§ 15. Мера

В категории «мера» обнаруживается то, что безразли­чие, нейтральность количественных изменений качеству вещей, претерпевающих это изменение, при всей внеш­ности к природе вещей развертывают данное качество.

В мере качество и количество, величина представле­ны в этой своей внешней соотнесенности. Бытие здесь из внешнего количественного развертывания возвратилось к себе, к своей качественной определенности. Когда количе­ственное движение упирается в определенный предел, в нем начинает проступать его качественный образ.

Гегель, впервые всесторонне проанализировавший категорию меры в истории философии, отмечает, что в мере начинают появляться первые признаки сущности [13. Гегель 1971, Т. 1, 421]. Признаком этого является то, что бытие имеет форму в соотнесенности с собой, находится в отношении к самому себе, из непосредственного равен­ства себя с самим собой оно пришло к опосредствованно­му равенству, тождеству. Это опосредствование самим со­бой. Возвращение к себе от безразличных к себе форм, от формальной множественности и различения не есть уже повторение первоначального состояния; теперь через эту поверхностную видимость безразличия начинает просве­чиваться наличие глубинной сущности. Но этот свет еще слаб, еще еле-еле маячит.

На то, что количественные изменения не могут совер­шаться бесконечно без какого-либо ущерба для качества, обратили внимание еще в античности, о чем свидетель­ствует описанный Аристотелем прием «эленхи». С их по­мощью собеседника можно привести к выводам, совер­шенно противоположным тем, которые он высказывал в начале беседы. Были известны образцы этих приемов под названием «лысый»; «куча» и др. Например, задавали во­прос: если вырвать один волос из головы, одно зерно из кучи зерна, станет ли голова лысой и исчезнет ли кучка? Естественно, каждый отвечает: нет.

и утверждение его качества первоначально. Его количе­ственное становление скрыто за первым. Затем, только на другом этапе это утверждение становится количествен­ным, которое, в свою очередь, однажды наталкивается на свою внутреннюю границу.

Мера, таким образом, есть новое единство качества и количества, это качество, развернувшее все свои потенции. Для объяснения этого обычно приводят простейшие при­меры из естественных наук, из практической жизни. Один из них: переходы воды в различные агрегатные состояния - в пар или лед; изменение состава химических элементов, обуславливающие их переход друг в друга и т.д. Каждая особенная форма бытия есть мера, особенное соотноше­ние качества и количества.

Явившаяся результатом предшествовавших изме­нений мера теперь становится углом зрения всего мира. Весь мир воспринимается человеком как различные меры и ритмом мерности, все отношения - отношениями раз­личных мер, изменения - изменениями мер, а качество и количество - внутренними моментами меры. До этого все определения выступали в виде качества и количества. Одноиз характеристик становления состоят в том, что вы­шедшая на первый план определенность является обра­зом всего целого.

С этой позиции переход от одного качества к друго­му также выступает как переход от одной меры к другой, ибо мера теперь является формой внутреннего единства, определенность целого. Новая мера вначале еще означает отсутствие всякой меры, так как она свои определенности должна еще вырабатывать в процессе становления, они еще не ясны.

Но самое главное, что необходимо уяснить, в чем состо­ит мера человеческих отношений, на основе чего возникают представления о мере? Человек не только и даже не столько осваивает меру вещей во внешнем ему мире, прежде всего

он сам создает их и главным образом меру своего бытия в мире. В повседневных делах, поступках, мыслях и чувствах он, иногда сознательно, а иногда бессознательно, безотчет­но, выбирает меру своего поступка, которую собирается изменить. В таких отношениях и складывается та или иная мера. Все его понятия и представления являют собой иде­альные предвосхищения складывающихся мер человече­ского бытия. Они различны в различных культурах.

Меры человеческих поступков, дел и отношений не только многообразны, но можно сказать, даже многослой­ны. Одно дело, когда каждый конкретный поступок, дея­тельность, отношение имеют соответствующую цель, ко­торая при достижении ее угасают и воплощается в чем-то. Эти цели содержат в себе определенную меру, которая вы­держивается на различных уровнях, даже тогда, когда цель осуществлена. Но, как мы знаем, за всеми делами, отноше­ниями, поступками у большинства людей обычно лежит исходная ценность, смысл их существования. Человек мерит все свои дела и т.д. мерой этой ценности, этим смыслом, ради которой в конечном счете все это он делает. Именно по результатам этого измерения он может быть удовлетво­рен своими делами, своей жизнью вообще или, наоборот, чувствует, что было что-то сделано не так. Если исходит из непосредственных целей данного дела, оно может быть ино­гда просто блестящим, успешным. Но такой успех иногда достигается путем нарушения меры того, через что человек чувствует себя человеком. Даже не вполне отдавая себе от­чет в том, что собственно является причиной его душевного дискомфорта, человек теряет ощущение благополучия.

Мера бытия человека в мире в конечном счете связана с его изначальной свободой. Свобода как изначальная ос­нова бытия человека, как начало рождения всего человече­ского мира содержит в себе и потенциально, и актуально все его определения, в том числе и меру.

радоксально ни звучит, есть в то же время его безмерность, Это, между прочим, отмечал еще молодой Маркс. Как и раньше было сказано, человек не приходит в мир с готовой мерой. Он может осваивать меру вещей и процессов в при­роде и в его - деятельности возникает множество мер. Он может следовать зову данных ему от природы инстинктов и. потребностей. Но все это будут меры дочеловеческие, имеющиеся уже у животных. Они могут стать человече­скими, если соизмеряются глубинными мерами. Однако множество мер, усвоенных и усваиваемых еще человеком при преобразовании и познании природы, не делает его универсальным и в полном смысле не делают человека че­ловеком. Главное состоит в том, что в своем становлении и развитии он творит свои меры сам, выбирает их, изменяет и т.д. Свобода состоит в возможности творения самых раз­личных мер в процессе созидания своих отношений, по­ступков, мыслей и чувств по определенным нормам. Но все эти нормы не могут в конечном счете быть мерой челове­ческого в человеке, все они могут быть лишь способами ут­верждения глубинной меры ценностей. Ведь человеческая ценность также имеет свои качественные и количественные параметры, которые в процессе ее утверждения в делах и поступках, в осуществлении в социальных системах вза­имно ограничиваются. Это хорошо видно при обращении нравственного добра в нравственное зло, происходящее при определенных условиях, когда, можно сказать, каче­ственные границы добра нарушены поступком. Это может относиться и к тем ценностям, которые тот или иной инди­вид принял для себя вопреки их очевидной ложности, если он последователен. Ложные ценности, вроде власти, пре­восходства над другими, господства, не знающих границ в качестве мотива, объективно имеют пределы, за которыми они терпят крушение.

Маркс видел универсальность человека в том, что он меркой (так написано в русском переводе) своей деятель­

ности может сделать мерку любой другой вещи, в прин­ципе всех вещей, какие он осваивает и преобразовывает.

Таким образом, усвоенные из природы меры могут стать человеческой ценностью в силу выбора их челове­ком в качестве нормы всей своей жизни, от которого он в принципе может и отказаться. Именно вследствие подоб­ной свободы выбора природа вещей естественные потреб­ности, данные от природы, приобретают характер ценно­сти. Например, погоня за удовлетворением даже так назы­ваемых животных потребностей человека в определенной культурной среде становится для некоторых индивидов жизненной целью потому, что в той среде подобные «успе­хи» повышают его в глазах других как человека. Он, допу­стим, достигает больших «успехов», чем другие в адюльте­ре, он имеет больше хорошей одежды, он лучше питается, чем другие, - все это в определенной среде может обеспе­чить ему авторитет, вызывать зависть, а у него самого - чув­ство удовлетворенности и даже гордости как свидетельство его личных способностей и одаренности. Это мы говорим в том смысле, что чисто природные явления у человека мо­гут приобретать статус жизненной ценности, статус того, что составляет иногда смысл человеческого существования. Значит универсальность человека может принимать и бла­городные, и дурные направления. То, что для животного имеет только биологическое значение, у человека становит­ся средством его социального статуса и самочувствия, то, что у животного имеет значение само по себе, у человека приобретает значение того, ради чего он вообще живет, че­рез что он осознает свое превосходство над другими.

Только через согласие с глубинной мерой человече­ского смысла меры отдельных дел, отношений, поступков могут обрести значение человеческой меры. Меры, свой­ственные внутренней логике любого дела, в определенных условиях могут служить для оценки уровня профессио­нальной подготовленности человека, его мастерства.

Меры, неотъемлемые от природы вещей и человека в философии, называют имманентными мерами. Кроме них в повседневных делах людей имеются многочисленные чи­сто внешние или формальные меры, масштабы или, точ­нее, способы измерения - это известные каждому методы и средства измерения вещей, пространства, времени, суще­ственно независимые от имманентной природы измеряе­мых процессов (часы, метрические меры, весы, градусники и т.д.). Это условные меры, принятые для удовлетворения нужд человеческой практики. Тем не менее, условно при­нятые средства и способы измерения связаны с имманент­ной мерностью отношений и процессов. Как в природе, так и в обществе в становлении отдельных индивидов, а также вещей формирование меры данной категории происходит с чрезвычайной ясностью и прозрачностью, с особой чи­стотой, почти без примесей, искажающих их имманент­ную природу. Например, химический элемент, состоящий почти только из атомов данного элемента. Эталоны мер, хранящиеся в Париже и Лондоне, это именно условные меры, принятые людьми для облегчения деятельности. Выражение стоимости всех товаров в определенном коли­честве золота и тем самым обретение в его вещественном, натуральном бытии зримой формы такой, казалось бы, эфемерной, неуловимой сущности, как стоимость - удиви­тельное явление. Эта мера стоимости, выделившаяся в про­цессе стихийного развития товарных отношений, обмена товаров, которая сознательно не планировалась никем.

Происходит повышение роли богатства в обществен­ной жизни, а все большее расширение функции золо­

та как вещественного воплощения богатства приводит к тому, что золото становится символом власти, господства. Кто владеет им, тот владеет и общественной властью, вла­стью над другими людьми, богатая часть нации над бед­ной, ибо в обществе, где почти все становится товаром, на золото можно купить все: власть, красоту, честь и достоин­ство и т.д. В мире, где почти все измеряется стоимостью, количеством стоимости, золото, его количество, натураль­ный вес превращается в основное мерило человеческого в человеке, так как человеческое тоже понимается в рамках этой отчужденной от человека мере как количество богат­ства. Сколько ты имеешь, в такой же мере ты и человек. Разумеется, здесь не имеется в виду, что все человеческие отношения в таком обществе измеряются этой мерой.

Но даже в странах, где рыночные отношения стали го­сподствующими, они не проникли во все сферы жизни в качестве единственной меры жизни. В наибольшей степе­ни они укоренились в Западной Европе.

Если посмотреть с этой позиции на отношения об­щинного человека, все дела и действия которого регули­ровались традициями и обычаями, то нормы и идеалы, ценности этого общества выражали, конечно, общность индивидов, а не их автономность. Автономность и особая ценность, присущая только данному индивиду, невозмож­на. Высшая ценность - это безусловная верность порядкам, установленным предками, освященность кровно родствен­ных отношений. Эта установка, как и отмечалось ранее, не зовет вперед, к новым отношениям, взамен тем, что суще­ствовали до этого. Даже изменения в этих отношениях, закрепленных в обычаях, происходящих под давлением новых условий, понимались, оправдывались целями даль­нейшего укрепления и расширения традиционных по­рядков. Мерой жизни они выступают даже тогда, когда со­держание тех или иных изменений в обычаях и ритуалах далеко выходят за пределы этой меры.

Ценностью, которая не может потерять для людей во все последующие эпохи свою значимость, выраженная, правда, еще в неразвитой форме, является стремление к общности, к солидарности, чувство родства не только лю­дей, но людей со всей окружающей их природой, стрем­ление быть со всей вселенной в гармонии. Эту устремлен­ность не следовало бы забывать современным и последую­щим поколениям, не относясь к ней свысока, не причисляя их к «наивным» и «темным» порождениям еще неразвито­го мышления. Эго также будет проявлением почтительно­го отношения к предкам.

То, что принесло Новое время в историю Европы, а сей­час распространяющееся во всем остальном мире, это наря­ду с преобладанием количественной меры в жизни форми­рование автономности каждого индивида по отношению к общности, обособление жизненного мира каждого в рамках общей со всеми - жизни. Общие ценности, конечно, сохра­няются, но они не охватывают все стороны индивида. Даже у людей, разделяющих общие идеи и жизненные устремле­ния, наряду с этим могут быть и свои особые устремления, свой особый смысл участия в общих делах.

Кроме того, если даже предположить, что у многих людей эти устремления и совпадают, они тем самым не сливаются все в один - субъект, т.е. так, что субъективный мир каждого сливается с таким же миром других, а со­храняют автономную обособленность. Индивиды также нередко отвергают общие для всех меры отношений и по­ступков, а приемлют и живут мерами противоречащими им. Ведь они по сравнению с общинными индивидами на­много более независимы от общности и утверждают свое особое бытие.

Такому обществу, где общность не обеспечивается просто традициями и обычаями, необходимо опираться на иные нормы, ибо мера жизни стала другой. Эта новая мера не отбрасывает и не должна отвергать общность,

так как без этого социальное пространство превратится в поле битвы самоутверждающихся индивидов. Она долж­на охватить то общее в интересах всех индивидов, которое может их объединять и сплачивать, несмотря на все их различия и разнообразие. Границы этой общей для всех меры заканчиваются там, где интересы каждого начина­ют наносить урон интересам других. В тех пределах, пока действия индивида не приносят вреда другим индивидам, ему должно, быть предоставлено право утверждать свое бытие самому. Общая мера теперь выступает как общие для всех условия, в рамках которых каждый может развить свои возможности сам и реализовывать их. Их следует за­креплять как обязательные для всех законы - это одинако­вые меры для неодинаковых людей. Законам необходимо содержать равные общие условия для проявления разли­чий в способностях между людьми, основами для разви­тия людей, т.е. иметь равные юридические предпосылки. Таким образом, эти меры выражают как бы средний уро­вень условий для развития индивидов. Это так или иначе представляет имманентную меру человеческих отноше­ний во внешней форме, т.е. превращаются во внешнюю меру или границу, переступить которые человеку запре­щено. Думается, в наиболее демократичных режимах, где эти меры должны быть установлены по волеизъявлению всех граждан, они, по идее, должны быть ближе к своей естественной мере.

Меры, имманентные человеческим отношениям, став внешними, регулирующими их действия, как например, законы государства, приобретают самостоятельность по отношению к людям. Это свойственно тоталитарным си­стемам, где они кажутся изначально первичными по отно­шению к людям, формализуются, постепенно отрываясь и противопоставляясь людям. И тогда не эти формали­зованные, лишенные содержания меры приспосаблива­ются к людям, т.е. выражают их волю, а наоборот, люди

должны будут приспосабливаться к нормам, им чуждым, внешним. Это обстоятельство получило свой адекватный образ еще в древнегреческом мифе о Прокрусте - злом герое, который ловил путников, проходивших мимо его жилища, укладывал их на свое ложе и, если путник оказы­вался длиннее ложа, отсекал лишнее, а если короче - вы­тягивал, приводил в соответствие. Отсюда и сохранилось до сих пор выражение «Прокрустово ложе». В то же время следует всегда иметь в виду, что истинной мерой жизни людней не обязательно бывает то, чем живет и в чем ви­дит смысл существования большинство индивидуумов. Такой мерой не обязательно является нечто среднее для всех людей, привычное, освященное временем, давностью своего существования. Мы уже знаем, что в одном и том же обществе люди могут находиться на различных уров­нях социального развития, т.е., как индивидуальности, как субъекты. они могут представлять различный уровень. Соответственно характеру своей субъектности они утверж­дают часто свое, какое-то особое отношение. Одни, если они развиваются могут уйти достаточно далеко от других в своей субъектной полноте, а другие - вовсе деградировать, не заботясь особенно о проблемах смысла своего бытия. Так как людей в конечном счете не формируют какие-то внешние факторы при всей их важности, а могут разви­ваться, или не развиваться только они сами, то отсюда и вытекает возможность многообразия человеческих мер, какими они живут и пытаются их утвердить в жизни. И часто бывает так, что именно единицы из множества чело­веческих индивидов открывают одни из тех истинных мер, которые могут представлять определенный путь к гармо­нии и обогащению человеческого смысла существования. Естественно, подобные индивиды не встречают понимания в своих попытках утвердить эту меру в качестве всеобщей, что и являются нередко причиной трагического исхода для них. Известна, например, судьба Сократа, пытавше­

гося доказать многим своим современникам - известным людям Афин - что они живут не совсем праведной жиз­нью, что они только кажутся мудрыми, а на самом деле не являются таковыми [17]. Можно привести много других примеров из истории, когда большинство пребывало в за­блуждении, или даже исходило из корыстных интересов. Идеалы, отстаивавшиеся когда-то Вольтером и, особенно Руссо о правах личности, предполагали, что в рамках не­которых общих и необходимых правил общежития следу­ет отказаться от измерения жизни всех индивидов одной единственной, абстрактной мерой.