптимизации, изобретательства. На общедоступном языке эти начала именуются «сохранение» и «изменение». Цивилизация представляет их синтез. Сохранение закрепляет, изменение перекрывает достигнутое. В России баланс данных начал нарушен в ущерб сохранению. Оттого здесь хаотически-застойное (важный очередной оксюморон) брожение. Незакрепляющиеся изменения не вызывают благотворных кумулятивных эффектов восходящего поступательного развития. Характер страновой эволюции — порывистый, инверсионный с непредвиденными ускорениями и спонтанными торможениями, причудливыми, подчас немотивированными чередованиями концентраций и иррадиаций, мобилизаций и демобилизаций, накатов и откатов. Только-только утрясется жизнь. Глядь! Крест на могиле самых заштатных людских желаний ставит очередное «чего-то такое». Намечается аврал, форс-мажор, чрезвычайщина. То, что у других народов привычка, инстинкт, заявляет Чаадаев, «нам приходится вбивать в свои головы ударами молота. Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы как бы чужие для себя самих. Мы так удивительно шествуем во времени, что по мере движения вперед пережитое пропадает для нас безвозвратно... Внутреннего развития, естественного прогресса у нас нет, прежние идеи (читай: почины — В. И.)выметаются новыми, потому что последние не вырастают из первых, а появляются... откуда-то...»⁶⁰Впрочем, откуда вырастают преобразовательные почины, как появляются реформаторские идеи, секрета не составляет.

— Бесправность.Правосознание — «физиономия европейца». Долгие годы выучки трансформировали внешние нормы, долженствования, порядки во внутренние поведенческие интенции. Быть правосознательным и вследствие того социальным для европейца аксиома. Не то для россиянина. «Право» атавистически спрягается в его со-

⁶⁰ Чаадаев П. Я. Соч. М., 1989. С. 21.

89

знании с традиционными смыслами «власть», «правда»

(«справедливость»).

«Право» как «власть». Кто правит, тот и прав. Кто запрягает, тот и едет. Социальная регуляция в России, отмечалось выше, имеет иерархическую, силовую природу, проистекающую из сакрализации и универсализации (в собственном космосе) власти. Порядок, базирующийся на силовой иерархии, правовым не является. Право исходит из норм, формальных процедур, кодифицированних актов. Право не терпит изъятий. Российский кратократический, иерархичный, волюнтарный мир не позволяет строить жизнь по праву.⁶¹Решения выносят не по нормам, а указаниям. «Общественный договор по-европейски, — отмечает Соловьев, — это соглашение подданных и власти об обоюдообязательном основном законе; общественный договор по- российски — это их молчаливый сговор об обоюдной безнаказанности при нарушении закона».⁶²

«Право» как «правда» («справедливость»). Вспомним у А. Островского: «... у нас-то суд праведный, а у них неправедный. А

если кто обращается в суд, так и пишет — суди меня судья судом неправедным». Формальное (всеобщее) право в России подменено общинно-корпоративным. «Судить судом неправедным» и означает не по «общинной совести», а формально — по нормам, кодексам, «логарифмам». Неким абстрактным установлениям,

способствующим защите прав и свобод на основе «игнорирования существа дела». Совокупное понятие последних (абстрактных установлений) уточняется признаками правового государства, суммирующего собственно правовой, институционально-правовой и индивидуально-правовой аспекты. В европейском правовом государстве право для власти есть цель. В российском волюнтарном государстве право для власти есть средство. Вслед за предшественниками — предводителями отечества глава большевиков толковал утвержденную ими власть как не связанную, не ог-

⁶¹ Подр. см.: Яковенко И. Гр. Цит. соч.

⁶² Соловьев Э. Ю. Прошлое толкует нас. М., 1991. С. 233.

90

раниченную никаким правом, никакой законностью.⁶³ Нигилистическое отношение к праву, апология выхода за всеобщую легальность, изъятия из правозаконности и правоприменения, идея господства силы, захватной власти (в зависимости от доминирования того или иного типа граждански невсеобщего правосознания) в российских верхах практиковались всегда. Довольно сказать, что «вина» в большевистском, а затем советском суде, заменена «классовой целесообразностью». Чисто эмпирически, однако, выводится: где приоритет права в обществе торжествует, создаются условия неконфликтной жизни; равновесием институтов, согласованием интересов, достижением солидарности социум получает дополнительные возможности модернизаций. Куда как актуально для России.

— Бессобственничество.В устройстве русской общественности право собственности «случайное отношение»,⁶⁴ — говорил И. Киреевский. Право собственности — частного, собственного, атомизированного владения, пользования, распоряжения имуществом (богатством) — блокировалось в своем развитии такими характерными чертами отечественной социальности, как:

а) относительно поздняя (по историческим меркам) приватизация земель: подданные, включая дворян, расценивались короной не в качестве граждан, а в качестве ресурсов обмирщения проектов власти. Дворянская приватизация наделов осуществлена Екатериной 11. Начало крестьянской приватизации земли открыло положение 19 февраля 1861 г., анонсирующее перевод общинных наделов в частную собственность уплативших выкупную ссуду землепашцев. Закон 14 декабря 1893 г., однако, отняв это право, закрепил общину. Проблема приватизации земли не разрешена и на день нынешний;

⁶³ См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 245.

⁶⁴ См.: Киреевский И. В. Полн. собр. соч. М., 1861. Т. 2. С. 267.

91

б) отсутствие гражданского общества, питаемого им крепких, социально самодостаточных страт. Собственническо-владельческие прослойки в лице зависимых купцов и мещан, а также не менее

зависимого дворянства, сечь которое, кстати, прекратили в конце XVIII в., — в России вследствие этого исходно слабы;⁶⁵в) общинное владение землей, крепящееся на принципах — уравнительности наделов, сословности, круговой поруки. Главное, что должно быть осмыслено в общинности — отсутствие «Я- выбора», присутствие безликого агрессивного «МЫ», за которым государство, сход, мир и еще бог весть кто. Земля в общине распределялась и перераспределялась «соразмерно с рабочей и податной мочью крестьян: рядом с формальным, счетным наделом по ревизским душам существовал еще надел действительный по тяглам»; «земля делилась между дворами по наличным рабочим силам каждого двора, и делилась присудительно, навязывалась».⁶⁶ Причина — «размером надела определялась для каждого

крестьянина соответственная тяжесть сословных обязанностей, падавших на крестьянство; как скоро это соответствие ходом

нарождения и вымирания нарушалось, земля переделялась для восстановления равновесия».⁶⁷Как видно, «земля была не

источником повинностей (на частном интересе. — В. И.), а вспомогательным средством для их исполнения (общинно­принудительный интерес. — В. И.)».⁶⁸На Западе да и в сельских обществах на Руси XV—XVI вв. «крестьянин брал себе участок «по силе», т.е. по

⁶⁵ Также см.: Славный Б. Сутра, о власти и собственности // Рубежи. 1995. № 2.

⁶⁶ Ключевский В. О. Соч.: В 9 т. М., 1988. Т. 2. С. 280.

⁶⁷ Там же. С. 280-281.

68

Там же.

92

своему усмотрению, договариваясь о том... с самим владельцем... без участия сельского общества. Податная тяжесть вольного съемщика определялась размером снятого участка;...земля служила источником крестьянских обязанностей, а не вспомогательным... средством для их исполнения».⁶⁹Свобода от крепости к участку, сельскому обществу предоставляла социальную свободу — менять пашню, выходить из общества, крестьянства, что в рамках цивилизационной перспективы немаловажно.

Кроме того, община исполняла функции высшего нравственного безгосударственного закона, блюдущего честь, совесть общинников: каждый здесь спасался всеми. Самоотречение от проявления свободы лица объявлялось высшим принципом сосуществования. Государство в России привносило силу власти; община — силу мнения. Государство подавляло человека силой действия, община — силой слова. Нетрудно догадаться, что комбинация этих факторов, деперсонализируя обмен деятельностно, способствовала укреплению земских, соборных, заединских начал жизни (ср. с югославской задругой).

Ввиду сказанного община выдавалась почвенниками за «сознательную деятельность народа», организацию «народа самосознающего». От людей можно отделаться, от идей — никогда. Не входя в пустые дискуссии, насколько сельский общинный мир «исконное» явление русской жизни, отметим лишь, что его небезуспешно оседлали большевики, использовавшие общину не в плоскости союза свободных землепашцев (кооперация пайщиков), а

в плоскости принудительной (крепостной) групповой ассоциации. Воплотив утопический проект Михайловского (государственное закрепление общины в форме колхоза), большевики в полной мере высвободили реликтовую общинную энергию масс, взра-

⁶⁹ Ключевский В. О. Соч. Т. 2. С. 280-281.

93

щенных на дремучих уравнительных устоях социальной справедливости.

Желающий работать создает условия, не желающий работать ищет причин (или врагов). Общинный нравственный неправовой закон в российской деревне утвердил диктатуру лишенных продуктивной культуры маргиналов. Погромы, раскулачивание в деревне проводили не заезжие боевики, а селяне. Община как замкнутая корпорация, произросшая на ниве «наших внутренних отношений к другим людям» в качестве «нашего союза с ними» (Хомяков), выказала себя самым что ни на есть продуктивно­ненавистническим, антисобственническим образом. Как замечал А. Изгоев, «история... не скупа на шутки. Если социалистам она поднесла подарок в виде ленинского коммунистического государства, то и славянофилов она не обидела, дав им из рук того же Ленина и возвращение в «первопрестольную», и торжество древнего исконно русского земско-соборного начала над гнилым западноевропейским конституционным парламентаризмом».⁷⁰

Большевики усилили восточную партию в партитуре российской социальности. Старая, как отечественный мир, дилемма «Россия — Европа» была отредактирована ими в терминах оппозиции «Византизм — Атлантизм». Ошибался царь Давид, полагая: «все проходит». Для социальной памяти, обремененной чувством «неотступного присутствия» (Блок), по крайней мере, это не так. Западничеству, Атлантизму большевики противопоставили меню стандартное. Усилив набор исторических заготовок московского и петербургского самодержавия, они установили коммунистический самодержавный порядок.

И политически, и экономически, и граждански во веки веков в России буйствовала диктатура. Не лиц, не сословий, не классов. Власти.

Соответственно, резюмируя рассуждения по первому вопросу, отвечаем беспристрастно и хладнокровно: выра-

⁷⁰ Изгоев А. С. Пять лет в советской России // Жизнь в ленинской России. L.,1991. С. 50.

94

стая, мы не зреем, — Россия — страна самой в себе замкнутой, попирающей правила общежития самодержавной Власти. (Отсюда многозначительное настроение: «Господи, спаси и умири Россию».)

Картина точек схождения и расхождения цивилизационной динамики России с Европой и Азией представляется таковой.

Россию, Европу, Азию роднит причастность евразийскому материковому массиву. Россия занимает срединное положение между Европой и Азией и располагается на границе Запада и Степи. Но в отличие от Испании и Австрии, сближающихся с Россией по функциональному местоположению, она сдерживает европейскую колонизацию Азии и прохождение азиатов в Европу. Аннексионистский ход в Россию для Запада и Востока естествен.

Перенаселенные, переобремененные внутренними сложностями Европа и Азия взыскуют «органичного» решения своих проблем за счет закрепления на богатейших разреженных российских пространствах.

Экспансионистский путь на Запад России заказан: война с цивилизационно более продвинутой Европой невозможна. Относительно Европы исторически традиционно Россия — жертва, объект агрессии. Экспансионистский путь на Восток России открыт: война с цивилизационно более отсталой Азией при собственном экстенсивном хозяйствовании, потребности расширения сырьевой базы, ресурсо-переработки необходима. Недоумевающий Запад (причина недоумения — опытно выработанная убежденность в неспособности цивилизационно сильному поглотить слабого), отказавшись от континентальной сухопутной колонизации, развернул колонизацию морскую. Итог — освоение Америки, Австралии, Африки, Юго-Восточной Азии со ставкой на жесткие социальные технологии, элиминацию аборигенов, устройство резерватов. Россия, перехватив у Запада эстафету континентального колониализма, в отличие от него развернула мирную вольнонародную сухопутную колонизацию Азии. Итог — освоение Сибири, Средней Азии, Кавказа, Дальнего Востока с применением мягких социальных технологий, аккультурацией аборигенов.

95

На фоне такой асимметрии обеспокоенный собственной судьбой, соседствующий с континентальным гигантом Запад объективно заинтересован в страновом ослаблении, разрушении российского монолита независимо от качества государственности, форм социальности, природы администрирования. Рецептом выживания, способом самосохранения при такой позиции Запада России стала стратегия укрепления власти. Российская кратократия — едва не вынужденная возможность успешного решения национально­государственных проблем за счет предельной концентрации ресурсов нации на ключевых направлениях, позволяющая наладить жизнеобеспечение. «Пожар и разор лишь способствовали величию земли русской», — замечал Н. Рерих. (Очередной важный

оксюморон.) За счастьем Державы проглядывает несчастье Народа. Вопросы государственной целостности, независимости, странового престижа, хозяйствования, развития материальной базы, народонаселения исключали иной тип решения. Следовательно, деспотизм, крепостничество, репрессивность, низкое качество жизни, отсутствие гражданских свобод — своеобразная плата за выживание,⁷¹когда великая Россия проводит обихожение Евразии без Запада, колонизационный напор которого, повторяем, вытеснен с континента в Новый Свет. Поэтическую версию сюжета социальных издержек подобного типа развития предложил Брюсов. Помните:

Да, мы — дики,

Тесан грубо наш народ:

Ведь века над ним владыки

Простирали тяжкий гнет,-

Выполняя труд тяжелый,

Загнан, голоден и наг,

Он не знал дороги в школы,⁷²

Ильин

Он был чужд вселенских благ...

⁷¹ См.: История России. XX век. С. 399.

⁷² Уровень грамотности населения дореволюционной России — 12%.

96

Отмеченные факторы — базис нашего сходства и различия с Европой и Азией.

С Европой нас единит вера, с Азией история. Но не всегда и не во всем. Последнее легко понять в свете изложенного.

Изначально с Западом порвала Византия, фальсифицировавшая высокомерное: падет Рим, придет конец миру. Не имеющие аналогов, потрясающие, замечательные гражданские, политические, военные, социальные, культурные прорывы новой империи доказали: история не отождествима ни с римством, ни с латинством. Карл Великий пытался восстановить одно и второе, воссоединить раздробленную Европу. Вскоре после его кончины, однако, восстановленная империя вновь распалась (Верденский договор 843 г.), обострив противостояние Византии Европе. Раскол Рима на западную и восточную половины, в конце концов, вызвал раскол Европы. Россия соединилась с Западом через христианство, но через византийское православие отошла от него. Одновременно подчинение церкви императорской власти в России как метафизической правопреемнице Византии на фоне ее державных противодействий консолидированным колонизационным европейским давлениям спровоцировало страновый раскол.

Таким образом, корень раскола России и Европы двоякий: идейный и державный. Дополняя, взаимоусиливая друг друга, они вызывают устойчивый комплекс обоюдонеприятия. Средство выражения его для Запада — цивилизационная (культурная, индустриальная, территориальная) агрессия. Средство выражения его для России — защита — форсированная, темповая модернизация с активизацией потенциала Востока.

Изначально с Востоком не желала сближаться Россия, отказавшаяся от принятия мусульманства. Но, поскольку Восток конфессионально не един, а православие достаточно терпимо, различия в символах вер не вызывали эскалации антагонизмов. Политически же и социально российская относительно мягкая негосударственная колонизация предоставляла покоряемым народам гарантии вы-

97

хода в историю, подключения к мировой культуре. Она сообщала им искомый уровень цивилизации. Совершенно естественно отходящие под патронаж России регионы Востока (и не только они) сплачиваются с ней под стягом антизападничества. Это одно. Второе заключается в том, что внутренняя отсталость Востока (так называемая азиатчина) не позволяла России идентифицироваться с ним в полной мере. Выполнение задач страновой конкуренции на западных рубежах предопределяло цивилизационный блок с Европой. Блок, рассчитанный на необходимость в целях выживания заимствовать у Европы активные инновационные технологии. Приемы данного заимствования, отмечалось, оказывались сугубо восточными.

Итак, содержание европейское, форма азиатская. Лицом к варягам, но не спиной к обдорам. Результирующая этих силовых и

обусловливала точки соприкосновения России с Европой и Азией.

Сказанное подготавливает обсуждение другого, ранее поставленного принципиального вопроса о приоритетах в цивилизационной эволюции России.

Б. С. Соловьев, И., Н. Лосский уподобляют Россию осажденной крепости, подсчитывая: с 800 по 1237 г. на Русь военные нападения происходили каждые четыре года, с 1240 по 1462 г. отмечалось 200 нашествий, с 1368 по 1893 г. (в течение 525 лет) было 329 лет войны, т.е. два года войны и один год мира.⁷³К этому необходимо добавить несчетные внутренние смуты, бунты, замятии, восстания, перераставшие, как крестьянское движение 1773— 1775 гг., в настоящие войны. Как способно развиваться общество в такого рода условиях, определить односложно не удается. Избегая многословия, остановимся на ряде: форсированность, мобилизованность, авральность,

экстраординарность, форсмажорность. Это наиболее подходящие эпитеты, характеризующие черты нашего национального шага. Очевидно, что инерция державных потерь (след-

⁷³ См.: Лосский И. О. Условия абсолютного добра. М., 1991. С. 277.

98

ствие перенапряжения) сопровождалась инерцией утрат народных: на протяжении всей отечественной истории не практиковалось инвестиций в прогресс общественный. Вопрос стоял лишь в плоскости — любой ценой сохранить государственную власть. И по причине того выжить.

Счастье людей в переменах. Но перемены, нацеленные на поддержание государственной власти, счастья не добавляли. Человек не стал центром нашего мира, он стал жертвой, приносимой на алтарь государственности. Российскую державную историю не интересовали затраты, ее интересовали результаты. Потому она подвела к тому, к чему не подводился никто. К фронту без флангов.

На Западе борьба партий, у нас учреждений. На Западе роль центров, у нас центра. На Западе свобода внизу, у нас наверху. На Западе либерализм, у нас византизм. На Западе единство культуры власти и граждан на базе права, у нас разрыв культуры власти и народа на базе бесправия. На Западе индивидоориентированность, у нас общиноориентированность. На Западе предпринимательство, у нас крепостничество. На Западе персональная раскованность, у нас скованность. На Западе свобода — осознаваемая возможность, у нас неосознаваемая необходимость. На Западе гражданское смирение, у нас своеволие. «Во всем мире сапожники хотят стать господами, у нас господа захотели стать сапожниками» (Ростопчин). (От

Радищева, Пнина, декабристов, дворян 30—40-х гг., через разночинцев к патетическим, восторгавшимся «грядущими гуннами» интеллигентам, Брюсову, заявлявшему: «Но вас, кто меня уничтожит, встречаю приветственным гимном», недоумкам- антигосударственникам первой четверти XX в., боровшимся с империей.)

Нет нужды говорить, что российский мир знал исключения. Касательно крепостничества. Г. Потанин свидетельствует о наличии в Сибири некрепостнического, сродни западному, фермерского

уклада с отсутствием помещиков, неразвитостью общинных 74

великорусских традиций. Ка-

⁷⁴ См.: Потанин Г. Н. Областническая тенденция в Сибири. Томск, 1907.

99

сательно «азиатчины». Россия получила Финляндию по фридрихсгамскому миру 1809 г. от проигравшей войну Швеции. Александр I не превратил ее в колонию, предоставил широкие политические права, передал Выборг (это отношение к трофею борьбы — объекту эксплуатации). Следовательно, исключения были. И общинность, и репрессивность, и все остальное не должны толковаться прямолинейно. Но речь не о том. Речь о преобладающих тенденциях. Такого букета специфических черт, как обозначенные выше, нигде не находится. Это и навевает мотив уникальности российского цивилизационного универсума, который никогда ничего не имел общего с остальною Европой; история его «требует другой мысли, другой формулы, чем мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада».⁷⁵Об этом же предмете в тех же выражениях Чаадаев: автономные уровни действительности России «нельзя объяснить нормальными законами... разума».⁷⁶На что уповать при объяснении российских реалий? Какую особую мысль требуется для того выработать?

Концептуализация несимфонийных, инверсионных, раскольных объектов своеобразна, но ни с какими непреодолимыми трудностями не сталкивается, привлечения таинственной «верховной логики Провидения» (Чаадаев) не требует.

Что нужно разбить, то нужно разбивать (Писарев). Что нужно понимать, то понимать нужно. Арсенал теоретизирующего аналитика, концептуализирующего материал российской истории, — непериодические флуктуационные изменения в социуме в отсутствие зрелого среднего сословия, недоразвитости выполняющих конструктивно-стабилизирующие функции

общественных институтов, переразвитости непомерно активной, идеологически перегретой, социально безответственной власти,⁷⁷ слова ко-

⁷⁵ Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М.; Л., 1936. Т. 5. С. 340.

⁷⁶ Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч.: В 2 т. 1991. Т. 1. С. 527.

⁷⁷ См.: Тульчинский Г. А. Российский потенциал свободы//Вопросы философии. 1977. № 3.

100

торой подчас утрачивают содержание и рассогласуются с делами, — арсенал аналитика, озабоченного моделированием такого рода реалий, составляют идеи нелинейных описаний, воспроизводящих поведение неравновесных колебательных систем большой амплитуды и интенсивности.

Упрощая, Россию можно уподобить единому колебательному контуру, фазовые изменения, переходы в котором обусловлены возмущениями его ядра — стержневым взаимодействием власти с народом. В ламинарные периоды доминируют анаболитические, в турбулентные периоды — катаболитические социальные превращения. Чем они вызваны? Неорганичностью,

антагонистичностью развивающегося в режиме сверхнапряжения общества. В имперской фазе власть, требуя сверхэнтузиазма, идет на народ. Государство пухнет, население хиреет. Подрыв баланса сил влечет переход в фазу смуты. Народ, требуя компенсаций,

борясь за нормализацию существования, идет на государство. Государство рушится, население хиреет. Во всех случаях итог предрешен: хаос.

Выход из заколдованного порочного круга впадения в хаос находится в апелляции к незатратным эволюционистским, мелиористским технологиям преобразований, внедрять которые в России препятствовали вездесущие обстоятельства. То державный империализм, то пролетарский интернационализм, то либерально­рыночный демократизм, то...

Физика не изучает крайние «мертвые» точки в качаниях маятника. Социальная философия крайние точки в качаниях общества изучать вынуждена. Запад отлаженными установлениями, институтами переход в крайние точки социальности (революция, смута) надежно блокирует. Восток свыкся с крайностями, но в своем державном ходе выработал им противоядие в виде деспотизма и сервилизма. Одно и другое с разной степенью эффективности, издержек представляет гарантии развития. Действительно.

Множество событий исторического самотека непреднамеренно создает русло альтернатив. Отбор их случаен.

101

Однако и на Западе, и на Востоке с их отработанными правовыми и силовыми регламентами точки бифуркации в жизни социумов проходятся сравнительно безболезненно. Срабатывают привычные меры предупреждения всеобщей конфликтности. Ничего похожего нет в России, где никогда не озабочены достижением желанного «устойчивого существования».

Прохождение критических рубежей, связанных с перегруппировкой частей, влечет здесь разрушение целого; за бифуркациями не следует обеспеченного порога устойчивости. Почему? Потому что бифуркации инициированы не логикой развития, а взвинченным воображением эгоцентрических маний. Власти, «размышляющей публики».

Нельзя быть рабом передовых и волюнтарных идей. Понимание этого еще не отрезвило умы отечественных стратегов. Как следствие: Запад живет по закону; Восток — по силе; Россия — сама по себе. Где под последним разумеется безнарядье, режим непредсказуемого свободного плавания. С подобающим ему нарушением норм, подрывом запретов, перекрытием табуаций.

Ничего нет невозможного для распалившегося в рвении не по разумению россиянина. Интересы империи, рабочего класса, предпринимательства, — поочередно отрицая друг друга,

становятся апофеозом движения, предметом чаемого. В подобном транформационном ритме бифуркации не сменяются зонами устойчивого развития. За неравновесностями следуют неравновесности, перетекающие в неравновесности же.

Любовную историю и прожектерскую кампанию в России может начать всякий. По векселям убогой мысли и тщетного действия, однако, сполна платит народ. Для определения природы подобного противоестественного явления, натурально, слов не выработано. Прибегнем к помощи понятия «транспонирование», за которым — волюнтарная практика переноса акцентов в социальном устроении

не просто на некие интервалы вверх или вниз в зависимости от конъюнктуры, а на прямо противоположные. Главным является то, что смена акцентов изменяет то-

102

нальность произведения в принципе. Потому несмотря на усилия, не получается мелодично звучащей органичной партии.

Неразмеренный, неритмичный тип превращений с проблематизацией величин абсолютных, инверсией ценностной исключает возможность, когда простота, правда, созидание, предсказуемость наполняют жизнь своим присутствием. Ввиду обратного камертоном существования оказывается неустрой, парадигматически строго выражаемый моделью победы пространства над культурой. Россия — страна неорганизованного, не тронутого культурой пространства. В этом порочная суть. Каковы же последствия? Их можно перечислить.

Возвратность.Причина ретардационных колебаний — борьба антагонистических начал, бессистемное чередование

упорядоченности и неупорядоченности. Как указывалось выше, самосбалансированность социальных систем Запада и Востока покоится на осмотрительном обхождении экстремальных точек — точек максимальной и минимальной упорядоченности (дисциплинарная зарегламентированность, анархическая свобода). На это работают отлаженные инструменты государственности. В России инверсионные превращения порядка в хаос и vise versa инициируются авторитарными импульсивными починами правящих элит, действующих не преемственно, не слаженно, дискордантно. За упорядочивающим режимом правления Ивана IV грядет смута, сменяющая схожий режим правления Петра I. Элементы либерализма в политике Александра I замещаются элементами консерватизма в политике Николая I, аналогичное в рядах Александр II — Александр III, Хрущев — Брежнев. Корень откатов в трансформациях — революционность. Задумываемые, проводимые реформы, как правило, радикальны, меняют жизнь в основаниях посредством карательно-репрессивных мероприятий, наступления на народ. Итог — снижение благосостояния граждан, развертывание внутренних войн, подрыв суверенности, угроза аннексии. В качестве контрфорса — усиление тенденций национальной консо-

103

лидации, провоцирующей переход в фазу порядка. С возобновлением цикла.

Непоследовательность.В отсутствие отлаженной системы сдержек и противовесов извивы державных линий встроены в навигацию партикулярных судеб лиц государственных. Иван IV начал с губной реформы, завершил опричниной (террористической диктатурой). Александр I замышлял Конституцию, кончил разгромом борцов за конституционизм. Ленин борьбу за демократию поменял на борьбу с демократией. Хрущев от оттепели пришел к подморозке.

В стране не создано надежных демпферов интервенций личностного в социальное. Нация ставится в уровень с частными притязаниями, остается заложником качаний субъективного маятника. По сю пору Россия не ведает благотворных эффектов

опосредующей срединной культуры; в ней не реабилитирован народ как полновластный субъект истории.

Отрешенность.Общество требует не изменений вообще, а предметных, народно санкционируемых изменений. У нас же энтелехией трансформаций пребывает маниловское «хорошо бы». Хорошо бы «догнать», «перегнать», «ускорить», «перестроить», «добиться». Модели потребных состояний, говоря слогом Федотова, питаются не столько силами отечественных реалий, сколько впечатлениями заграничных вояжей представителей власти, поверхностным восторгом их перед чудесами цивилизации, при полном неумении связать свой просветленный идеал с движущими силами российской жизни. Вспомнить хоть хрущевскую кукурузную кампанию, навеянную посещением калифорнийских ферм. Культуртрегерские инициативы прожектерствующих слоев правящих от антиинституциональной (пространственной) позиции — ставить эксперименты, исходя из своего «высочайшего черепа». Оттого буквально все российские социальные революции — раритеты неуемных преобразовательных актов, бессмысленных, глумливых опытов над народом.

Дискретность.Глупа птица, не любящая гнезда своего. В России относятся к наследию как к слову без содержа-

104

ния, звуку без значения. Прошлое здесь вспоминается, точно бледный, полузабытый сон. У нас всегда воевали с бывшим, ломали традицию. Иван ГУ — боярскую, Петр I — патриархальную, Столыпин — общинную, большевики — буржуазную, демократы — социалистическую. Такой подход исключает развитие, превращая страну, народ в соучастника собственного своего страдания.

Асоциальность.Запад и Восток перенаселены, всеобщим способом выживания тут выступает укоренение. В российских неосвоенных пространствах люди перемещаются. Русский путь до сего дня — путь не укоренения, упорядочения, а выхода. Запад с гражданством, Восток с подданничеством медленно, но верно активизируют социальную интеграцию. В России всегда оставалась возможность социального самоустранения — перехода в разряд гуляющих. Потому на Западе культивация, на Востоке — стабилизация, в России — турбуленция — блуждающее бурление.

Непроизводительность.Процент освоенных площадей в России ничтожный. Запад и Восток территориально освоены. Россия исчезает в просторах. Ее развитие вширь не синоним развития вглубь. Практикуемое у нас экстенсивное движение на север и восток упрочало не мобилизующую мораль утверждения, а демобилизующую мораль долга и спасения. В России извечно озабочиваются проблемой: не как обрести свободу, но как ее нести и вынести. Тема «богатства России» мнимая. Суть не в том, что у нас вообще есть богатства, а в том, что они не освоены. Недра в себе — не богатства; освоенными богатствами страна бедна.

Антиличностность.Выживать в неосвоенных российских просторах приходилось сообщественно, общинно. Община пребывала средой, перемалывающей индивидуальное и индивидуально неперемолотое выбрасывающее. Обособление личности и общества, атомизация персоны и автономизация

социальных структур не приобрели органичного (как на Западе) характера. Отечественная община являла род некоего синкресиса социализации и индивидуализации. Самая глубокая черта нашего исторического облика на групповом уровне — сращение общества и

105

государства, институционального и гражданского; на персональном уровне — отсутствие индивидуально конституируемого «свободного почина» в социальном развитии, навязывание всего и вся со стороны власти, державы.

Охарактеризованные черты с глубокой подоплекой позволяют вывести: приоритет цивилизационной эволюции России — борьба за выживание. Только и именно ей подчинен весь жизневоспроизводительный уклад, обязывающий через призму данной устойчивой тенденции оценивать державу не как «пробел в нравственном миропорядке» (Чаадаев), социальную аномалию, но как особую единицу мир-системы со специфической страновой статью. Ценностным ядром последней, определяющей картину силовых, шляется византизм — жесткая, правонеоформленная, волюнтарная государственная власть, способствующая

поддержанию конкурентоспособности целого (страны), однако добивающаяся этого крайне затратными, гуманитарно не сбалансированными мерами.

Этатизм, политарность уподобляют Россию Востоку, где отмечается непропорционально высокая доля властного участия в вершении судеб державных. Централизм, администрирование, бюрократизм, коррупция, стагнация, непродуктивность как типологические черты налаживания жизнетока сближают российский и азиатский цивилизационные космосы, обостряя проблему страновых высокоадаптивных кондиций: почему причастная консервативному Востоку Россия не пасует перед прогрессивно-динамичным Западом?

Проблема снимается пониманием двойственности форсированно-темповой, силовой модернизации страны по обстоятельствам. С одной стороны, ускорение развития осуществляется ценой наступления на народ, за счет социального обеспечения, вложений в человека; с другой стороны, учитывая экстенсивность развития через наращивание территориальной громады в ходе вольнонародной колонизации, кабальные формы, дисциплинарный гнет не покрывают самопроявлений человека в живущем по законам аврала социуме. Как отмечает Кавелин: «Для на-

106

родов, призванных ко всемирно-историческому действованию... существование без начала личности невозможно... личность, сознающая сама по себе свое бесконечное, безусловное достоинство, — есть необходимое условие всякого духовного (и не только. — В. И.)развития народа».⁷⁸Личностное

высокорентабельное начало теплится в лакунах-островках

автономии, не оккупированных, казалось бы, всепроникающей государственной властью: в верхах — фронда (вальяжное попустительство власть предержащих диссидентству с отдельными робкими попытками его приручения — «я буду твоим цензором»); в низах — выход из государства, кстати, последит умело оседланный

(одержавнивание казаков).

Таким образом, «власть» и «пространство» — величины, структурирующие державную сферу: в каждой ее точке задан соответствующий вектор. Суть в том, однако, что на цивильном поле России не реализовалась более органичная возможность — структуризация через разворачивание неавторитарной самоорганизации.

Вследствие сказанного констатируем: ответ на вопрос, нужно ли для модернизации жертвовать социально-культурным типом целостности человека, народа, страны, в нашей истории пока не найден.

Для большей глубины, ясности понимания существа проблемы стоит представлять: чего достигает теория и чего она хочет достичь в концептуализации реалий. Несомненно, в таком тонком деле, как абстрактное моделирование явлений, не многим продуктам теоретизации суждено сформировать доверительное отношение к действительности, миру, культуре. Когда озабочиваешься воссозданием хода социально-исторического движения, важно а) «не впасть в совершенно бессодержательные мечтания»;⁷⁹б) отказаться от вековой привычки смотреть на себя чужими глазами, сквозь чужие очки.⁸⁰

⁷⁸ Кавелин К. Д. Собр. соч.: В 4 т. М., I960. Т. 2. С. 935.

⁷⁹ Данилевский Н. Я. Цит. Соч. С. 515.

⁸⁰ См.: Кавелин А. Д. Наш умственный строи. М., 1989. С. 177.

107

Мечтательны проповедники, предваряющие, предсказывающие, предуказывающие пути к царству правды, советующие то «оправдать веру наших отцов, возведя ее на новую ступень разумного сознания»,⁸¹то пойти на выучку к стяжающему «расчищенные дорожки цивилизации»⁸²Западу, то приобщиться к единому человечеству, его всемирно-исторической судьбе.⁸³ Мечтания. Они оказались «гораздо более осуществимыми, чем казалось раньше».⁸⁴Оттого столь витиеваты, неисповедимы судьбы России в XX в. Теперь же стоит мучительный вопрос, как, избегая мечтаний, вернуться к неутопическому обществу, «менее «совершенному» и более свободному».⁸⁵Со всей остротой и отчетливостью, следовательно, ставится задача создания адекватной духовной основы российской жизни, способствующей достойному национальному существованию. Решаться она, полагаем, может лишь в тщательной оценке выводимых из опыта истории обобщений:

— А — цивилизационно человечество не едино;

— Б — у составляющих человечество национально­государственных образований не просматривается единства судьбы;

— В — почвенная апология отечественной архаики, в коей и усматривается базис страновой специфики России, химерична;

— Г — Запад враждебен России.

А. В мире нет единой цивилизации, хотя есть общие закономерности мирового развития. К последним относятся фазовые переходы, связанные с обретением качественно новых черт жизни. Здесь:

⁸¹ Соловьев В. С. Собр. соч. СПб., 1911. Т. 4. С. 243.

82

83

84

85

Мандельштам О. Э. Собр. соч. М., 1991. Т. 2. С. 290.

См. Соловьев В. С. Собр. соч. Т. 5. С. 144.

Бердяев Н. Л. Философия творчества, культуры и искусства. М., 1994.

Там же.

108

— появление Homo sapiens;

— аграрная революция;

— урбанистическая революция;

— индустриальная революция;

— культурная революция;

— сексуальная революция;

— научно-техническая революция.

В эти фундаментальные интервалы все единицы человечества так или иначе, рано или поздно входят. Но именно так или иначе, рано или поздно. Один и тот же процесс в одинаковой мере все народы непосредственно не захватывает. Причины опережения и отставания по фазам в прохождении народами тех или иных этапов цивилизационной динамики составляют предмет изучения социальной фенологии — только складывающейся науки о периодических явлениях в движении общества. Скажем: упрочение новоевропейских империй отсчитывается с XV в. 1543 г. — взятие турками Константинополя, зарождение Оттоманской империи. 1480 г. — конец монголо-татарского ига, зарождение Российской империи. 1497 г. — открытие Америки, начало эпохи Колумба, периода активной колониальной экспансии, западноевропейского имперостроительства. В этой фазе складывается европоцентризм, завершается средневековье, оформляется новое цивилизационное время. Это пример синхронизированных по фазе параллельных рядов. А вот пример другого типа. Взять урбанизацию. Формально Россия стоит в одном ряду с самыми урбанизированными странами мира. Реально же — учитывая качественный состав жителей, степень их адаптированности к городской среде (лимита), — уровень урбанизации в России в два раза меньше.⁸⁶Аналогично сельское расселение. По подсчетам историков,⁸⁷в Новгородской губернии в 1550 г. было 35 тыс. поселений, в

⁸⁶ См.: Российский цивилизационный космос. М., 1999. С. 140.

⁸⁷ См.: Проблемы исторической демографии СССР. Таллин, 1977.

109

1600 г. - 23 тыс., в 1787 г. - 9,5 тыс., в 1860 г. - 10 тыс., в 1906 г. — 10,5 тыс., в 1916 г. — 14 тыс. Населенность двора — порядка 2,54. Таким образом, в деревне в начале XVI в. проживало в среднем 30 человек. Потом, когда в качестве удобрения стал использоваться навоз, люди сселялись, — «было удобнее на открытых пространствах иметь пашню и совместно ее обрабатывать».⁸⁸Вычисление кривой среднего расстояния между селами показало, что «сначала оно большое, потом, с ростом числа сел сокращается, достигает порога в 2,25 км. Это барьер, за которым начинается слияние и укрупнение поселений и вновь

89

увеличивается расстояние между селами». К схожим выводам по обследовании 10 стран (Россия, Индия, Япония, США, Великобритания, Франция, Италия, Испания, Канада, Германия) с получением такой же существенно нелинейной кривой среднего расстояния между селами пришел Г.Гольц.⁹⁰Следовательно,

сложный нелинейный процесс расселения оказывается универсальным для разных стран, чего нельзя сказать ни об урожайности (в России в силу условий хозяйствования в XIX в. в почву вносили примерно в 25 раз меньше удобрений, чем в Германии), ни о менталитете (на Западе индивидуализм, в России коллективизм). Сказанное навевает: универсалии социально­экономического развития не отменяют цивилизационные уникалии. Вопрос в том, как первые (гуманитарные инварианты, фундаментальные социальные константы) согласовывать со вторыми.

Б. Человечество не едино ни по вере, ни по технологиям, ни по расовым, ни по этническим, ни по национально-государственным признакам. Последнее отличает, казалось бы, консолидированные формы. Так, Запад дифференцирован на католический юг и протестантский се-

⁸⁸ Российский цивилизационный космос. С. 141.

89

Там же.

⁸⁹ См.: Гольц Г. Л. Динамические закономерности развития системы городских и сельских поселений // Вопросы географии. 1974С. 96.

110

вер, латинство и лютеранство. В Германии различаются (по качеству жизни, менталитету) западные и восточные земли. В Италии богатый север противостоит бедному югу. В Великобритании, напротив, богатый юг пикируется с бедным севером. Живущих восточнее Рейна французы считают дикарями. Голландцы ставят под сомнение немецкую работоспособность. Прослеживается настороженность немцев относительно славян. Ну, и так далее.

Экономически капитализм соединил Запад, Реформация духовно разъединила его. В настоящий момент дают знать о себе национализм, сепаратизм, возбудившие распады Югославии, Чехословакии, обострившие ситуацию в Великобритании, Испании, Франции, Канаде... Выводы? Они в вопросах. Каков потенциал единительных социокультурных и национально-государственных процессов? Насколько они действенны? Могут ли конфронтирующие, конфликтующие национальные культуры, традиции интегрироваться в универсальную мир-систему? На каком пути просматривается объединение? Как к нему идти? Нужно ли? Задается ли единство истории единством целей человечества как рода? Выживают ли люди вместе? Рассмотренное как высшая сфера мироздания человечество, кажется, консолидировано в существовании, — но это в отвлеченной логике. А фактически? Каждый выживает, как может. Мир разделен на блоки, сферы, зоны влияния, национальные государства, противоречия внутри которых и между которыми усугубляют расизм, шовинизм, гегемонизм, глобализм.

Карл Великий пробовал объединить Европу политически (властно) — попытка выказала недееспособность. Престол тщился объединить Европу духовно. Реформация этому воспрепятствовала;

протестантское национализированное христианство подорвало универсализм латинства. Движение за суверенитет национального государства упрочил Аугсбурский мир 1555 г., декларировавший принцип державной автономии веры — cujus regio, ejus religio.

Модель мировой католической империи испано-австрийских Габсбургов повлекла 30-летнюю вой-

111

ну, завершившуюся Вестфальским (1648) миром. Последний положил конец силовому навязыванию чуждых ценностей, задал систему международных отношений нововременной истории — Pax Europeana с учетом идей Аугсбургского мира. Реальное раздробление человечества с этого момента, следовательно, конституировало национальное государство, воспроизводящее самого себя, а не цивилизационную систему как таковую.

В. В обширном сюжете самобытности России — две плоскости: политическая и цивилизационная. Политически долгое время Россия развивалась изолированно от Европы. Причины: а) монголо­татарская оккупация; б) державная конфронтация, обязывающая противопоставлять колонизационному напору Запада обеспечивавшую национальный суверенитет откровенную автаркию. Исторически Россия была отгорожена от Европы то завоевателями, то необходимостью собственного выживания. Радикально обстановка изменилась в эпоху наполеоновских войн, когда межгосударственная борьба в Европе уже не могла не вовлечь в водоворот событий континентального колосса Россию. Противостоявший Англии Наполеон для наращивания мощи, достижения гарантированного успеха в войне с главным врагом решил предварительно покорить стяжательницу богатств хартленда Россию. Наполеоновская стратегия (которую впоследствии перенял Гитлер) предусматривала на первом этапе разделить Европу на сферы влияния — Тильзитский мир 1807 г., по которому Западная и Центральная части материка включались в орбиту Франции, а Восточная часть отходила к сфере влияния России (ср. с разделом Польши по пакту Риббентропа — Молотова); на втором этапе — развернуть агрессию против союзника (ср. с Великой Отечественной войной). Самый ход кампании 1812 г., изгнание и разгром «великой армии» слишком хорошо известны, чтобы останавливать на них свое внимание. В интересном нам ракурсе рассмотрения достойно упоминания то, что проходившее под эгидой России освобождение Европы, завершившееся Венским конгрессом, дополнилось оформлением в 1815 г.

112

Священного Союза. Готовивший программный документ наднациональной политической ассоциации — Акт Священного Союза — Александр I закладывал в него мощные идеи практического обновления и объединения Европы на базе истин святого писания вне толкований церкви. Священному Союзу, призванному политически преодолеть конфессиональные, метафизические различия католичества (Австрия), протестантизма (Пруссия), православия (Россия), выполнить свою вселенскую миссию не довелось. Однако для нашего изложения не это суть главное. Главное в подчеркивании того, что лишь с рубежа наполеоновских войн вследствие сильнейших потрясений ум и воля народов обратились к совместной деятельности; россияне получили возможность «участвовать в судьбе просвещенной Европы».⁹¹В цивилизационном отношении проблема самобытности России имеет прочтения: жизнь трудновыразимых, едва выводимых

почвенных рефлексов; специфика отечественного строя

существования.

Ориентированная на почвенные ценности самоидентификация, фиксируя такие черты национального бытия, как коллективизм, артельность, общинность, заединность, дружинность, хоровое начало, поднимает на щит «соборность», «всеединство», «солидарность». Соборность помимо и вне метафизических и утопических интерпретаций (славянофилы, Соловьев, С. Трубецкой, Иванов, Франк, Булгаков, Флоренский) означает свободную ассоциацию, союз добровольно объединившихся людей. С одной стороны, здесь нет ничего сугубо русского: а) трудовая кооперация интернациональна; б) западный богослов Моллер независимо от Хомякова декларировал идеи кафоличности. С другой стороны, соборность как феномен исконно русский — общинно-центристский — деформировалась, проходя кризисы:

1) трансфер индивидуализма в элитную культуру (образование, воспитание, стандарты жизни); 2) трансфер конкурентных начал в народную культуру — а) разложе-

⁹¹Письма Н. И. Тургенева к брату С. И. Тургеневу. Л., 1936. С. 156.

113

ние традиционного (холистского) общества вследствие модернизации (урбанизация, гражданская атомизация,

полифункционализация лица); б) развитие капитализма (упрочение духа мещанства, кулачества); Ключевский аттестует великороссов как с некоторых пор единоличников: «великоросс лучше работает один, когда на него никто не смотрит, и с трудом привыкает к дружному действию общими силами»; 3) культурная революция — развал синкретизма (персонификация, специализация,

секуляризация). Понимание этого дезавуирует пропаганду особой стати России на базе «антицивилизационизма». Вспомним все того же толстовского Левина: «Теперь в земских учреждениях, — рассуждает он, — я... не вижу ничего, что бы содействовало моему благосостоянию. Дороги не лучше и не могут быть лучше; лошади везут меня и по дурным. Доктора и пункта мне не нужно. Мировой судья мне не нужен... школы мне не только не нужны, но даже вредны». Что же нужно? Гордиться «простором земли русской и широтою русской натуры, которая не может и не хочет ничем стесняться»?⁹²Воистину бич России дураки и дороги. Тема самобытности в терминах соборности не может быть выражена мерой концептуальной.

Аналогичное утверждается и касательно якобы такой самородной черты, как «смирение», суть которого состоит в том, чтобы «сложить все десять пальцев на животе и вздыхать, возводя глаза к небу: «Божья воля! Поделом нам... за грехи наши! Несть батогов аще не от бога!».⁹³В удельный период, замечает Белинский, русскому народу присущи «скорее гордыня и драчливость, нежели смирение». Толкуют о «любви» как национальном начале, исключительно присущем одним славянским племенам, в ущерб западным, — как утверждает критик, в данных толкованиях «высокий образец ума, зашедшего за разум».

Все эти дающие повод для кривотолков заблуждения, штампы давно разоблачены практикой, выводящей на бо-

92

93

Толстой А. К. Собр. соч. Т. 4. М., 1980. С. 478 Там же.

114

лее глубокий уровень трактовки проблемы. Суть не в гипертрофиях тех или других, впрочем, не специфически русских

социально-психологических признаков, а в уяснениях,

подготовивших утверждение неких неповторимых традиций и институтов, подлинных условий нашего исторического

существования. В крайне эскизном виде дело выглядит так, что географический, геополитический, социокультурный антураж — сама объективная жизни основа детерминировала особенности страновой динамики России с букетом причудливых форм: мобилизационным типом хозяйствования, милитаризованной экономикой, этатизмом, военной демократией, бюрократизацией управления, феодализацией социальных связей, доминированием ценностей выживания над ценностями развития, духом общинности, экстенсивностью, принудительностью накопления, методами концентрации «во что бы то ни стало», общественной дифференциацией по признаку не владения, а распоряжения собственностью, свернутым рынком, засильем «естественных» монополий, командно-административной регуляцией социума, тоталитарностью. Эти слагаемые отечественного мира, как ни непривычно это звучит, не были только насилием над обществом и здравым смыслом. Они попросту не могли бы утвердиться, если бы не имели реальной почвы, не получали широкой поддержки, если бы не решали (по-своему) «действительно насущных проблем общественного развития, в том числе в большей или меньшей 94

степени поступаясь доктринальными принципами», если бы не оказывались способом самосохранения России, поддержанием ее уникального цивилизационного строя.

Г. Россия и Европа, невзирая на расовую, конфессиональную, индустриальную близость, — различные виды цивилизаций, опираются на несхожие raison d'etre существования. С целью иллюстрации мысли оттолкнемся от упорядочивающей схемы, которая дифференцирует общие

⁹⁴История России. XX век. С. 400.

115

и частные звенья цивилизации. Поскольку остов цивилизации образуют жизневоспроизводящие ценности, коль скоро налаживают жизнь, поддерживают бытие люди, человеческий облик не утрачивающие, имеются общечеловеческие универсалии, гуманитарные инварианты, обеспечивающие глобальное выживание. Это уровень фундаментальных социальных констант (ФСК) масштаба социальности в целом. Они целеориентируют развитие родовой мегасистемы по векторам эффективности, оптимальности, благоприятности. А именно: просматриваются общие восходящие упорядочивающие тенденции в регистрах

— материально-техническом: индустриальные технологии (механизмы, приемы, навыки, операции);

— гражданском: социально-политические технологии

(мотивация, стимуляция активности, свобода, права, обязанности);

— экзистенциальном: рекреационные технологии

(волеизъявление, самореализация, релаксация).

Здесь учитывается, постигается, отслеживается совокупная ритмодинамика (всеобщие социально-фенологические

зависимости).

Поскольку человеческая цивилизация не едина, в различных пространствах высокого порядка доминируют разные жизневоспроизводительные ценности, имеются особенные дифференцирующие качество отправления существования по ареалам социальности параметры, обеспечивающие региональное выживание. Это уровень районированных социальных констант (и переменных) масштаба социографически специфицированной социальности. Они целеориентируют развитие общественно­исторических макросистем типа объединенного Запада, Востока, Евразии по векторам потребных изменений и сохранений в сочетании величин автогенетических и эктогенетических, автономных и гетерономных. Здесь рассматривается вариантное воплощение и распознаваемая струк-

116

турная устойчивость процессов большой интенсивности и длительности на региональных пространственных континуумах (особенные социально-фенологические зависимости).

Поскольку человеческая цивилизация мозаична, глобальные и региональные жизневоспроизводительные ценности реализуются партикулярно — в страновой, национально-государственной, этнической привязке, — имеются единичные инкарнации

человечности, обеспечивающие локальное выживание.

Разнообразие условий существования лишает ценности понятие окультуренной планетной среды как жизненного универсума. Человеческое целое расслаивается на народные составляющие, которые различаются между собой духовно и ландшафтно. Понятие этого формирует уровень идиоадаптивных социальных переменных масштаба местных жизнедеятельностных ниш. Они целеориентируют развитие социальных микросистем (майя, бушмены, готтентоты и т. д.) по вектору самоподдержания. Здесь выявляются характеристики эмпирического распределения, рассеяния социальности в конкретных условиях (своего рода вариационная социальная статистика, исследующая единичные социально-фенологические зависимости).

В терминах традиционной теории цивилизаций, следовательно, мы имеем три уровня предметности: цивилизационные универсалии (ФСК) — культурно(социально)-исторические типы — цивилизационные уникалии (локальные цивилизации). Предмет нашего внимания — второй уровень — сопоставление цивилизационных типажей Европы и России. Отправная мысль состоит в подчеркивании враждебности Европы и России, враждебности с позиций совокупных ценностей и интересов. Довольно принять во внимание а) фактор колонизации (конфронтация: объединенная Европа — Россия); б) фактор глобального соперничества, тотального взаимного прессинга двух систем (капитализм — социализм), двух блоков (НАТО — ОВД) в имперский и советский периоды истории. Если говорить о «восстановленной» (после августа 1991 г.) России, ситуа-

117

ция не изменилась: и экономически, и политически, и

геополитически, и духовно в отношении России Запад проводит жесткую линию двойных стандартов, агрессии. Ограничимся лишь такими свидетельствами. В 80-е годы для подрыва восточного блока Запад информационно усердствовал в отношении Польши, требуя «выбросить коммунистический пограничный контроль на свалку истории». После распада СЭВ, ОВД, вступления Польши в НАТО тот же Запад вновь требует — только усилить пограничный контроль в Польше по отношению к бывшим коммунистическим соседям. Новый континентальный порядок предусматривает санитарный кордон с более восточными, нежели в период холодной войны, границами.

В недавно же подготовленном американским институтом стратегических исследований документе «США и РФ на рубеже XXI века» правительству США рекомендовано сосредоточиться на еще большем снижении международного авторитета и влияния России; предложено отказаться от равного партнерства; перевести Москву на зависимое положение от Вашингтона. Для достижения этих стратегических целей акцентируется возможность применения силы. Ни больше, ни меньше. В створе сказанного Запад активно противится балканской, ближневосточной, центрально-азиатской, кавказской политике России. Фронтальный, правда односторонний, прессинг продолжается.

Учитывая, что цивилизационные единицы среднего уровня представляют собой относительно замкнутые, немембранные структуры, возможно сформулировать правило взаимной нетранслируемости и некорреспондируемости их отличительных черт. Запад пребывает Западом; Восток — Востоком; Россия — Евразией. С точки зрения учета ценностной подкладки жизневоспроизводительных механизмов вместе им не сойтись. Существуют инварианты общежительности — ФСК, но существуют и вариантные интенции народов жить по «законам отцов». Даже в наше время, применяя новинки (авангардные технологии трех вышеназванных регистров), народы идут не к какому-то одному, а к собственному укладу. Последнее наве-

118

вает идеи региональных и локальных архетипов, которые, вторгаясь в общецивилизационный процесс, его непредсказуемым образом трансформируют.

Спорадические социальные трансформации — соответствуют ли они уклонению от неких предзаложенных (?) магистралей или означают прокладывание аутентичных путей? Ввиду головоломности вопроса, главным образом непроясненности «предзаложенности» вселенских динамических линий мы склоняемся ко второму: народы в истории в отсутствие «алгоритмов» прокладывают аутентичные пути развития.

Итак, Россия и Запад — автономные уровни цивилизационной реальности, имеют собственные исторические, гражданские судьбы. Несопряженность, дискордантность последних предопределяет взаимоконфликтность. Беспристрастное моделирование реалий в терминах формулы «вызовы — ответы» подводит к такой картине. Россия как цивилизационно менее продвинутый социум есть общество догоняющего развития, запаздывающей модернизации.

Исходно экстенсивная отечественная динамика вполне оправдывает внутреннее назначение, но в итоге снижает конкурентоспособность. За стадию стагнации интенсивно хозяйствующий консолидированный Запад делает инновационный отрыв. Давление по всем азимутам на Россию возрастает, обстановка вокруг все обостряется. На предъявляемый вызов следует вынужденный ответ в виде форсированных прогрессивных обновлений с усвоением западных уроков. Достижение паритета неизбежно проходит в мобилизационном ритме, оплачивается высочайшей ценой — усилением крепостничества, развертыванием репрессий, понижением уровня жизни, ограничением свобод. Так как поддержание державного равновесия подобными способами долгое время невозможно, в конце концов, наступает сбой, за которым очередное отставание, в очередной раз корыстно обыгрываемое Западом. Новый вызов требует нового эквивалентного ответа. Цикл повторяется.

Принципиально, что всякая подготовка вызова производится на Западе органически эволюционно — через са-

119

моорганизацию снизу, предполагающую индивидуализацию, кооперацию, демократизацию, рационализацию. Напротив, чрезвычайное обеспечение ответа в России протекает неорганически революционно — через деиндивидуализацию, концентрацию, централизацию, милитаризацию. На Западе — общество для человека. В России — человек для общества.

Не входя в острейшие проблемы социальной цены, гуманитарных издержек форсмажорных ответов России вызовам Запада, зададимся вопросом: что позволяет России выигрывать борьбу, преодолевать отставание? Перебирая возможности, в качестве приоритетной выбираем одну. Выживать, отстаивать суверенитет в обстановке жесточайшей борьбы по всем сторонам горизонта и одновременно налаживать вершение жизни на 1/6 планетарной суши, обеспечивать территориальную целостность, экономическую независимость, сплачивать регионы, повышать мощность инфраструктуры, соблюдать национальные интересы, в условиях критического земледелия поддерживать хозяйствующих крестьян, патронировать малоимущих (одних пенсионеров в нынешней России 37 миллионов), исторически кредитовать аборигенные народы, — все это делать способна лишь крепкая, проникающая, государственная власть, de facto отождествляемая у нас с империей.

«Империя», созданная народом России, не терпит применительно к себе квалификаций уничижительных. Она есть высококачественный продукт исторического развития,

представляющий властно консолидированный, державно продвинутый социум, располагающий а) развитой военно­бюрократической машиной; 6) выраженной тенденцией к тем или другим формам ценностного идентитета (мощные единительные духоцентричные идейные комплексы).

По мере ослабления этих скреп статус (цельность, целостность) империи подрывается. Избегать эрозии империи как института позволяет либо поддержание дисциплинарного тонуса

общественных связей сверху, либо сти-

120

мулирование самодеятельного, инициативного поведения населения снизу. В России в основном и преимущественно опробован первый способ, связанный с применением жестких технологий достижения странового единства. Универсальный гарант от смуты, провалов державности, отрабатывающийся непосредственно в завоеваниях, складывается в виде абсолютизма, военно-монархического, бюрократического централизма.

У кого сила, у того право. Сила и право — первейшие рычаги имперостроения. Однако ограничиться утверждением, будто российская империя держалась лишь правом силы основного войска и власти наместников — сатрапов, было бы в корне неверно. Наша линия состоит в проведении идеи, что Россия как метрополия — не тривиальная захватчица, посредством грубого силового напора поглощающая фрагменты мира. Российская империя одна из немногих в мировом опыте, целеустремленно выполнявшая культуротворческую устроительную миссию.

Безусловно перспективные слагаемые имперостроения, получившие материализацию в национальной истории, не смогли за относительно короткий имперский век проявить себя полномочно и представительно. Как следствие — чрезвычайной трудности проблемы поддержания единства экономической, культурной, управленческой основы державности, без которой последняя оказывается не органической целостностью, а хаотичным конгломератом не переваренных плавильным котлом местных структур. Известные события 1991 года вызвали распад складывавшегося в столетиях исполина. Из империи вышли Россия и некогда колонизированные по ее географическому канту аборигенные периферии. Не входя в анализ устойчивости возникшей геополитической фигуры, обратимся к оценке видов на будущее России: с каким цивилизационным сценарием стоит связывать ее перспективы?

Не усложняя интригу, дадим прямой и ясный ответ: перспективы России, по-нашему, стоит связывать с восстановлением ее статуса империи. Дабы быть адекватно понятыми, дадим пояснения.

121

1. «История имеет глубокий смысл, но он недоступен

человеческому познанию», — утверждает Ясперс. Почему же? Понять историю означает понять себя как ее творцов. Смысл же того, «как творить мир», раскрывается в постижении, «как

воссоздавать себя в мире». Краеугольной темой оказывается извечный сюжет самостоянья человека в череде времен, потоке событий. Человек и история. Нет всеобъемлющей схемы развертывания исторического процесса, но есть обоснованное понимание того, что центром любого его развертывания является человек в различных своих измерениях — народ, этнос, лицо.

2. Человеку в многоразличных его ипостасях в российской империи всегда было неуютно. Византизм, этатизм, тоталитаризм как виды властного деспотизма неизменно деформировали личностное, этническое, народное. Рычаг империи служил орудием установления баланса сил в Евразии, решал задачу выживания России в бескомпромиссной исторической конкуренции с

соперниками. Государство с его специфическим интересом по этой причине подчиняло все человеческие интересы. Даже культурная революция — предприятие ультрагуманитарное — протекала у нас не как кампания по превращению человека массы в личность, а как акция по производству грамотных, вписанных в надлежащую инфраструктуру (школы, клубы, читальни). «Зараза» же

личностного локализовывалась на периферии общественного — в «патологическом» диссидентстве.

3. «Гибнет Российская империя. И так же погибнут все империи, которые будут созданы»,⁹⁵— пророчествовал Бердяев. Предыдущие и в особенности текущие времена дают изумительное

⁹³Бердяев Н. А. Опыт эсхатологической метафизики. Париж, 1947. С. 181.

122

подтверждение бердяевской мысли. Канули в Лету империи древности. В начале XX в. распались Австро-Венгерская, Оттоманская империи, с середины того же столетия пошло обвальное крушение Британской, Французской, Нидерландской империй. В 1991 г. завершилось бытие Советской империи. В чем причина нежизнеспособности, ущербности империй как социальных структур? Фатален ли их конец?

У империй как единиц социальности повышенной сложности — две уязвимости: полиэтнизм и кратократизм. Наиболее радикальная версия купирования первого — Версальская идея всемирного плана политической организации, где каждый этнос является государством, и наоборот. Эту идею, однако, трудно провести для многонациональных стран. Хотя последние события уходящего столетия, вроде бы, свидетельствуют о подобных стран державной непрочности (распад Чехословакии, Югославии, СССР), никакой неотвратимости их саморазрушения нет. Вопреки этому имеется богатый опыт плодотворной кооперации разных этнических, расовых, культурных, конфессиональных групп в

конституировании державных общностей в США, Франции, Нидерландах и т.д. Наиболее радикальная версия купирования второго — демократизация, обеспечение прав человека, гражданина, народа, законодательное пресечение проявлений гнета, насилия, тирании.

Слабость империй сказывается при проведении интересов этнических групп наряду с воплощением принципов демократии. Неизбежно галопируют национализм, сепаратизм, влекущие взаимоотчуждение, отложение составляющих. Нерв бытия империи, следовательно, — равновесие между властью (силой) и

гражданином (народом). Представляется, что имеются лишь две возможности его (равновесия) достижения. Это

а) развал империи для соблюдения интересов нации (Великобритания, Франция, Турция);

123

б) укрепление империи, использование ресурса империи для соблюдения интересов нации (США).

Возможность (а) для России не подходит. Ослабление империи, приведшее к распаду СССР, и посегодня подтачивает российское целое. Дальнейшая сдача позиций ввиду эскалации центробежных тенденций, усиливаемой внешней агрессией (экспорт

геополитического сепаратизма под эгидой ваххабизма), сецессии попросту невозможна.

Учитывая, что целостность Евразии для России — factor prima, исходя из того, что исторически и державно обеспечивается он имперски, вопрос не в том, как отменить империю в России, но в том, как сделать ее цивилизационно эффективной. Остается, следовательно, возможность (б), подразумевающая гармонизацию взаимодействий человека (народа) и власти (государства) в рамках нации.

Нерешенная в отечественной истории задача гармонизации взаимодействия данных столпов и составляет содержание «русской идеи» в современной транскрипции.

5.3