Структура науки

Композицию научного знания образует иерархия взаимопроникающих функциональных комплексов, включающих лингвистическую, логическую, референциальную, рефлективную системы.

Лингвистическая система.

смыслов на сознание, языковые формы пре-

485

допределяют мировосприятие. Это производится во всех семантических регистрах проявления слова — знаковом, лексико­категориальном, денотативном. Принятие и использование языка (лексики) нормирует коммуникацию, увязывая знаки с лексическими понятиями (значениями) и денотатами (смыслами). (Форма знаков (слов) индуцирует соответствующее концептуальное содержание, оказывающееся общим для носителей языка, представителей данного лингвомыслительного сообщества.) Объективно навеваемую языком содержательную позицию обозначим как смысловой интервал, обладающий такими свойствами.

1. Замкнутость — интервал органично целостен, вводит и полагает относительно суверенную раму содержательных связей: толкование, восприятие, представление мира. Реальность подобных рам обусловливает дискретизацию науки, ее семантическую непрозрачность в виде достаточно автономных сегментов — аристотелевская, классическая, релятивистская механика.

2. Конкретность — нормированная коммуникация и интеракция в науке подчиняется жесткому правилу: знакам поставлены в соответствие определенные значения и смыслы; языковые формулы, выражения имеют стандартную когеренцию с фиксированными лексическими понятиями и сферами реальности (классами материальных и идеальных объектов), что канализирует протекание интерпретативных и смыслообразовательных процессов (классическая — релятивистская «масса»).

3. Транслируемость — интервалы не взаимонепроницаемы, не несоизмеримы в некоем радикальном смысле.

486

последующему знанию. (Разнящаяся от классической релятивистская «масса» тем не менее не утрачивает фундаментальные признаки «массы», что очевидно для стороннего наблюдателя, обозревающего становление и развитие науки как целого.)

Лексические понятия как стихии представлены в науке в плоскости «форма» — формализация, жесткие правила оценки вида, порядка знаков (символов) и «содержание» — интерпретация, установление референциальных связей знания, которое является знанием «о чем-то» — абстрактной или конкретной реальности. С позиций зрелости, отработанности научной саморефлексии, дифференцирующей звенья цепочки «знак — лексическое понятие — денотат» и сознательно оперирующей разграничением «типов символов (знаков)» и «типов объектов» в познавательной деятельности, возможно выделить две фазы развития науки: наивно-реалистическую и критико-рефлексивную.

Наивный реализм.Усматривает в знании непосредственную

точную копию наблюдаемых, данных в «живом созерцании» предметов и событий. Основная трудность такого подхода — невозможность идентифицировать аппарат науки с объектами материальной действительности: теоретическим абстракциям, принципам, допущениям впрямую не соответствуют какие бы то ни было естественные референты.

В настоящем очевидно отсутствие изоморфии типов знаков и типов объектов. Однако понимание этого возникло не сразу; его утверждение потребовало немалых интеллектуальных усилий, связанных с развенчанием прямолинейного эмпиризма и символизма, питавших платформу наивного реализма.

Эмпиризм как целеориентация утвердился в познании во времена Аристотеля, трактовавшего знание как систематизацию повседневного, обыденно-практического опыта.

487

образов и здравого смысла. Метафизическую подкладку данного взгляда составляют постулаты тождественности содержания предмета и его субъективной проекции и однозначности следования теории из опыта (в чем и усматривался гарант достоверности, оправданности теории).

С прошествием эпох, однако, пришло знание: наука не выводима из языка протоколов. Она возникает не из непосредственных индуктивных обобщений опыта, а из построения теории. Данные наблюдения в своей первозданности не имеют никакого или имеют крайне ограниченное значение для науки. Последнее выяснилось с творчества Коперника, не имевшего ни дополнительных, ни принципиальных фактов (типа опыта Фуко с маятником, аберрации света) в пользу гелиоцентризма.

Прецедент Коперника, преодолевая пределы предметной теории, имеет фундаментальный эпистемологический статус, по сути означая задание адекватной парадигмы исследований. Во-первых, обнаружилось, что теоретические структуры, умопостигаемая реальность не конституируются из опытных данных: знание не вытекает из одного только опыта, — в его создании используются свободно творимые понятия, пригодность которых проверяется опытом a posteriori. Во-вторых, выявилось, что удаленность, отстраненность, науки от непосредственного опыта (чувственно достоверное, экспериментально опробованное) является предпосылкой ее автономного, не связанного с массивом фактического прогресса: саморасширение знания протекает как порождающий процесс, a priori превосходящий границы наблюдаемого. Энтелехией изысканий оказываются соображения «внутреннего совершенства», а не «внешнего оправдания». При ином положении дел наука имела бы минимум шансов двинуться с места.

Не менее опасен и противопоказан науке и выпестованный средневековьем символизм, конец которому положила эпоха Нового времени, в лице Галилея и Ньютона стимулировавшая в практике исследований переход от иллюзорного словотворчества к

здравому контролируемому анализу.

488

Критическая рефлексия.Разведению образов (символов) и объектов, содержательного строения знаков (слов) и их связи с реальностью способствовал поучительный опыт и науки, и методологии. Внедренная Галилеем тактика мысленного эксперимента, равно как первая аксиоматизация физической теории, предпринятая Ньютоном, предопределили отход от некритических наивно-реалистических традиций в науке. На метанаучном уровне же крепло понимание сложности строения знаковых форм, которые соотносятся с реальными предметами через смысловые поля — денотаты. Множество реалий, скрывающееся за словом, является открытым классом — это и объясняет возможность многоразличных нестандартных когеренций: коннотаций, метафор, аллюзий. Язык — подвижная, обновляющаяся система, — именно потому, что для называния новых денотатов не хватает обращающихся морфем и даже готовых слов, словосочетаний, но мере получения сведений о существе денотируемых объектов приходится прибегать к созданию ранее не существующих образований. Так расширяется репертуар лексики, вводятся новые знаковые обозначения, слова-понятия. Последнее проясняет, что связь языка и мира осуществляется не через предикацию, а через референцию; условия истинностных значений и оценок утверждений зависят не от синтаксических, а от субстанциальных пресуппозиций (ситуационных, контекстуальных представлений), т. е. от факторов экстралингвистического порядка.

Логическая система. Аксиомы, принципы, законы, правила вывода, исчисления — осуществляют удостоверение, уточнение, нормирование, совершенствование ингредиентов науки от отдельных процедур (доказательство), актов (обоснование), компонентов (обобщение, закон) до теории и структурных свойств знания в целом. Пущенное в оборот Аристотелем расхожее понятие логики как органона в преломлении к знанию должно быть скорректировано в следующем духе: будучи средством анализа рассуждений, способом изучения единиц знания (гипотезы, теории, отношения гипотез к фактам), логика способствует

489

оптимизации и эффективизации практики наук.

Сказанное относится как к дедуктивной, так и индуктивной логике. Дедуктивная логика, которую позволительно понимать как теорию логического вывода, интересуется логической импликацией — полным перенесением истинностных значений с посылок на заключения по формальным правилам следования с обозрением последовательности получаемых промежуточных и итоговых формул. Индуктивная логика — теория частичной импликации — устанавливает степень подтверждения, вероятность следования заключений из посылок. И в одном, и в другом случае разумеется не открытие истин, а анализ, систематизация рассуждений, уточнение категориальных структур мысли, нахождение критериев

оправдания.

Логические инициативы в науке — не самоцель, они действенны в той мере, в какой позволяют реконструировать содержательные пласты знания: насколько оно правильно, пригодно, респектабельно. Отсюда — ограниченность идущей от античности догмы (поддержанной логиками Пор-Рояля и поборниками аналитической философии), будто стихия логики — предложения. Положения логики, взятой объемно, — не тривиальные

аналитические истины во всех возможных мирах, а истины в границах данных посылок, принятой онтологии. Исчисление классов не в состоянии эффективно освоить математическую бесконечность, ее концептуализация требует обращения к исчислению предикатов. Логика связана с допущениями базисной теории, опирающейся на гипотезы существования: в одном случае допустимо удовлетвориться фрегевско-расселовской платформой, в другом конструктивистской. Вообще же нетривиальные логические системы интенсиональны: не могут расцениваться как чисто синтаксические образования, применительно к ним

490

утрачивает самоочевидность пирсовско-морисовское различение «знак-смысл-отношение к предложению субъекта».

Содержательное проникает в логику по следующим магистралям.

1. Семантическая детерминация. Знание есть симбиоз формы (вид, порядок символов) и содержания (трактовка, расшифровка символов с использованием интерпретативных матриц). Выпаривая семантическую основу, формализация свертывает теорию к логическому остову, однозначно восстанавливаемому ресурсами строгих искусственных языков. С позиций ограничительных результатов Геделя и Тарского, однако, редукция содержания к форме в случае семантически достаточно богатых систем исчерпывающей, полной быть не может. Это относится к вопросам семантической детерминации мышления, связанной с выбором формализма, введением пределов взаимосвязей нелогических констант языка, принятием постулатов значения, пониманием действий правил вывода, установлением материальной адекватности формальных экспликаций, целесообразностью формализации и т. д.

2. Метатеория. Анализировать свойства формализованной теории позволяет метатеория, где используются естественные интуитивно-содержательные приемы рассуждения в разговорном языке. Поскольку в метатеоретических контекстах заключается существенная часть логики, а они содержательны, в логике обособливается металогический комплекс, не сводимый к формальнознаковым (синтаксическим) операциям. Таким образом, формальный метод даже при последовательном его проведении не охватывает, не поглощает всех проблем логики (на что уповали логические позитивисты); формальное, строгое, точное взаимосвязано с содержательным, нестрогим, неточным, предполагает его как условие своего собственного задания, анализа.

491

Различия языка-объекта и метаязыка, предметной теории и метатеории, обнаруживающиеся при формализации, обостряют вопрос об особенностях теоретического в логике и науке. Вопрос

этот на рефлективном эпистемологическом языке формулируется как проблема соотношения логической и онтологической необходимости, логической и физической модальности (проблема рангов аналитичности). Не пускаясь в специальный разбор возможностей современных модальных и интенсиональных логик, ограничимся высказыванием такого убеждения. Логические и физические модальности не могут быть объединены в некоем унифицированном логическом языке науки (системы каузальных модальностей — Беркс; семантических исследований — Карнап; реляционной семантики — Хинтикка, Крипке, предметно­функциональный вариант семантики возможных миров — Хинтикка, Скотт; прагматики — Монтегю) вследствие того, что, выражаясь словами Витгенштейна, никакое исчисление не способно решить проблем философии.

Предпосылочное знание, скрывающееся в логических посылках, постулатах, допущениях, навевается нелогическим

несинтаксическим способом: «невозможно адекватно

интерпретировать семантику естественных языков, не обращаясь непосредственно к метафизическим и онтологическим вопросам: мы не можем иметь дело с выражениями, которые могут быть охарактеризованы лишь с точки зрения структуры, не принимая во внимание лексические значения отдельных слов»; мы сталкиваемся «с фундаментальными категориями нашего восприятия и концепции мира, в котором... живем, то есть с тем, как мы его понимаем. Ответ на вопрос, соответствуют они миру или нет, в действительности уводит нас за пределы лингвистики в область психологии и философии».¹⁸³

Референциальная система. Эмпирический, теоретический, операциональный базисы — обеспечивает познава-

¹⁸³The VII Intern. congr. of Logic, Methodol. and Philos. of science. Salzburg, 1983. V. 6. P. 237.

492

тельную реконструкцию отображаемой в знании реальности. Каноническая форма науки — закон, всеобщее, необходимое знание. Как сообразуется признание этого с признанием не менее капитальной истины, что непременный источник науки — опыт, от чего познание реальности отправляется и к чему возвращается. Эмпирический опыт (наблюдение, измерение, эксперимент) частичен, локален, уникален, завязан на параметры индивида; формулировки же науки (в идеале) универсальны, аподиктичны. Перспектива преодоления антиномий опыт — мысль, факт — закон, уникалии — универсалии применительно к научному познанию усматривается в створе следующих уточнений.

Генетически наука как свод всеобщего и необходимого знания возникает вследствие применения идентификации. Материя опыта — разрозненные, атомарные данности, являющиеся автономными элементами объективной и субъективной реальности. Т. к. индивид сам по себе в своей неисчерпаемости, частичности, суверенности не рационален, он не может быть встроен в течение сигнифицирующей номологической мысли. Для перевода его в модус мысли требуется идентифицирующая процедура, на основе отождествления, выделения структурно-типического сообщающая индивиду всеобщую форму. Тайна мышления — в отождествлении,

подведении части под целое, случайного под необходимое, явления под сущность, конкретного под абстрактное. В ходе этого подведения, обеспечиваемого пользованием категориальных схем, оформляются ментальные системы, состоящие из индивидуально выхолощенных (абстрактно всеобщих) отрешенных формулировок относительно универсального обстояния дел.

Пояснение механизма образования в мышлении универсального, разобщающего опыт и мысль, не избавляет от встречного вопроса о связи познания с опытной реальностью: радикализация противопоставления теоретического эмпирическому влечет вырождение науки в спекуляцию. Искомое решение дает уяснение двух моментов. Того, что наука не отвергает вовсе уникальное, имея в виду ха-

493

рактерный прием вывода логических уникалии — частных суждений о событиях потенциально верифицируемых. И того, что опыт со своей специфической экипировкой не противостоит мышлению. Эмпирически идентичное (типически-тождественное) есть и в опыте, который структурирован, избирателен, целесообразен, а не хаотичен. Превентивная рациональность опыта предопределяет его связь с мыслью; в противном случае взаимоконтакт между ними был бы чудом.

Опыт — не отстраненная от мысли суверенная инстанция, не комбинирование фактических индивидов-уникалий. Через языковую артикуляцию, сегментацию, первичную классификацию, незатейливую аналитику, рассечение, дифференцировку материала вычленяются эмпирические инварианты — сходное, подобное, повторяющееся, воспроизводимое в явлениях. Конечно, эмпирически инвариантное (идентичное) — не универсально и не аподиктично, но оно есть условие трансформации содержания опыта в содержание мысли, достижения в ней ментальной универсальности, аподиктичности. Конъюгация теоретического (логически экстраполируемого) и эмпирического (фактически данного) происходит при наложении утверждающих об индивидах теоретических суждений на визуально очерченное пространство событий. Двухступенчатость механизма логического восхождения (универсализация) от фактов (через идентификацию) к всеобщей мыслительной форме и логического же нисхождения (уникализация) от последней к следствиям (через вывод), судящих об индивидах, с их эмпирическим опробованием обеспечивает согласование эмпирического с теоретическим в науке.

Теория планирует, конструирует опыт, оттого в антиципации, а затем в ассимиляции допускаемых данных он выступает ее контрагентом. Автономное от теории в опыте для нее безразлично. Небезразличное в опыте для теории сопоставимо, соразмеримо с ее предвосхищающими предсказаниями. Вместе с тем взаимополагание опыта и теории не всесторонне. Есть пределы, в которых опыт со-

494

храняет суверенность собственного значения: это и закладывает предпосылки контроля, испытания теории, мысли в целом.

Сказанное вновь и вновь оттеняет: опыт необходим, но недостаточен для науки. Наука не содержится в опыте, а им

конституируется. Впрочем, верно и то, что в виду потенции наука конституирует опыт.

В качестве аналитического резюме из изложенного примем: теоретическое и эмпирическое описываются в терминах диады «сходство — различие». Они сходны по генезису, принципиальным основаниям оправдания; и различны по статусу — реализованным формам мышления, типам рассуждения, используемым интеллектуальным ресурсам. В одном случае преимущественны экспериментальные, в другом — мыслительные операции. В теории (в идеале) отображаются универсальные, аподиктичные, номологические, в эмпирии — фактофиксирующие, акцидентальные связи. Последнее обусловливает невозможность ни дедукции, ни редукции теории к эмпирии: иначе стирались бы различия двух типов познавательной организации. Проблема эмпирического и теоретического в эпистемологии суть не проблема демаркации между непосредственно верифицируемым и неверифицируемым (проистекая из опыта, полноценная наука в перспективе верифицируема), а проблема качественного роста в динамике научных идей от концептуально не развернутых исходно­элементарных состояний к полнокровно репрезентативным.

Начало науки — не явления, факты, предметы, а смыслы, образы, модели — теоретические схемы, концептуальные каркасы действительности. Рефлексия возникновения концептуальных каркасов предполагает понимание принципиальной ограниченности мышления как снизу — всеобщее, необходимое содержание не извлекается из опыта, так и сверху — существенно новое содержание мышления не извлекается из мышления же. Генерация смыслообразов, дабы не обременять рассуждения невнятными ссылками на «бессознательное», протекает при опоре на

495

механизм образования ассоциаций, позволяющих синтетически комбинировать семантические структуры, в результате гибридизации, нетривиальной интерпретации, получая неведомые познавательные вариации.

Концептуальные каркасы состоят из базовых и производных абстрактных объектов (идеальных конструктов). Первые вводятся постулатами, принципами, дефинициями, образуют остов теории. Вторые внедряются в ходе свободного творческого конструирования элементов теоретического мира,

удовлетворяющего требованию когерентности; вновь получаемые абстрактные объекты согласуются с имеющимися (не противоречат им). Концептуальные каркасы, следовательно, представляют сеть взаимосогласованных конструктов, пребывающих относительно друг друга в отношениях координации и субординации.

Поскольку семантически абстрактные объекты соответствуют смыслу познавательных утверждений, варьирование абстрактных объектов в пределах концептуальных каркасов обусловливает видоизменения предметных областей теории (принятие в качестве базового абстрактного объекта «силы» и когерентного с ним множества теоретических элементов дает механику Ньютона; замена «силы» на «энергию» с последовательными модификациями теории дает механику Герца).

Эпистемологическая природа концептуальных каркасов обеспечивает принятие такого объектного содержания, которое в рамках научной теории задает универсально-аподиктичный тип рассмотрения. Суть в том, что абстрактные объекты концептуальных каркасов вводятся посредством интенсионального задания некоторых признаков изучаемых элементов, какие (признаки) в виде предмета исследования они репрезентируют. «Материальная точка» соответствует «точечной массе», выступая представителем заместителем вполне определенной черты эмпирических объектов «иметь массу», однако безотносительно к размерам и форме тел в процессе движения. Иначе говоря, объекты науки — тождественные формы, соответствующие обособленно­односторонним свойствам, рас-

496

сматриваемым в качестве идеальных предметов в чистом виде, универсально. Отсюда — следствия:

1) универсальность теоретических объектов сообщает суждениям о них всеобщность и необходимость;

2) т. к. у абстрактных объектов нет непосредственных коррелятов, идеализации не существуют de facto, сосредоточиваясь на отслеживании перипетий логических воспроизведений действительности, теория не утверждает об объективном мире.

Проблема перехода от теории к бытию, от знания к практике — значительная гносеологическая проблема. И просто, элементарно, очевидно она не решается.

Напомним, что на стадии развитой теории наука утверждает не об индивидах, а о структурных признаках индивидов, взятых как свойства в чистом виде. По этой причине формулировки науки условны: у них не обнаруживается прототипов — референтов. Ньютоновская физика изучает не поведение реальных тел, а ассоциации конечного числа материальных точек, удовлетворяющих законам классической механики и описываемых системой дифференциальных уравнений. В той мере, в какой конструктам и их совокупностям удается приписать эмпирические значения, в той мере, в какой они могут быть осмыслены как реконструкции, репрезентации особенностей реального мира, они воспринимаются как отображения реальности.

Помимо онтологического условный залог науки имеет синтаксический смысл, проявляющийся в возможности лексического варьирования корпуса знания. Знание регистрируется в содержательных и формальных описаниях. Видоизменение одних зависит от выбора сортов базовых абстрактных объектов («сила», «энергия» с соответственно ньютоновской и гамильтоновской редакциями классической механики). Видоизменение других определяется выбором математического аппарата. Существо математизации — отождествление конструктов с математическими объектами и зависимостями (идентификация механических систем с системами геометрических координат: «силы» — с

497

«вектором» и т. д.) с последующим описанием предметных эмпирически интерпретируемых связей в терминах отношений между фигурирующими в уравнениях величинами. Математический аппарат достаточно автономная, но не собственно синтаксическая

подсистема предметной теории. Семантические и прагматические пласты математики в недрах знания появляются при осмыслении условий соответствия математических структур онтологическим отношениям. А именно: контакт математического аппарата с предметными областями происходит через семантику базовых концептуальных каркасов, благодаря чему между формализмами и структурными характеристиками предметных областей устанавливаются корреляции.

Без них (корреляций) математические формулировки, уравнения не удается наделить статусом содержательных (интерпретируемых) записей. Та же формальная идея экстремумов с произведенными на ее основе переформулировками классической механики (Мопертюи, Эйлер, Лагранж, Даламбер, Гамильтон) требует неформального сопоставления с ньютоновским подходом. Нюанс в том, что классическая механика в редакции Ньютона базируется на допущении действующей причины (субстанциализм), тогда как платформа экстремальных принципов навязывает принятие конечной причины (телеологизм). Не входя в детали способов фиксации предметных связей в математическом языке, отметим качественную зависимость одного от другого: оценка общих перспектив применения формализмов в предметном знании не решается без предварительного признания возможности их интимного соприкосновения в пределах структурно­содержательной общности.

Итак, стихия науки суть стихия концептуальных каркасов, складывающихся в поле продуктивных порождающих процессов в ходе ревизии, обобщения, уточнения, наращивания какого-то исходного концептуального материала (модель атома Резерфорда, теория атома Бора — квантовая механика). Чрезвычайно тонкий вопрос — объективация концептуальных каркасов, сообщающая онтоло-

498

гический статус мыслительным построениям. Говоря об этом, укажем на непреходящую роль картины мира, эмпирического и операционального базисов, участвующих в реификации знания.

Объективация концептуальных каркасов производится двояким образом — через проекцию на картину мира и через эмпирическую интерпретацию и верификацию. Соотнесение систем абстрактных объектов с картиной мира означает подведение их под циркулирующие в культурах общезначимые образы бытия, связанные с теми или иными гипотезами существования, онтологическими допущениями, хроногеометрией, каузальностью и т. д. Функцию опосредователя картин мира и теории выполняют:

а) субстантивные постулаты, представляющие утверждения с квантором всеобщности и приписывающие некие свойства действительности (классико-механические концептуализации поведения точечных масс, инерциальных систем, сил оправдываются внедрением в состав бытия элементаризма, субстанциализма, дальнодействия);

б) транзитивные определения, переводящие признаки, свойства компонентов концептуальных каркасов на компоненты картины мира с последующим их отождествлением (истолкование «массы»

как «количества материи»). Вопрос правомерности, адекватности подобных онтологизаций, отождествлений ставится и решается в научных революциях, стимулирующих рефлексию, критику устоявшихся моделей (почему в классической механике не допускается локальное время; почему в оптике и электродинамике появляется неньютоновское локальное время).

Семантическая онтологизация в створе содержательной реификации концептуальных каркасов — важная, но не исчерпывающая составляющая объективации; для дистанцирования от наивного реализма, символизма, натурфи-

499

лософии, действующих сходно, в науке она дополняется установлением эмпирической интерпретации, верификации. Последняя опирается на экспериментальные, измерительные процедуры (операциональный базис), способы опытного исследования, оказывается средством практической объективации знания. Решая проблему репрезентативности абстрактных объектов в наглядно-чувственном, действенном плане, эмпирическая интерпретация, верификация проясняет вопрос предметного содержания концептуальных каркасов.

Теоретизация, формализация, комбинирование величин в уравнениях протекают не как синтаксические упражнения, игра в символы, а как выявление предметных зависимостей-связей. Тем не менее сочетательные операции с конструктами достаточно свободны (сковываются едва ли не единственным ограничением в лице закона противоречия), что иллюстрируется наличием эквивалентных описаний, различных концептуальных редакций отражений соответственных фрагментов реальности, миграции, имплантации формализмов, дивергенции семантик и т. д. Интеллектуальное комбинирование высвобождает значительный эвристический конструктивный потенциал по развертыванию теоретических схем, их дедуктивному ветвлению (через формальный вывод, мысленный эксперимент, математическое формальное комбинирование), однако не избавляет от необходимости опробования наработанных в сфере свободно текущей мысли представлений и построений. Произвести сие можно, лишь обращаясь к эмпирии.

Выше говорилось, что в ходе проверки из теории выводятся следствия, представляющие конструкты — логические уникалии, абстракции менее высокого порядка. С точки зрения их операционального статуса это — эмпирические схемы, характеризующие эмпирические объекты конкретного класса. Они получаются из теории дедуктивно, но могут быть извлечены из опыта индуктивно — посредством вывода экспериментальной зависимости, установления регулярности в статистической обработке наблюдений.

500

Загадка связи теории с эмпирией в переходе от абстракции концептуальных каркасов (логических уникалий) к чувственно­наглядным объектам экспериментальной практики. Такой переход осуществляется при совмещении логических уникалий с эмпирическими схемами, опосредуемом операциональными определениями и правилами соответствия.

Эмпирические схемы — не непосредственные операциональные процедуры, устанавливающие связь формульных величин с опытом, а описания как бы потенциальных процедур, соответствующих реально разрешаемым теорией (операциональный базис классической механики — хроногеометрические постулаты неизменности свойств измерительной аппаратуры относительно движения систем отсчета, воздействия гравитационных полей; в релятивистской механике — иная система предположений: свойства часов и твердых масштабов зависят от скорости движения систем отсчета, тяготеющих масс).

Смысл правил соответствия в замещении реального экспериментирования мысленным с последующим сопоставлением объектов теоретического и эмпирического уровня анализа. Операциональные определения классической физики вводятся не через систему конкретных действий с линейкой, циркулем, маятником, а через систему геометро-механических презумпций, связанных с понятиями твердого тела и светового луча. «Твердое тело» и «световой луч» — конструкты, входящие в концептуальный каркас ньютоновской механики. Одновременно они — эмпирические понятия, возникшие как идеализация операций реального опыта. Благодаря такой двойственности операциональные определения обусловливают состыковку отображений конструктов с предметными действиями в экспериментах.

Общий вывод: объективация концептуальных каркасов производится за счет 1) онтологизации теоретических схем в ходе наложения на картину мира; 2) операционализации конструктов в ходе эмпирической интерпретации и верификации.

501

Из сказанного удержим мысль, что на уровне развитой науки вершение знания осуществляется как последовательная концептуальная универсализация объектов теоретического мира с последующей их онтологизацией и операционализацией. При всей очевидности мысли не обойти вопроса ее обязательности применительно к наукам гуманитарного профиля. Если познание в науке управляется принципом объектности, то как стимулирует этот принцип освоение субъективной реальности: ведь превращение субъекта в объект грозит самораспадом субъективного? Вопрос сложный, но не неразрешимый. Наш предварительный ответ на него таков: представляя субъекта (комплексы субъективной реальности) во всеобщей форме, гуманитарное знание утверждает не о субъективности индивида, а о субъективности (ее структурных свойствах) как таковой. Развитие нашего взгляда требует более пространной аргументации.

Естественной демаркацией натуралистики и гуманитаристики служат параметры объектной среды. Первая изучает объективные явления неорганической (физика) и органической (биология) сферы с минимумом целеориентированности и максимумом пускай лабильных, но рефлексных связей, хорошо укладывающихся в элементарные поведенческие комплексы (инстинкты). Вторая анализирует перипетии субъективной сферы (надорганики), характеризующейся наличием целеполагания, мышления, воления.

С онтологией естествознания особых трудностей не возникает, натуралистические связи поддаются достаточно ясной схематизации. С онтологией же гуманитарного знания изначально возникают проблемы. Довольно поставить вопрос: как концептуализировать элементы предметного содержания в случае своевольно, самостийно утверждающегося человека. Поскольку теория подобных случаев невозможна, в качестве глубинной предпосылки поиска в гуманитарном знании вводится идея предела автономного воления в виде постулирования рациональных общественных законов, исключающих девиантное поведение (мысль Жозефа де Местра).

502

Уточняя данный, безусловно нужный ход, Конт задумал социологию как науку об общественных законах, выносящих за скобки воление и по способам оценки предметности приближенных к естествознанию. Программа теоретической социологии Конта поэтому вытекает из проекта натурализации гуманитарного знания. Попробуем разобраться, какую действительную задачу и как ставит и решает Конт.

В отличие от индуктивно-эмпирической деятельности, оперирующей прецедентами, на теоретическом уровне вводятся принципы — родовые признаки, регулярности, инварианты, типажи. Дабы состояться в качестве теории, некое знание должно иметь дело с универсалиями, которые непосредственно, de facto не существуют, конструируются в абстрактном, чистом пространстве смысловой реальности и относительно которых развертываются всеобщие и небходимые аргументы. Иного пути построения теории неизвестно.

Должна быть фактуальная область, но должна быть и идеально­типическая аналоговая область, представляющая ее семантическую реконструкцию. Таков закон создания теории. Его реализует Вебер, давая понять, что социология изучает общие правила социальности безотносительно к их пространственно-временной локализации. Что это такое? Идеальные сущности, оказывающиеся чистыми универсально-типическими фиксациями: подчеркивая это, Вебер откровенно квалифицирует их как утопии. Сходно поступает Сорокин, именуя социологию генерализирующей наукой (в терминологии Виндельбанда) и обязывая ее вычленять общее в исследованиях общества, родовое в социальных пространствах, типическое в надорганике.

Подобная линия оправдана и понятна: теоретический мир не может возникать иначе, как через гиперболизацию элементов действительности с конструированием чистых форм течения событий в ареале мысли. Верная сама по себе линия эта, однако, неутешительна. Все упирается и предназначение гуманитарного знания.

Одно дело соблюдать гносеологические конвенансы, другое дело воплощать исходное призвание науки. Пафос

503

гуманитаристики — в концептуализации антропосферы во всей ее глубине и величии (что даже внешне заложено в понятии «надорганика»). Разработка же универсалий, инвариантов, типажей, родовых форм расчеловечивает — выхолащивает индивида,

обезличивает, деперсонализует. Наращивание потенциала теоретичности гуманитаристики, уподобление ее натуралистике означает серьезную деформацию объектной сферы, где фигурирует волящий, мыслящий, целеполагающий индивид. Налицо парадокс: феномен теоретизма в гуманитаристике, без которого она не была бы наукой, препятствует выполнению ее профессиональных задач, — быть наукой о проявлении собственно человеческого в человеке. Показателен в этом отношении образ личности в известном рассказе Белля о социологии грубошерстного пальто, где выведен не субъект, а абстракт — носитель признака. Если это все, что занимает социологию, то на каком основании ее считать гуманитарной?

Размышления над путями концептуализации субъективного, внедрения человека в теорию усугубляют безысходность. Микросоциология не способна концептуализировать индивида ввиду его нетеоретичности: взятый единосущно, индивид есть отрицательная граница, предел, табуация теории. В макросоциологии затруднительно снять проблему синхронизации индивидуальных воль. Имеющиеся ресурсы — модели коллективного бессознательного и коллективного рефлекса недостаточны для этого. Вместе с тем ясно, что тот же «народ», «социум», состоящий из лиц, не ведет себя как единое механическое целое. Вопрос, таким образом, упирается в концептуализацию индивида. Веберовская социология для этого непригодна: принимая платформу методологического номинализма, т. е. объявляя субъектом индивида и лишая признаков субъективности идеальный тип, Вебер целенаправленно концентрируется на оценке идеально-типических (многообразия, тотальности), а не личностных (доподлинно гуманитарных) форм. Аналогично Сорокин ориентирует на введение обезличенных концептов «социальная мобильность», «культурная идентичность» с редукцией социальных свя-

504

зей, имеющих психическую природу и реализующихся в сознании индивидов, к внешним видимым их проявлениям в действиях (план социологии как суммы аналитики, механики и генетики общественной жизни).

Интенции и Вебера, и Сорокина на предотвращение трансформации науки в беллетристику вследствие введения индивида в теорию (лишенные общезначимости акты вживания, сопереживания, вчувствования как методы проникновения в индивида, подменяющие социологию психоаналитикой) вполне адекватны. Неадекватен итог — дегуманизация социологии. В рамках поиска дополнительных источников преодоления дилеммы общезначимость (отрешенные инварианты, абсолюты, роды, типы, универсалии) — гуманитарность (жизнедействующий по сознанию и наитию человек), оттолкнемся от опыта познания.

Случаи учета индивида отмечены в математике и естествознании. Имеется и виду ультраинтуиционизм и операционализм, вводящие не усредненно-стандартизированного, а реального субъекта познавательных действий. Фиксация начальных координат и способов движения в избранной системе отсчета

позволяет развертывать локальные теории, сцепленные с характером инициатив познающего. Особенностью подобных построений выступает инструментальность — они оказываются не отображениями (учение о натуральном ряде чисел), а регистрациями комплексов опыта (учение о способах получения данным субъектом данного натурального ряда чисел). Не входя в критику субъектсодержащих теорий, отметим их главную особенность, которая, образно говоря, заключается в том, что это теории с экзальтациями: надстраиваясь над базовыми допущениями о выделяемом субъекте, они реализуются, как отмечалось, в качестве антропологических описаний «с пуантой». Последние сводятся к разъяснениям «особого характера» субъекта, включая требования, почему в случае субъекта Xматериализуется данный набор возможностей, а в случае субъекта Y —какой-то иной.

В традиционных, «правильных» точно-научных теориях

указанные описания, как правило, остаются за бортом

505

рассмотрения (во избежание экзальтаций), сосредоточиваясь в курсах по истории науки (где и находятся хронические, биографические, психоаналитические и т. п. разъяснения, почему Эрмит, Марков не признавали геометрию, почему Чебышев не принимал теорию функций комплексного переменного и т. д.).

В гуманитарном знании, представляющем науку об утверждающемся человеке, рассматриваемые описания не могут быть выдворены из познавательных контекстов. Иначе гуманитаристика утратит гуманитарность. Понимание необходимости присутствия в гуманитарных науках антропологических описаний влечет модель двусоставности их строения. В одном секторе обосабливается слой типизации — универсальных структур, получаемых применением

идентификации, абстракций отождествления (чередуемость, реставрируемость, воспроизводимость социальных,

антропологических признаков, подводящихся под типы). В другом секторе концентрируется слой индивидуализаций — универсальных структур, передающих «подробности» агентов действий в специфических обстоятельствах.

«Чистая» социология в характерном веберовско-сорокинском толковании замыкается на рефлексию «факторов» — поисково значимых параметров, обезличенно, жестко каузально воздействующих на элементы творимой истории. Чистая социология, следовательно, есть идеализированная доктрина социальной жизни и ее составляющих in vitro. Гуманитаризированная социология есть субъектсодержащая доктрина в множестве антропологических описаний применительно к случаям in vivo. Чистая социология номотетична, механистична, гносеологически изоморфна естествознанию. Социолог,

изучающий, скажем, миграцию населения, волен абстрагироваться от гуманитарных пластов, контуров. Он может поэтому изучать не человека, а квиток, не персональную мировую линию, а маршрут. Человек как человек со своим специфическим поведением личности ему не нужен. (Аналогично поведение выбросившегося из окна самоубийцы — не гуманитарно, описывается физическим законом

падения.)

506

С человеконесущей, индивидоцентричной социологией дело обстоит сложнее. Апелляции к типам — схемам, интегральным системам, трансцендентностям, институтам, тотальностям, любым абстрактным конструкциям, где сопоставляются исследуемые объекты, не проходят. Здесь интересен не полномочный элемент множества, по которому можно судить о множестве, а индивид. Нюанс, однако, в том, что ресурсами теоретического освоения индивида наука (знание) не располагает. Выход из тупика, который не находит и понимающая и феноменологическая социология (необщезначимые релятивистские методы прямого постижения, усмотрения «конечных реальностей»), поставляет, на наш взгляд, использование весьма плодотворной модели странных (стохастических) аттракторов.

В отличие от партии, разыгранной неокантианством, в нашем случае ценности имеют не трансцендентную, а целеориентирующую природу. Напомним, что нерв состыковки фундаментальности (теоретичности) с гуманитарностью заключается во введении базовой рациональности человека: в том случае, если человек поступает произвольно (нерационально), теоретической антропологии не построить. Понимая это, неокантианцы добиваются теоретичности за счет акцептации надмирности, обезличенности ценностей (элиминация индивида как субъекта аксиологического сознания). Осознавая амбивалентность подобной линии, Вебер тем не менее говорит о «целерациональном действии» как таковом. Атомарными единицами подхода Сорокина служат также обезличенные концепты макросоциологии, поддающиеся физикалистской и бихевиористской интерпретации. Во всех случаях, что очевидно, не удается избежать механизации, сродни которой географизация (от Страбона до Монтескье и Леруа- Гурана) и геокосмизации (от Гумбольдта до Ратцеля, Реклю, Леруа, Гумилева) человеческой деятельности. Достижение теоретизма осуществляется неоправданно высокой ценой — за счет натурализации, объективизации человека.

Позитивистской деперсонификации, социологии пора положить явный и однозначный предел, чему способствует проект антропосоциологии.

507

Рефлективная система. Идеалы, нормы, эталоны, регулятивы, каноны, императивы — дисциплинируют исследования в науке. Нормосообразность означает правовую упорядоченность интеллектуальных инициатив, выполняет охранительную функцию защиты интересов, прерогатив научного сообщества в целом. Кристаллизация этоса, семантических и процедурных кодексов — этих рычагов коррекции и контроля исканий — соответствует определенному способу мысли, находящему выражение в исторических и дисциплинарных формах логики, методологии, философии. (Логико-методологическая, философская рефлексия складывается как целенаправленная фиксация и обоснование общезначимости, общеобязательности неких познавательно ценных правил, выступая тем самым критико-аксиологической энтелехией интеллекта, судом разума, привносящего на почву

мыследеятельности правовые отношения.)

Рефлективные механизмы — специальный отсек науки, концентрирующийся не на предметном мире, а знании с целью квалифицирования его под углом зрения воплощения «достоверности», «доказательности», «оптимальности». По сути рефлексия занята проблематизацией и конституированием образцов и шире — образов науки, проявляющихся в конкретных эпохах в качестве укорененных в культуры эшелонированных динамических формаций со специфическим складом теоретизирования, рационального познания, понимания, смыслообразования. Развитие чувства стандарта постановок проблем, приемов их анализа, разрешения, трактовок, толкований «теории», «проверки»,

«обоснования» необходимо науке для выработки масштаба самооценки, без которого она не имеет целевых опор саморазвития. В научный дискурс, таким образом, вплетены механизмы регулирования, регламентирования, реагирования, вводящие сетку гносеологических предпочтений и удостоверяющие ценность, достоинство единиц знания.

Совокупность атрибутивных науке норм подразделим на нормы знания и исследования (метод науки), что со-

508

ответствует двум типам научной рациональности — рациональности результата (нормативное описание наличного познавательного массива) и рациональности процесса (эффективность, оптимальность, целесообразность деятельности, ориентированной на получение нового знания). В одном случае аккумулируются правила для знания, взятого в статике — познавательный мир должного с точностью до возможностей состоявшегося опыта. В другом случае сосредоточиваются правила для производства знания — мир знания в динамике, исследовательская практика науки (сущее), не скованная некогда утвержденными, а потому априорно-узкими стандартами.

Т. к. нормы науки вводятся индуктивно через обобщение сбывшегося опыта, каноны знания закрепляют понятия о содержательно плодотворном прошлом. Поскольку же последнее не исчерпывает науки, актуальные исследования методологически не управляются требованиями прежних норм; расширяя горизонты знания, объективно они трансформируют имеющиеся нормативные пространства; за счет поиска, следовательно, идет эволюция регулятивов и норм. Каноны упорядоченного социального знания распадаются на три множества.

Первое — группа универсальных предписаний, отделяющих науку от ненауки. Это как бы предельный ценностный базис, конституирующий понятие унитарной науки безотносительно к ее дифференцированности по предметно-методическим,

профессиональным формам. Здесь обнаруживаются такие нормативы, как формальная непротиворечивость, причинно­следственная связность, потенциальная опытная проверяемость, воспроизводимость, интерсубъективность. Характеризуя поле действия данных критериев, правомерно говорить о мире науки как миро-отношении, о том, что, выходя за пределы отдельных периодов и эпох, охватывает и пронизывает весь исторический

процесс развитии и функционирования науки в целом, что объединяет науку в некую замкнутую, не проницаемую для ненауки общность. Указанные требования необходимы: упразднение какого- то из них грозит распа-

509

дом науки как надстроечной сферы, способа освоения действительности. В науке, к примеру, нет места рационально (логически, практически) не обоснованному, в противном случае имеется выход за ее пределы и границы. Таким образом, обсуждаемые критерии интегрируют те ненарушаемые схемы, архетипы, принципы интеллекта, которые в своей позитивности обусловливают тождественность, целостность науки как стабильного, в себе организованного феномена. Они делают науку единой, синхронически действующей системой, охватывающей хотя и автономные, но структурно подобные, гносеологически изоморфные знания.

Второе множество — группа исторически преходящих нормативов, которые определяют модельно-аналоговый, объяснительный, интерпретативный, смыслообразовательный процесс, делают ход вещей, порядок природы «интеллигибельным», задают рациональные образцы связей, в терминах которых можно осмысленно судить о течении событий. Сюда относятся такие нормативы, как требования к онтологическим, гносеологическим допущениям, картинам мира, которые ориентированы на принятые в культурах исследовательские программы, идеалы знания. В отличие от вышерассмотренных критериев данные критерии фиксируют лишь культуро-стилистическую размерность мышления ученых, имеют принципиальное значение для квалификации знания в его конкретно-исторической проекции.

Третье множество — группа дисциплинарных требований, предъявляемых к профессионально расчлененным, обособленным отраслям. (Обособленность систем науки — от характерных ограничений, навеваемых нормами: математика исключает качество, интенсивность; эмпирические науки — внеопытные, спекулятивные сущности; традиционная наука в целом исключает ценности и т. д.) Здесь выделяются требования, специфичные для логико-математических, естественных, общественных наук, отдельных родов и модификаций знания, конкретных теорий, гипотез, допущений, актов познания и их комплексов. В противо-

510

положность рассмотренным группам критериев данные нормы гораздо более узки. Они представляют инструмент аттестации конкретных видов знания и деятельности, отображают не типические, а частные параметры науки.

Каноны исследования стимулируют прогрессивные сдвиги, выражают приемы, способы производства знания.

Мобильная первопроходческая деятельность, ответственная за инновации, управляется весьма нежесткими побудительными установками на нетривиальность, новаторство. Если

рациональность знания учреждается «истинностью» (ответственна за накопления в науке объективно достоверных результатов), «критицизмом», «логической, опытной обоснованностью»

(ответственны за накопление в науке нетривиальных, максимально

апробированных результатов), то рациональность исследования утверждается определяющим науку с точки зрения ее внутренних целей «прогрессизмом».

Выше подчеркивалось, что инновационная деятельность, не вписывающаяся в эпистемологические стандарты, с позиций имеющегося знания и связанных с ним норм не может квалифицироваться как рациональная. Для недопущения дисквалификации и дискредитации разработок последние расцениваются с существенно иных логико-методологических позиций. Представление о них задается понятием целерациональности: в отличие от знания, где рациональность сводится к соответствию нормам, в исследовании рациональность означает соответствие эвристичным целям.

Генетически цель предшествует результату, исследование — знанию. Разработчик, обновляющий познавательный фонд, производит открытие. Знание «контекста открытия» гносеологически не дифференцировано, наряду со справедливым, гениальным содержит не идущие к делу атавизмы персонального, исторического, социального. После рефлективной логико­концептуальной обработки знания, на стадии «контекста оправдания», выявления вполне адекватного, непреходящего задним числом устанавливается рациональность предпринятых действий. Про-

511

грессивное расширение знания обоюдоостро: влияя на предшествующее знание, оно влияет на принятую ценностную шкалу. В итоге в предметном и нормативном создании происходят сдвиги. Прежние способы исследования ревизуются, обнаружившие эффективность приемы возводятся в нормы.

4.2.5