Содержание науки

В истоках противопоставления естественных и гуманитарных наук — страссбургская речь Виндельбанда, выделившего из единого целого науки природо- и культурознание и утвердившего их внутреннюю несовместимость.

470

Усиленная многочисленными адептами баденца оппозиция естествознания — обществознания приобрела вид гносеологической дихотомии, основанной на гипертрофии

формального характера автономных целей этих отсеков познания. Согласно такому углу зрения номотетическое естествознание преимущественно исследует законы, занято поиском объяснений, прибегает к абстрагированию, типологизирует реальность через связку «всегда-везде», выявляет тенденции, исходит из инвариантов (отношений тождества), нацелено на генерализацию, тогда как идиографическое социальное знание но сути своей фактофиксирующе, описательно, упорядочивает действительность посредством схемы «однажды — некогда», довольствуется наглядностью, погрязает в однократности, фундируется становлением, ориентировано на индивидуализацию.

Налицо взаимоисключающие ряды наук, сталкиваемые буквально по всем эпистемологически значимым показателям: один тип знания законосообразен, оперирует систематичными логико­понятийными универсалиями, другой тип знания событиен, погружен в стихию беспорядочных не подводимых под общее уникальностей. В качестве тематизации принципиального вопроса правомерности подобного обособления и противопоставления двух сегментов науки в теории познания прорабатывались следующие достойные упоминания концептуальные линии.

Первая линия — гносеологический романтизм,

дискредитирующий «точную» науку и на этой базе посредством мечтательно-приподнятого возвеличения гуманитаристики

возвышающий ее над ней (идея наднаучности обществознания). От Шопенгауэра к Бергсону, Шелеру и далее Ясперсу крепнет, упрочивается специфическое понятие недискурсивности гуманитарного знания, индуцируемого «полнотой переживания жизни».

471

состояния в своей целостности и обнаружение таковой в переживаниях». ¹⁷⁶

Будучи принят как экзистенциальная духовно-практическая платформа интригующий своей недосказанностью тезис «жизнь постигает жизнь» логически некритикуем; развернутый же в гносеологическую плоскость он поддается явной и ясной критике. Во-первых, мир истории и мир природы — в силу биосоциальности человека, антропогенетичности биосферы, по ходу Социогенеза трансформирующейся в ноосферу, — не два несостыкуемых мира; непременную их синхронизацию осуществляет высокоадаптивный механизм цивилизации, перерабатывающий вещество природы в вещество истории и обратно (становление антропо-техно-социо- натурного комплекса как многомерной и динамичной среды нетрадиционного типа). Во-вторых, внутренний (изучаемый гуманитаристикой) и внешний (анализируемый натуралистикой) опыты человека не противополагаемы: с одной стороны, потенциал интроспекции, вживания, вчувствования, сопереживания, духовного прорыва к реальности свойствен человеку вообще, и нет никаких резонов смещать приоритеты его (потенциала) использования в сторону лишь с головой ушедшего в гуманитаристику человека; с другой стороны, гиперболизация герменевтических ресурсов,

наделение их какой-то исключительностью в освоении сущностной плоти materia humana само по себе безосновательно: ниоткуда не вытекает, что герменевтика и только она располагает монополией достижения истины.

Вторая линия — эпистемологический редукционизм. Не вникая в конкретные варианты редукционистской реконструкции гуманитаристики (от физикализма до физиологизма, от энергетизма до бихевиоризма) и квалифицируя эту программу суммарно и по существу, ограничимся определением ее как явления, не выдержившего эвристических нагрузок; возводя в новое откровение старую (ро-

¹⁷⁶Dilthey W.

472

мантизм наизнанку) ложь, эпистемологический редукционизм не породил ничего, кроме пустой фразы.

Третья, альтернативная обозначенным выше линия — гносеологический унитаризм, акцентирующий родовую единообразность науки. Общеизвестен феномен использования исследовательского инструментария одних систем знания в пределах иных — молекулярная биология, квантовая химия, структурная лингвистика и т. д. Как это возможно и чем обеспечено? Предпосылкой внутренней прозрачности науки, обусловливающей ее структурную диффузность, выступает единство науки, под которым понимается сущностная гомогенность познавательных актов, процедур, принципов генерации, трансляции и демонстрации единиц знания, отвечающих общим критериям научности. К числу последних относятся правила, задающие общую основу разных наук. Таковы приемы, способы рационально­дискурсивного логически и практически обоснованного освоения и удостоверения истины (формально-логическая непротиворечивость, каузальность, критикуемость, общезначимость, опытная

адаптированность и др.).

Принципиально разделяя установки и ориентации третьего подхода и отметая домыслы и предрассудки о наднаучности или паранаучности гуманитарного знания, оценим реальные проблемы единства и различия наук о природе и наук о культуре в их наблюдаемом действии и развитии.

Антиномия естественное-гуманитарное знание не индуцируется антиномией наука-ненаука. Противопоставление науки иным пластам разветвленного духовного производства оправдано в фиксированных пределах проблемы демаркации — разведения совокупной науки и ненауки. Однако оно утрачивает смысл как в более широких рамках рассмотрения науки в качестве элемента культуры, так и в более узких границах трактовки науки в качестве автономного типа знания. В последнем — интересующем нас случае — натуралистика и гуманитаристика не антиподы, а подвижно взаимодействующие части самодостаточного и самотождественного целого. Логичным ре-

473

зюме из сказанного будет соображение, что идея диморфии естественных и гуманитарных наук не может быть фундирована гносеологическими аргументами: конформные по базовым теоретико-познавательным параметрам естествознание и

Ильин

обществознание — ветви науки; в лимитах своего академического амплуа естественник и гуманитарий едят одно блюдо, хотя с разных концов и разными ложками.

Несмотря ни на что гносеологические сепаратисты настаивают.

Виндельбанд: «...все, имеющее значение для человека, относится к единичному и однократному».¹⁷⁷

Дильтей: «человечество, постигнутое в восприятии и (разумном) познании было бы для нас физическим фактом и, как таковое, было бы доступно только естественнонаучному познанию. Как предмет наук о духе оно существует лишь постольку, поскольку человеческие состояния переживаются и поскольку оно находит выражение в жизненных откровениях, а эти выражения понимаются».¹⁷⁸Зиммель: «индивидуум должен познаваться только посредством некоторого рода интеллектуальной интуиции, поскольку это означает постижение целого посредством целостной функции».¹⁷⁹

Бергсон: «как и обиходное познание, наука удерживает из вещей только одну сторону, повторение», «интеллект характеризуется естественным непониманием жизни»; «абсолютное может быть дано только в интуиции, тогда как все остальное открывается в 180 анализе».

Шпенглер: «причинность есть нечто рассудочное,

законосообразное, выражаемое словами, форма внешнего

¹⁷⁷ Windelband W. Geschicht und Naturwissenschaft. Strassburg, 1900. S. 22.

¹⁷⁸ Op. cit. S. 86.

¹⁷⁹ Simmel G. Lebensanschauung und Chauung. 2 Aufl. Munchen und Zeipzig, 1922. S. 196.

¹⁸⁰ Бергсон А. Введение в метафизику. Собр. соч. Т. 5. СПб., 1914. С. 13.

474

интеллектуального опыта. Судьба есть слово для неподдающейся описанию внутренней достоверности. Можно сообщить сущность причинности физической системой или системой теории познания, числами, анализом понятий. Идею судьбы может сообщить только художник портретом, трагедией, музыкой... Настоящая история имеет судьбу, но никаких законов».¹⁸¹

Следствием ложной гносеологической стратегии подрыва компетенций науки, исходя из того, что она, переводя необозримую континуальную калейдоскопическую реальность из модуса vivo в конструктивно-линейный, дискретный модус vitro, опускается до калькуляции, фабрикации реальности, стала установка на противопоставление интуитивного — дискурсивному,

художественных форм — понятийным.

Прежде всего необходимо положительное разъяснение того, что представляет собой замещающая разум интуиция. Какой бы то ни было программы на сей счет, вопреки ожиданиям, не развертывается. Далее. Что человек — не колония клеток, не

биомасса, в общем ясно. Но откуда берется, будто адекватное средство познания человека — не вмещаемая в понятия беллетристика. Соответствующие утверждения внедряются в аналитический контекст как декларации. Наконец, требует рефлексии центральное и крайне темное место о всеобъемлющем схватывании реальности. Не драматизируя, уместно признать: задача всеохватного ментального воссоздания реальности из разряда фиктивных: на духе изначально лежит проклятье избирательности, дробности. По этому вектору решительно у искусства нет никаких преимуществ перед наукой. Как и формы знания, художественные формы условны, схематичны, отрывочны, возникают в распредмечивании, т. е.

¹⁸¹Шпенглер О. Закат Европы. Т. 1. М., Пг., 1923. С. 121-122.

475

селекции, монтаже, а, следовательно, «искажении» реальности. Такого рода искажение, однако, в точном значении слова предзаложено: оно — от самого инструмента прерыва непрерывного в образно-представленческой — частичной — деятельности. Отмеченное позволяет критически отнестись к допускаемому наукоразоблачительству — перед лицом неотвратимости не стоит бить себя в грудь сосновыми шишками.

Из сказанного очевидно, что гносеолога не могут удовлетворять ни эпистемологический сепаратизм, ни апология вненаучных форм отображения действительности. Тем не менее, орфографическое подразделение наук — факт, за которым стоит систематика, ассоциирующая типы знания по родственным теоретико­познавательным признакам. И если беспочвенно безверие относительно совместимости естество- и обществознания, то столь же беспочвенно и легковерие, порывающее границы между дисциплинами и допускающее аналогичность и даже гомологичность естественных и гуманитарных наук.

Различная степень зрелости естественных и общественных наук, дистанция в их концептуальном и методологическом оснащении представляют питательную среду для реставрации взглядов о несостыкуемости их творческой процедуры. Чтобы придать всесторонность выяснению резонов этих взглядов, рассмотрим конкретные обслуживающие их доводы.

Довод первый. Естествознание теоретично, берет явления в идеально-логическом измерении; в пику этому обществознание фактуально, не возвышается над качественной конкретикой.

Подобная точка зрения — расхожий промах рассуждений, обусловленных не столько утрированием неких черт наук, сколько непониманием природы науки. На стадии развитого знания, оперирующего концепционными фор-

476

мами, фигурируют утверждения, которые проецируются не на визуальное, а на идеализированное пространство, являющееся средоточием не «фактов жизни», а их ментальных прообразов — коррелятов. С изложенной позиции не вызывающий подозрений

закон инерции и «сомнительный» закон капитала — не альтернативные, а гносеологически изоморфные формулировки, т. к. получены не вследствие прямой регистрации непосредственного обстояния дел, но посредством изощренного интеллектуального комбинирования абстрактных объектов в трансэмпирической модельно-аналоговой реальности (анализ «фиктивных» точечных масс, наднациональных формационно «чистых» социумов).

Сродни положениям естествознания утверждения обществознания соотносятся с ситуациями искусственными, воображаемо-предполагаемыми. Подобно коллеге-естественнику обществовед не высказывается о чувственно воспринимаемой вещности (формацию так же невозможно наблюдать, как и инерцию): в фокусе его оценок — представляющие потенцию субъективного выбора диспозиции. Он и исследует диспозиции, строя сценарии, что может произойти на уровне мега- (цивилизация), макро-(общество) и микро- (личность) тенденций при воплощении соответствующих обстоятельств.

Довод второй. В отличие от естествознания в обществознании даже на высших теоретических этажах используется аппарат естественного языка.

Наблюдение проницательное, но не являющееся плацдармом для радикальных выводов.

Естественный язык есть предельная граница любой науки. В наиболее широкой редакции это означает, что посредством словесной артикуляции человек реализует свою способность познавать. Для познания в полной мере справедлив тезис universalia ante rem — поиск слова влечет нахождение вещи, ибо мы различаем то, что знаем, но мы знаем то, что вербализуем (категоризуем). Нюанс в том, однако, что наличие специализированной терминологии (что и разобщает, как мнится, естествен-

477

ные и общественные науки) характеризует весьма стандартный ареал устоявшейся науки (знание в модусе твердого ядра): вследствие развитых процессов кодификации, метризации, операционализации, логификации, квантификации и т. д. именно тут создаются предпосылки особой лексики с фиксированной семантикой. Что же касается науки переднего края (знание в модусе активного поиска), то, по определению, строгой лексики здесь нет и быть не может. Стимулирующее искания расширение запаса языка на этой фазе идет за счет паранимии — заимствования слов из обыденного словоупотребления. Так даже в самую точную теорию входят метафоры — многоразличные «вихри» (Декарт), «демоны» (Максвелл), «кирпичи» (Гильберт) и т. п. Вообще ни одна достаточно глубокая (не покрывающаяся бумажно-карандашными операциями) интеллектуальная процедура не в состоянии избежать пользования всякого рода иносказаниями. В особенности это касается объемных содержательных толкований нетривиальных концептов, сопоставимых с такими, как, скажем, «жизнь», «время»; «тяготение», «сила» и т. д.

Резюмируя и возвращаясь к аргументу, правильно подытожить: привлечение естественной лексики — общее и вполне ординарное место познания; оно связано с внутренней расслоенностью науки и

соответственно с разными режимами деятельности ученого в науке твердого ядра и переднего края; разумеется, обогащение словаря науки обиходной фразеологией чревато издержками (утрата точности, строгости, однозначности, определенности), однако раздвигающий горизонты наличного знания ищущий профессионал лишен возможности выбора; естественный язык в отношении языка науки играет роль запасника-резервуара предельной выразительной емкости; он оказывается средством номинации нетрадиционных категориальных пластов и планов.

Довод третий. У естествознания и обществознания разные онтологии: первое осваивает объективно сущий мир «сам по себе», второе понятийно-логически восстанавли-

478

вает мир несамотождественный, историчный, непрерывно творимый.

Как следует из утверждения, эпистемологическим водоразделом служит отношение существования объекта к субъективной деятельности: в одном случае деятельность под видом

несамотождественности, историзма включается, в другом не включается в теорию. Штурм проблемы, коей нельзя отказать в серьезности, начнем с различения двух вопросов: а) статуса объектов естественных и гуманитарных наук и б) перспектив концептуализации субъективного фактора.

Разведение объектов двух типов наук по признаку внутренней историчности, несамотождественности, на наш взгляд, надумано. Набившие оскомину акцентуации нестабильности, изменчивости и т. п. гуманитарных структур своим естественным завершением имеют общегносеологическую критику точного знания, негативное отношение к математизации, причинному объяснению, аналитическому рассечению явлений, якобы деформирующим первозданную бытийную целостность. Что стоит за такой критикой? Главным образом недопонимание, что теория (в том числе гуманитарная) не воспроизводит полностью действительного положения дел, что она является упрощенной схематизацией, в чем и заключается ее эвристичность. В то же время, не покидая почвы фактов, неправильно полагать, будто историко-эволюционные представления внутренне чужды естествознанию. Со знанием дела можно говорить только о том, что эти представления чужды классическому естествознанию. С упрочением же постклассических подходов (послефридмановская космология, синергетика, химия катализов, кинетические теории иерархических природных процессов и т. д.), сосредоточивающихся на анализе поведения нелинейных, нестационарных, самоиндуцируемых, когерентных, кооперативных явлений, в естествознание проникает и закрепляется в полном смысле слова процессуальная, организмическая парадигма, центрирующая эффекты самоорганизации,

конструктивной роли времени, динамической нестабильности систем и т. п. Соот-

479

ветственно очерчивается и обслуживающий эту картину новаторский концептуальный блок, составленный

неустойчивостью, неравновесностью, неаддитивностью,

избирательностью, необратимостью, композиционностью,

целеориентированностью и т. п. Поскольку взятая как целое с основания до вершины постклассическая наука буквально пронизана пафосом «становления», нужно очень хотеть, чтобы не замечать восприимчивости естествознания к историко­эволюционным принципам и идеям.

Следующий капитальный вопрос — тактика концептуализации человеческой деятельности, пути включения субъекта в теорию.

Оперируя типажами, теория выдворяет из рассмотрения неповторимую, уникальную личность. В той же экономике не предпринимается изучение конкретных капиталистов. Их персоналъность гасится логикой процесса возрастания стоимости, который, будучи субъективной целью, через растущее присвоение абстрактного богатства, выступающего единственным движущим мотивом капиталистических действий, подпадает под идентификацию и вырождается в «капитал». Потому капитал есть полномочный объективно-логический заместитель и представитель капиталиста. Аналогично метаморфозе работодателя

партикулярный работополучатель превращается в «товар». Проводя параллели, по сути, те же вариации внедрения субъекта в теорию (под видом «наблюдателя», «экспериментатора») можно отслеживать в релятивистской и квантовой физике.

Теоретизация субъекта в гуманитаристике и натуралистке, следовательно, идет сходно по накатанной колее весьма жесткой, выхолащивающей личностное абстракции отождествления. Иных способов введения субъекта в теорию не дано. Сказанное важно, но тем не менее не исчерпывает сути дела. Дополнительная деликатность заключается в том, что теоретик сталкивается с пассажем, требующим учета жизнедействий не

стандартизированного, а произвольно проявляющегося субъекта. Взять ситуацию «Иван Грозный убивает сына». Событие стихийное, катастрофическое, об-

480

щими причинами не детерминированное. Именно из таких флуктуаций соткана поливариантная ткань истории. Однопорядковые проблемы самостийного личностного начала поставляет ультраинтуицизм, вводящий не универсального, а уникального субъекта счета. Деяния самодура-самодержца трансформируют развертывание истории, деяния вычислителя- оригинала трансформируют развертывание математики. Перед нами штатные примеры «некорректных» задач, не поддающихся регуляризации.

Общее квалифицирующее суждение о возможностях концептуализации подобных пикантных мест состоит в следующем. Поскольку бывают теории типажей и не бывает теорий индивидов, индивид может быть включен в теорию лишь в результате соответствующего изъятия из теории. Практически сие означает привлечение нетеоретических хроникально-биографических аргументов в виде антропологических, психоаналитических повествований с «пуантой». Последние в избытке обнаруживаются в гуманитарных курсах, однако при желании ими можно наводнить и математику.

Достаточно задаться рефлексией: почему Фарадей не признавал

атомизма; почему Лоренц отвергал теорию относительности, почему для субъекта Xбудет такой ряд натуральных чисел, а для субъекта Y —иной и т. д.

В завершение разбора выведем правило обратной зависимости теоретического и личностного в знании: чем значительнее удельный вес первого, тем незначительнее удельный вес второго. Преимущественно субъектный тип рефлексии гуманитарных наук, оставляющий простор для индивидуализирующих контекстов со ссылками на флуктуирующее поведение конкретных лиц, снижает порог их теоретичности. Напротив, преимущественно объектный тип рефлексии естественных наук, фактически исключающий описание индивидов, существенно подымает их планку теоретичности. На фоне изложенного призывы обретения естествознанием «истинного состояния», при котором оно включит «всестороннего человека в цельное представление о мире» (Тейяр де Шарден), кажутся избыточными: нельзя

481

требовать от науки обращаться к решению либо уже решенных, либо вовсе неразрешимых задач.

Довод четвертый. Естествознание изучает «стихийные», «слепые», «бессознательные», обществознание же — «рационально­устроенные» силы. У хитроумной конструкции нерациональности природы и рациональности общества отсутствует мелочь — точка опоры; за длинными речами по данному поводу, как правило, просматривается слишком короткий смысл.

Первое, на что стоит обратить внимание в этой связи, — антропный принцип, устанавливающий корреляцию между эволюцией Вселенной и эволюцией жизни и разума на Земле. Самый факт существования человека, накладывая сильнейшие ограничения на величины фундаментальных физических констант, на обстановку во Вселенной, детерминирует ее этапы и свойства, per imposible демонстрирует целесообразность ее внутреннего устройства. Разумеется, тезис «cogito ergo mundis talis est» не может получить надлежащего оправдания в рамках наличной науки — для этого требуется разработка только складывающейся глобальной эволюционистики, однако соответствующие результаты, которые уже на сегодня получены, столь грандиозны, что не оставляют места сомнениям относительно целесообразности,

«мотивированности» организации известной нам природной метасистемы.

Не менее серьезно и второе встречное полемическое соображение. Обществознание, действительно, в подспудье принимает презумпцию рациональности человека: раз возникнув, в противоположность homo ferus, homo sapiens не утрачивает рационально-гуманистическую сущность. Обеспечивая

определенный простор действиям социального теоретика, презумпция рациональности тем не менее достаточно сильная идеализация: многочисленность неосмысленных и бессмысленных эксцессов нашей жизни, почти уже превративших ее в театр абсурда, позволяет усомниться в ее (презумпции) адекватности.

Сказанное избавляет от пустопорожней риторики о якобы нерациональности природной и рациональности общественной

среды.

482

Некогда К. Леонтьев, писатель, публицист, литературный критик, применительно к национально-государственному устроительству России выдвинул остроумную формулу: единство через дифференциацию или дифференциация в единстве. Сообщим этой глубокой политической мысли гносеологическую интерпретацию. Единство естество- и обществознания обусловливает познавательный этос, или блок ценностных факторов, обеспечивающий способ формирования и удостоверения истины с опорой на идеалы рациональной обоснованности. Откуда вытекает, что естественные и общественные науки расходятся в материале, а не в средствах, в началах, а не в образе действия. Этот, несомненно, принципиальный тезис требует, однако, некоторых пояснений. Наличие сущностного подобия в исходных умственных интенциях, позволяющих объединить два типа наук в мир науки, не исключает оперативного различения познавательных систем в рамках дисциплинарного строения знания. Учитывая, что последнее характеризуется взаимосвязью способа отображения и доказательства, фиксация особенностей подобной взаимосвязи в разных случаях позволяет специфицировать секторы науки. Отправляясь от сказанного, будет справедливо утверждать — различия естественных и гуманитарных наук кроются в природе теоретичности.

Теоретичность естествознания конституируется его номологичностью — выявлением существенно-необходимых связей в математизированных рассмотрениях при формально­аксиоматическом задании причинно-следственных цепей и их гипотетико-дедуктивном отслеживании. Теоретичность

гуманитарного знания конституируется его генетичностью — выявлением существенно-необходимых связей в историко- диспозициональных рассмотрениях при содержательно­диахроническом задании причинно-следственных цепей и их мотивационно-смысловом отслеживании. В первом случае интеллектуальные акты предусматривают типизацию реальности с радикальным устранением ситуативности, эпизодов «здесь-теперь» — очевидная неудовлетворенность специалистов вхождением в кос-

483

мологию сингулярности. Во втором случае типизация (без нее мысль утрачивает теоретичность) уравновешивается

индивидуализацией, предполагающей прямую апелляцию к деиксису — экзистенциальному субъекту в «здесь-теперь» — очевидная неудовлетворенность специалистов деперсонализацией истории, допускаемой историческим материализмом. Благодаря этому теоретические контексты естествознания свободны от сфер полаганий субъекта, — неразрешимые трудности

ультраинтуиционизма, операционализма, остающихся не рабочими поисковыми программами, а изощренными эпистемологическими метаконструкциями. Гуманитарные же науки, будучи науками о духе, культуре, человеке, пускай в ущерб теории, но не уродуя человечности, не могут не вводить личностные модальности. Прокламируемая некоторыми (Маркс, Тейяр) перспектива

включения «человека» в естествознание грозит его развалом по

концептуальному вектору — впадение в вульгарный субъективизм; диаметрально противоположные, но глубоко родственные обозначенным директивы реорганизации обществознания но образу и подобию естественных наук (Гроций, Вольф, Спиноза, Вольней, Тюрго, Леммер, Ламеттри и др.)¹⁸²грозят развалом обществознания по теоретико-методологическому вектору — впадение в вульгарный объективизм. Естествознание не имеет шансов

182

Для конкретизации мысли сошлемся на проекты Адамса — основанная на втором начале термодинамики и правиле фаз Гиббса динамическая теория истории (Adams H. A. Dynamic theory of history. The Education of H. Adams // Autobiography, 1927; Гиддингса — своеобразная космизация и физикализация социологии (см. Гиддингс Ф. Основания социологии. М., 1988); Н. Рашевского и Ш. Николя— биологизация социологии и социальной философии (Rashevsky N. Outline of Mathematical Approach to History // Bull. Math. Biophysics. 1953. Vol. 10. № 2; Nicole Ch. La Nature, conception of morale biologiques. P., 1934); Мида — физиология социума (Mead G. H. Mind, Self and society. Chicago, 1934); Дарлингтона — подверстывание истории под генетику (Darlington С. The facts of Life. L., 1953); неофрейдизма— сексуаализация общества (Brown N. Life against Death. Psychoanalytic meaning of history. N. Y., 1963).

484

справиться с анизотропией личностного в случае его антропоморфизации; обществознание имеет все шансы быть низведенным до бытописи в случае его натурализации.

Так как и одно, и другое не utile dulci miscere, руководствуясь идеями дополнительности, необходимо признать паритет наук, отбросив расхожее и небезобидное заблуждение, будто «вся наука делится на физику и собирание марок».

Наше итоговое квалифицирующее суждение таково. Попытка рассмотреть науку как специфическую область духовного производства, единую надстроечную сферу, подчиняющуюся своим законам и удовлетворяющую особым критериям точности, сталкивается с критической системой доводов ее горизонтальной неоднородности. Под последней понимается гносеологическая многообразность, предметная, семантическая разрозненность, обособленность отсеков знания, доводимая в случае сравнения естество- и обществознания до их противопоставления. В связи с этим спрашивается: что позволяет объединять различные системы знания в совокупную науку? Или в более общей форме — что выступает основой гносеологической общности науки как таковой?

Внутреннее единство науки устанавливается понятием рациональности, представляющим форму аттестации научной деятельности и знания и употребляемым для обозначения эталонов исследований в науке как особой сфере интеллектуального производства.

4.2.4