Заключение ФИЛОСОФСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ И ГЛОБАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Многие современные философы указывают на опасность, подстере­гающую демократические общества — размягчение телесной, природ­ной субстанции культуры, отрыв от корней, утрата не только почвы, но и тела.

Большие опасения вызывает глобализация, которая состоит не столько в осмыслении экологических последствий промышленного развития, сколько в тенденции отдельных подсистем общества занять универсаль­ную позицию. Это по-настоящему тревожно. Все знают об опасности подчинения экономики политике. Но только после Перестройки начали понимать опасность подчинения экономики и политики морали. Нару­шение сложившегося в мире баланса сил по моральным соображениям привело к падению уровня жизни, к всплескам национализма и этничес­ким конфликтам, росту терроризма и иных форм зла. Хуже того, «права человека» и «экологическая этика» стали своеобразными дубинками для наказания государств, отстающих в развитии демократии и современ­ного производства.

К не менее разрушительным последствиям приводит глобализация экономики. Традиционно она имела национальный характер и ее разви­тие связывалось с природными ресурсами, трудолюбием, бережливос­тью и культурой народов. Сегодня транснациональные кампании и ми­ровые финансовые рынки разрушили связь денег с трудом и ресурсами национальных государств. Курсы валют уже не определяются трудолю­бием и бережливостью народа. Точно так же глобализация информаци­онных потоков — образование крупных межгосударственных издательств и транснациональных масс-медиа — стирает национальные особеннос­ти, обеспечивает свободу прессы от государства и вместе с тем создает новые формы цензуры, закабаляющие людей липко и незаметно.

Почему же сегодня интеллектуалы на Западе подвергают критике демократию и рынок, которые они защищали как опору личной свобо­ды? Вероятно, рынок — революционное по отношению к храму и дру­гим моральным пространствам начало — становится по-особенному

консервативным. По-особенному — это значит стимулирует кипучую деятельность, ускоряет обращение товаров и денег, но утрачивает связь с тем, ради чего все, собственно, должно двигаться. Рынок стимулирует движение ради движения. Рыночная экономика порождает мобильного индивида, который осваивает весь мир в поисках выгодных сделок. Он приводит в движение товары, деньги и идеи. Но сегодня такое движение похоже на то, как мотор начинает работать вразнос: выключено зажига­ние и прервана связь с трансмиссией, однако топливо сгорает в резуль­тате перегрева стенок цилиндров. Так и рынок начинает работать сам на себя и буквально все оценивать скоростью циркуляции. Он уже не регу­лируется даже законом стоимости, и мало кто понимает причины скач­ков индекса Доу Джонса, потому что никто не знает, сколько стоит дол­лар на «самом деле». Товары продаются по принципу «дороже, чем дорого», а деньги, утратившие связь с материальным обеспечением, ста­новятся чисто спекулятивным знаком, символическим капиталом. Вспо­минается описание А. Толстым процесса спекуляции во время первой мировой войны: торговец достает мешок сахара и перепродает его дру­гому, тот третьему и т. д. Итак, в наличии всего один мешок сахара, и он не увеличивается (тем более что перепродается накладная), но деньги растут как снежный ком.

Все превращается в знаки, даже то, что раньше приносило непос­редственное удовольствие. Удовольствия как чисто человеческой непос­редственной радости не стало совсем. Оно само стало знаком. На место материальности вещей и идеальности ценностей пришла новая семи­отика мира. Промышленность и рынок, искусство и наука — буквально все сферы производства нынче создают исключительно символические ценности, а точнее, знаки. Поначалу это казалось важным, ибо в един­стве материального и символического открывалась интересная возмож­ность.

Однако затраты на производство символического капитала, к тому же все более спекулятивного, оторванного от реального назначения ве­щей, стали явно превышать труд, направленный на действительное пре­образование мира, человека, общества. Раньше символическое будило воображение и стимулировало изменение внешнего. Сегодня создается нечто утопическое, которое без особых усилий, благодаря тому, что со­временные масс-медиа и реклама овладевают образами, формами, цве­

тами, воплощаются на экране и создают иллюзию реальности. Процесс симуляции зашел так далеко, что утратилось само различие фантазии и реальности^[XCIX]. Реклама — это настоящая действительность, даже если ты никогда не сможешь реально купить то, что рекламируется. На реклам­ных щитах вещи выглядят более совершенными, чем на самом деле. Зачем же тогда тратить усилия на их производство и приобретение, ис­пользование и обслуживание?

И раньше любые вещи имели символическое значение. Но, пожалуй, только сегодня во многом благодаря рекламе внутренние качества ве­щей, их строение и полезность оказываются стертыми. Не случайно в современных каталогах новых моделей автомобилей все меньше места уделяется описанию их технических достоинств и все шире рекламиру­ются «мифологические» значения: купите наш автомобиль и Вы станете вездесущим, неуловимым, свободным, как птица. То же происходит в рекламе мебели, которая как бы стирается, становится невидимой, встро­енной, начиненной электроникой и вместе с тем обещающей и заменя­ющей всю вселенную. Воплощается идеал барокко — комната без окон, стены которой отражают все происходящее в мире. Современная ме­бель и бытовая техника образуют нечто вроде монады Лейбница. Благо­даря соединению телевизора, компьютера, факса отпадает нужда ходить не только в библиотеки, театры и музеи, но и в магазины, все популяр­нее становится надомный труд.

Мир и война превратились в знаковую, виртуальную реальность. Нынешнее поколение прожило жизнь без войны, но страх военной уг­розы был самой настоящей реальностью. И раньше люди боялись вой­ны, поскольку ни одно поколение не обходилось без того, чтобы так или иначе быть ею затронутым. Этот страх отсылал к совершенно реальным событиям — смерти, разрушению, голоду, пленению.

Парадокс современности в том, что страх войны является, может быть, более значимым, чем сама война. Здесь интересны два момента. С од­ной стороны, разрабатывается концепция «звездных войн», и таким об­

разом война переносится с территорий Земли в звездное пространство. С другой стороны, нарастает эскалация страха, который выступает важ­ной формой сохранения режима власти и порядка. Работа военной про­мышленности не имела бы внутреннего оправдания без угрозы агрес­сии. Эти кажущиеся противоречивыми тенденции, ибо перенос войн в космическое пространство снижает интенсивность страха, являются тем не менее взаимодополняющими. Война остается незыблемым оправда­нием существования государства и одновременно оказывается виртуаль­ной реальностью. Кино заменяет настоящую войну. Это только кажется, что мы живем в мире. На самом деле каждый день на экранах телевизо­ров разворачиваются великие сражения, разрушаются города, льется люд­ская кровь.

Глубочайшие изменения произошли в сфере искусства. Бросается в глаза смешение форм и стилей. Вместо дискуссий между представите­лями различных непримиримых направлений в искусстве сегодня царит полное отсутствие интереса к различиям, и они воспринимаются как само собой разумеющееся, встречающееся буквально на одном полот­не, одна половина которого может быть выполнена в классической, а другая — в постмодернисткой манере.

Наряду с растворением вещей в искусстве происходит растворение искусства в вещах. Перечеркнув границу утопии и реальности, оно ис­чезает само. Таким образом, есть какая-то связь дизайна и акций аван­гардистов, протестовавших против производства прекрасных произве­дений, которыми может наслаждаться утомленный повседневными делами человек, против места и времени, отведенных искусству: выста­вочных залов и музеев, театров и концертов, которые посещают в сво­бодное от работы время. Как бы высокомерно мэтры современного ис­

кусства ни относились к дизайнерам и модельерам, они делают общее дело — воплощают эстетические каноны в реальность и этим способ­ствую исчезновению как реальности, так и искусства. Более того, эсте­тическое теперь уже ничего не выражает ни вне человека, ни внутри его. Оно соотносится само с собой и тоже становится похожим на рабо­тающий вразнос механизм. Циркуляция стилей и форм, смена моды за­меняют проблему оправдания и обоснования, которая раньше соотно­сила изменения в искусстве с изменениями социально-культурных парадигм, ломкой мировоззрения и самопонимания человека.

СПИД, биржевой кризис, электронные вирусы, терроризм — все это связано и переходит одно в другое.

Хотя терроризм несопоставим со СПИДом и компьютерными взлом­щиками, однако он столь же непостижим, как и они. Программисты ве­дущих фирм создают программы, а взломщики их распрограммируют, подкладывают нечто вроде бомбы. Точно так же биржевые игроки — кажется, что они действуют против предпринимателей, ибо наживаются на их трудностях. Все эти действия протекают по модели терроризма, который может быть перенесен на понимание СПИДа, электронных ви­русов и падения или повышения курсов акций на биржах.

Отмеченные процессы обладают своего рода дружественностью, ко­торая проявляется в том, что они создают некий единый вихревой по­ток. Интеллектуалы, как защищающие традиционные культурные, науч­ные и моральные ценности, так и великолепно владеющие оружием интеллектуального опровержения этих весьма эгоистично используемых в жизни заповедей, стремятся получить удовольствие от иронии и кри­тики по поводу новых опасностей — вирусов, технических катастроф и кризисов. Это можно объяснить тем, что они проявляются не как дей­ствительные несчастья, а как некие виртуальные события^[C].

Все данное от природы меняется: лицо, пол, дата рождения, точнее, система ее отсчета. Благодаря популярности астрологии звездные знаки задают новый стиль жизни. Даже данный нам природой пол, эту часть

судьбы, которая нам определена, этот минимум фатальности и инакос- ти, также можно изменять. Хирургия прекрасного не знает жалости, проникает в природу, гены, историю (которую она подчиняет правам человека). Все должно быть соразмерено и подогнано друг к другу. По­этому мы повсюду наталкиваемся на нечеловеческую формализацию лица, речи, пола, тела, воли, общественного мнения.

Немногие историки, и среди них Якоб Бурхгард, признавали неиз­бежность и даже пользу зла в человеческой истории и тем самым суме­ли выйти за рамки моральной оппозиции. Среди философов Мандевиль в «Басне о пчелах» указал на позитивную энергию зла — насилия, лжи, роскоши, эксцесса. Моральное равенство и справедливость приводят к застою. Общество живет за счет энергии зла. Макиавелли, которого при­числяют к философам зла, стоит на более умеренной позиции: указывая на неизбежность зла, он наряду с ним отмечает и проявления добра. Того и другого примерно одинаково в любом периоде истории, и они часто порождают друг друга. Добродетельные поступки могут оказаться при­чиной плохих последствий, например, если помощь оказывается дурно­му человеку, злобность которого проявляется и усиливается по мере того, как он встает на ноги. И наоборот, зло рождает ответную реакцию — мужественную борьбу, решительность, сострадание и поддержку, а они укрепляют жизнеспособность общества.

Запад тщательно и всесторонне разработал меры, препятствующие проникновению зла в свою замкнутую общественную систему. Голод, болезни, неравенство, эксплуатация, воровство и тем более насилие и убийство — не просто осуждаются: создана мощная техника борьбы с проявлениями зла. Медицина в борьбе с инфекционными заболевания­ми принимает настолько радикальные профилактические меры, что стре­мится избавить нас от воздействия любых патогенных микробов, разра­батывает эффективные препараты для очищения организма от разного рода отходов. И несмотря на это болезни не только не отступают, на место прежних проказы, чумы и сифилиса приходят новые заболевания. Теперь уже ясно, что они вызваны ослаблением иммунной системы, ко­торое, в свою очередь, произошло во многом из-за того, что организм оказался в искусственной профилактической среде и утратил способ­ность самостоятельно справляться с вирусами.

Настигающая нас катастрофа состоит не в исчерпании ресурсов. Энер­гии во всех ее формах все еще много и ее хватит на обозримое будущее. Атомная энергия, энергия солнца, потоков воды и воздуха и даже природ­ных катастроф и вулканов, вращения Земли — неисчерпаемы, если дове­

рять техническим расчетам. Драматична лишь динамика неравновеснос- ти, из-за которой несвязанная энергия может привести к катастрофе. Все цепные реакции, будь то вирусы или деление частиц — потенциально ка­тастрофичны. Нет никакой защиты ни от эпидемии, ни от атомного ору­жия. Общая система преобразования мира на основе энергии, кажется, неизбежно включает эту эпидемическую фазу, ибо по своей сути энергия есть трата, падение напряжения, различие, неравновесность, миниатюр­ный взрыв, который производит позитивный эффект, но имеет тенден­цию выйти из-под контроля и разразиться в форме катастрофы.

Согласно английским моралистам, источником энергии общества могут быть эксцессы, зло, пороки. Такое утверждение противоречит эко­номическому постулату, в соответствии с которым израсходованное дол­жно возмещаться трудом. Мы наблюдаем обратное: чем больше расход, тем больше энергии в обществе. Поэтому следует учитывать именно энергию катастрофы, а не экономический расчет. Определенная доза пре­увеличения, свойственная духовным процессам, позволяет, таким обра­зом, подходить и к материальным процессам. Людей тоже нельзя понять исходя из принципа эквивалентности. Свою энергию жители мегаполи­сов черпают из зачумленного воздуха, скорости, паники, страха, из нече­ловеческих условий существования. Сюда можно добавить наркотики и связанные с ними формы обмена. Всякое представление о нормальном функционировании опровергается. Всё взаимодействует в общем потоке преувеличения, от которого все получают импульс жизни и вновь тратят полученное как одержимые, с холодной страстью оставшихся в живых.

Может ли тотальный бог экологии справиться с ускорением техники и энергии в направлении непредсказуемого конца, или может быть мы имеем дело с разновидностью игры, правила которой нам неизвестны? Очевидны перверсивные последствия всех наших мер предосторожнос­ти и контроля. Кто знает, к каким опасным последствиям приведут про­филактики в экономической, социальной, медицинской, политической сферах: под знаком безопасности может установиться эпидемический террор. Ясно одно: комплексность исходных данных, непредсказуемость всех возможных эффектов не оставляют никаких сомнений относитель­но ограниченности научных прогнозов. Процессы, в которых как инди­виды, так и коллективы выступают своеобразными актерами, дают воз­можность различения добра и зла только в маленьких ограниченных сферах. В сложных же, комплексных процессах, где имеет место непре- дусматриваемая вероятность катастрофы, невозможно требовать, что­бы счастье существовало C⅛. несчастья, а добро без зла. Однако прин­

цип зла реализуется не в критической, а в криминальной форме. Ее оп­равдание невозможно в современном либеральном обществе. Позиция, защищающая злое и бесчеловечное, отвергается обществом на Севере и на Юге, на Западе и на Востоке.

Исламский терроризм противопоставил всему миру с его политичес­кими, милитаристскими, экономическими тотальными противополож­ностями единственное оружие: принцип зла. Он отверг западные цен­ности прогресса, рациональности, политической морали и демократии. Он отрицал универсалистский консенсус относительно всех этих благ, ввел в действие силы зла, энергию проклятья, блеск и силу аттракторов. Только он имеет сегодня слово, ибо противопоставил манихейским по­зициям свое право говорить зло и устанавливать террор. Что заставило его это сделать, в сущности, не так уж важно. Важно его абсолютное превосходство перед Западом, где больше нет возможностей изрекать зло и где все негативное заглушается виртуальным консенсусом. Даже наша политическая власть стала тенью этой функции, она существует только благодаря символическому обозначению другого, чужого, врага.

Если происходит разрушение перегородки между двумя простран­ствами, необходимо, как показывают в кино, срочно заткнуть дыру, что­бы снова разделить различные миры. Терроризм, захват заложников — это и есть акт проделывания таких брешей, угрожающих существова­нию нашего искусственного универсума. Актуальный ислам, с которым средневековый ислам не имеет ничего общего и который должен вос­приниматься не в моральных или религиозных, а в стратегических по­нятиях, ставит своей задачей методическое проделывание брешей в обо­лочке западного мира, чтобы выпустить его ценности в пустоту. Ислам не предпринимает каких-либо революционных наступлений на запад­ный мир, он вообще не стремится к его покорению и завоеванию: доста­точно дестабилизировать его посредством инфекций — агрессии зла, которому Запад ничего не может противопоставить. Эти дыры, выпус­кающие последние остатки западных ценностей в пустоту, представля­ют собой самую серьезную угрозу.

После падения СССР советник Белого Дома Фукияма успокоил ми­ровую общественность тезисом о конце истории: история кончилась, потому что больше нет альтернатив европейскому пути развития. На­ступила эра глобализации, которая характеризуется не только новыми формами и масштабами взаимосвязей людей, но и признанием ее как безусловного блага, как эры мирного сотрудничества на почве общеци­вилизационных ценностей и достижений. Акции террористов вновь об­

наружили утопический характер надежд на достижение единства путем экспансии европейской цивилизации. После падения СССР исламские фундаменталисты перехватили знамя борьбы с Западом, причем не только с его колониалистской идеологией, но и с цивилизацией. Исламисты вов­се не считают ее идеальной формой жизни и противопоставляют демок­ратии и комфорту совсем иные ценности. Арабские террористы — это не представители «мирового зла», а камикадзе другого мира, в котором сама жизнь понимается по-другому, не так, как в Европе. Многие снова говорят о конфликте цивилизаций и призывают к тому, чтобы и цивили­зованный мир стал другим. Чтобы сохраниться и выжить в борьбе с «вар­варами», он вынужден вернуться в свое «ужасное» прошлое и противо­поставить брутальной силе свое оружие. Так, на место демократических переговоров на сцену истории вновь выходят боевые действия и вновь создается угроза мировой войны, о возможности которой в предыдущие полстолетия говорили как о конце истории, причем не в переносном смысле, а буквально.

Если подвести некоторые итоги, то можно сказать, что теоретики поспешно заявили о смерти богов, этносов, наций, государств, клас­сов и т. п. И все-таки было бы опрометчиво утверждать, что возвраща­ется ужасное прошлое с его насилием и войнами. На самом деле ниче­го не возвращается. Сравнение современных конфликтов с прошлыми, а главное, способы их разрешения, позволяют сделать вывод, что они вовсе не определяются человеческой природой. Совершенно не доста­точно сказать, что человек зол или добр по природе, что есть полно­ценные и неполноценные расы. На самом деле как учение о расах, так и теория цивилизаций являются во многом идеологическими мифами. Различия людей задаются не столько природными или этническими, сколько культурными, социальными, экономическими, коммуникатив­ными факторами.

Перечисленные выше теоретические трудности, вкупе с нарастанием этнических и даже цивилизационных конфликтов, заставляют нас задать себе вопрос: не заблудился ли разум на своих собственных дорогах, не способствует ли он окончательной деструкции традиционных форм соли­дарности людей? Прежде всего, вызывает сомнение миф о том, что циви­лизация начинается там и тогда, где и когда «отсталые» народы вступают на европейский путь развития. На самом деле так называемые «дикие», «варварские» народы ищут и находят эффективные способы сдержива­ния человеческих аффектов, и если сравнить их с нашими нормами пове­дения, то, возможно, варварами окажемся мы, а не они.

Античное определение человека как политического животного ак­центирует обстоятельство, что человек ведет общую жизнь с другими. Что означает здесь предикат «политическое»? По-видимому, он харак­терен не только для человеческих ассоциаций, так как Аристотель пере­числяет и других животных, особенно среди насекомых, которые живут сообща. Таким образом, «политическое» применимо не только к чело­веческим, но и к животным объединениям, и вовсе не нацеливает на полис и иные формы социальной жизни. Оно указывает на то, что с са­мого начала человек живет не один, а вместе с другими, и причем не только с целью продолжения рода или трудовой кооперации.

Хотя оседлость является сравнительно поздним состоянием челове­ка, однако, будучи номадом, он обитал не в бесконечном универсуме, а в том, что мы сегодня называем окружающей средой, или «бытием-в- мире». Он перемещался в своих ареалах не как изолированный авто­номный индивид, находившийся в конкурентных отношениях с други­ми индивидами, а в рамках спаянного телесными связями коллектива, который в собственном смысле и образовывал то, что можно назвать местом обитания человека, наполненное знаками, образами, звуками и ароматами, издаваемыми окружающими его людьми и предметами.

Место как особое коммуникативное пространство еще не устранено окончательно науками, вышвыривающими человека в бесконечный кос­мос, и сохраняется как атмосфера человеческих взаимоотношений, ос­нованных на телесной близости и душевном доверии. На основе гос­подствующей индивидуалистической идеологии весьма трудно представить себе этот способ единения людей. С точки зрения индиви­дуализма общество вторично, оно возникает как продукт общественно­го договора. Напротив, позиция Аристотеля о том, что люди живут об­ществом по природе, в корне отличается от теории Гоббса, у которого утрачена догадка о нередуцируемости человеческой общности. Теория общественного договора затеняет роль сильных взаимосвязей в антро­пологическом исследовании. Сегодня мы вообще не понимаем, что за «дело» заставляет индивидов жить сообща, что за априорное стремле­ние тянет живые существа друг к другу? На этот вопрос можно отвечать как с микрологической, так и макрологической позиции. Первая опира­ется на анализ внутреннего тела, которое формируется в лоне матери и всегда ищет своего двойника, родного брата, которого любят преданно и безрассудно. Вторая исходит из того фундаментального факта, что на протяжении всей своей эволюции от каменного века до современности именно внутренние когерентные связи каждодневно связывали людей

воедино. Имеративной формой жизни людей всегда являлся коллектив, в котором принадлежность к группе определялась именно сильными связями, гораздо более сильными, чем те, что описывает теория комму­никации, и даже романтические, коммунитаристские и организацион­ные теории взаимодействия.

Так же как в христианской теологии единство троицы не поддержи­валось никакими стенами, единство членов первобытной общины не нуждалось в вале или рве для своего сохранения. Городская ограда не только задерживала врагов, но и исключала бегство своих. В древности стены были не нужны, потому что никто не хотел убежать. Долгое время древние поселения не нуждались в ограде для манифестации своего ра­дикального желания быть вместе. В то время, когда люди не огоражива­лись стенами, каждая группа, образующая эндогенное единство, фор­мировала ландшафт сообразно собственной форме. И без массивных архитектурных скреп каждая мы-группа закрепляла и сохраняла себя специфическим гештальтом, для которого были характерны центрост­ремительные силы и движения, сохраняющие целостность. Все первич­ные культурные единства могут быть поняты как себя воспроизводящие морфогенетические процессы.

Что моя мысль составляет мое личное внутренее переживание, кото­рое скрыто и недоступно для других, что мои знания и идеи принадле­жат исключительно мне, что содержание книг и других текстов раскры­вается благодаря рефлексии познающего субъекта ■— все эти важные современные идеи вряд ли могли иметь в прошлом хоть какое-нибудь значение. Древний человек был гораздо больше озабочен окружающим миром, чем собственными переживаниями, и представление о приват­ности идей не имело смысла ни для его собственного опыта, ни тем бо­лее для общества, в котором он жил. Долгое время он вообще не имел в социальном пространстве своего отдельного места и даже не мечтал о нем. В небольших коллективах дело одного является делом, мыслью и заботой остальных.

Представление о внутреннем Я, куда имеет вход только сам субъект, возникает не раньше античности, когда появились мудрецы, называв­шие себя философами. По их мнению, только собственная мысль может быть истинной. Лоном для таких людей является собственная голова: свободная мысль приходит неожиданно, вынашивается в пещере своего сознания, а не формируется совместно с другими. В дифференцирован­ном обществе психотерапевты вынуждены тратить значительные уси­лия на то, чтобы привести чувства и мысли людей хоть в какое-то соот­

ветствие, иначе патогенные микробы создадут угрозу существования общества. Я не являюсь творцом и собственником мысли, ибо она явля­ется продуктом сотворчества с другими. Тезисы «я могу мыслить» и «я хочу мыслить» также неразделимы.

Церебральному индивидуализму противостоит вера в то, что мозг работает только в игре с другим, т. е. если укоренен в ансамбль. Один мозг — лишь медиум того, что делает другой мозг. Только в отношении с другим я могу обнаружить собственное своеобразие, только резони­руя с ним эмоционально, я могу мыслить. Если алфавитная коммуника­ция основана на дистанции, то эмоциональная — на близости мозгового и нервного коммунитаризма. Книга, как и отшельничество, требует оди­ночества, тишины, пустыни. Эмоциональная коммуникация предпола­гает наличие другого, близкого и родного человека. Процесс цивилиза­ции имеет место там и тогда, где и когда они оказываются взаимосвязанными (например, в эпоху книг и лекций возникает «рес­публика ученых», основанная на дружбе).

В «круге первом» нашего бытия, когда мы уютно покоились в пла­центе и благодаря пуповине, связывающей нас с матерью, постоянно подпитывались ее кровью, не только отсутствовало разделение на субъект и объект, но и любое другое деление: лоно матери — это и есть первона­чальная коммуна, о восстановлении которой мы все время мечтаем. Выход на свет, разрезание пуповины, первый глоток воздуха и громкий плач — вот что характеризует наше рождение. Мы всю жизнь хотим оставаться сосущими младенцами, ибо оральная связь — это самая ин­тимная связь, и единство кормящей матери и ребенка — это самое проч­ное единство. Отношения с другими так или иначе строятся на этой ос­нове.

Номадический человек идентифицировался по матери, лоно кото­рой и было вратами в мир и также символом возвращения обратно. Кто ты, откуда ты произошел, к какому колену, роду ты принадлежишь? Такими вопросами осуществлялась идентификация у древних людей. Оседлось и собственность на землю дали новые критерии идентично­сти: из каких земель ты пришел, на какой территории ты вырос, как называется твой город, кто правит твоей страной — вот новые вопро­сы, которые задавали незнакомому человеку в эпоху неолита. Утрата матери произошла в эпоху, когда сложился обмен женщинами, кото­рые стали первым товаром.

Тоска по единству утоляется голосом, который напоминает нам о волшебном шопоте матери, дарующей свое молоко. Наконец, магнето­

патия, завораживающие глаза другого, воздействие его взгляда также связаны с первоначальным взглядом любящей матери. Так мы можем объяснить значение лица. Какие бы социальные конструкции лица мы ни брали, они должны сохранять связь с тем лицом, которое склонялось над нами в детстве.

Как формируются лица родного и чужого? Почему одни лица ка­жутся нам привлекательными, а другие отталкивающими? Можно пред­ставить, что окружающие нас после рождения лица матери, отца и род­ственников задают некие эталоны если не красоты, то дружественности. Существует даже теория импритинга, согласно которой эталоны воспри­ятия ребенка задаются картинами, которые рассматривает мать во вре­мя беременности. Концепция восприятия окружающего мира как род­ного и теория импритинга не вполне согласуются. Первая замкнута на семью, этнос, а вторая предполагает возможность воздействия на наше зрение культурных образцов. Например, если мать окружена иконами, то изображенные на них Христос, Богоматерь и святые становятся эта­лонами для селекции. Точно такими же фильтрами могут стать порт­реты вождей, символы империи и иные знаки власти. Биоэстетики ре­комендовали молодым мамам для формирования хорошего эстетического вкуса ребенка рассматривать художественные альбомы. Наше восприятие, если всерьез принимать теорию импритинга, ско­рее всего, формируется окружающей рекламой и другой массовой ви­деопродукцией.

Солидарное единство сохраняется как пение и восприятие музыки. Здесь также трудно провести черту между субъективным и объектив­ным, ибо мы не можем сказать, где звучит музыка — вне или внутри меня. Правильнее сказать, что мы растворяемся в ней. Продолжая мысль Ницше о роли дионисийского начала в культуре, можно выска­зать предположение, что именно желание раствориться, слиться в пер­воначальное единство, которым мы были связаны в эмбриональном состоянии, влечет молодых на дискотеки. Только там автономные изо­лированные городские индивидуалисты могут удовлетворить свою жажду контакта.

Далеко не все племена и первобытные орды достигли того состоя­ния, которое называется «народом», и тем более полисной или даже имперской формы, которую вслед за Шпенглером и Тойнби можно на­звать «миром». Мир — это не просто собрание всего, что есть, а именно форма, которая ставит границы. Интегративным символом такого един­ства, которое зовется миром, может служит гомеровский образ океана,

охватывающего ойкумену. Аналогичным символом у китайцев является небо, охватывающее и ограничивающее поднебесное царство.

Основой современных философских и научных представлений о бес­конечной Вселенной, просторы которой покоряют космические кораб­ли, является новый тип коммуникации, медиумом которой являются уже не книги, а сигналы — носители информации, подлежащей расшифров­ке и истолкованию на основе научного методы. Информационная рево­люция привела к созданию единого коммуникативного пространства. Особенно благодаря Интернет можно свободно пересекать границы на­циональных государств и практически мгновенно связаться с любым жителем Земли, если, конечно, он является владельцем персонального компьютера, подключенного к «всемирной паутине». Вместе с тем, наша макросфера оказывается холодной и современный человек переживает своеобразный морфологический стресс. Нельзя сказать, что социосфе­ра полностью глобализировалась, но противоречия между ее подсисте­мами нарастают и грозят разрушить ее «автопойэзис». Очевидно, что для укрепления общества и преодоления фрустрации индивидов недо­статочно одних переговоров и необходимо приложить усилия для ре­культивации традиционных форм солидарности.