Россия и Европа

Слово «Россия» произошло от греческого «рос», которое, как отмеча­ет П. Милюков, было ошибочным переводом с древнееврейского на гре­ческий слова «голова» в Ветхом Завете. Таким образом, как и у европей­цев, самоназвание русских сложилось как конституирование «главенства», «капитальности», «верховенства».

Картина прошлой Европы, нарисованная Деррида, в общем и целом совпадает с той, что представляли славянофилы и Данилевский. Они давно заметили ориентацию Европы на умопостигаемые идеи, которые становились опорными точками (капами) в сфере теории и практики. Смелый, решительный, предприимчивый, умеющий прокладывать курс «капитан» — руководитель отряда, корабля — является образцом евро­пейца. Во всех сферах культуры подобные люди вступали в конкурен­цию и добивались успеха.

Совпадают и оценки европоцентристской установки у славянофилов и у Деррида. Они смотрят на европейца — рожденного властвовать и быть свободным, рискующего и выигрывающего, способного концент­рировать силы и неутомимо-деятельного — глазами другого, того, кто на себе испытывает его воздействие. С точки зрения другого, история Европы оказывается историей завоеваний и репрессий, нетерпимости и враждебности, насилия и колонизации. Деррида, как европеец, говорит об ответственности за это «ужасное» прошлое, ищет способ остаться верным традиции. Тем не менее, будучи мыслителем, который немало усилий приложил для борьбы и разоблачения тоталитаризма, он видит в современности новые формы реализации Европы в виде символическо­го капитала и пытается указать границы такого способа развития, когда основная активная установка не меняется, а лишь переносится в другие сферы.

Сходным образом оценивал историю Европы и Данилевский, кото­рый, исходя из постулирования насилия (это не просто умозрительное допущение, а некое «историческое априори» для России), показал, как эта агрессивность проявляется в главных точках европейской истории. Она пронизывает историю католической религии, политики и войн, ко­лонизации и революции, производства и торговли. Однако Данилевский не замечает тех изменений, которые происходят при этом. Напротив, Дер­рида, который считает вопрос об ответственности одним из важнейших, показывает изменения, которые происходили по мере развертывания всех этих «кампаний». Как реакция на воинственность католической церкви, которая превратилась в государственную религию, возникло протестан- ство, межнациональные войны привели к закреплению основных прав и свобод, колонизация вызвала реакцию в форме борьбы против рабства и т. п. Можно еще обратить внимание на то, какую цену платит Европа за свою «завоевательную» установку.

Чтобы сохраниться, Европа должна лидировать. Никто из европейс­ких мыслителей, пишущих на тему европейской идентичности, не ви­дит иного пути, как найти новую, неосвоенную область влияния. Сегод­ня борьба переносится в культурную плоскость. Европа хочет управлять посредством науки и философии, она хочет управлять смыслообразова- нием. Но сфера не только интеллигибельного («капитального», главно­го, головного) и дискурсивного, но и фигуративного (визуальность) и телесного (желания) также имеет приоритет для европейской культуры. «Приклеить» европейские культурные смыслы к производимым евро­пейской промышленностью вещам и экспортировать их во все страны

мира — это значит выиграть в вечной борьбе с другим, это значит осво­ить и присвоить его как свое. Возникают новые ориентиры, новые обла­сти борьбы. Сегодня — это борьба за производство и контроль над сетя­ми циркуляции символического капитала, т. е. масс-медиа.

Не является ли сейчас российская ризома, описываемая от Киреевско­го (народ-богоносец) до Бахтина (народ как первичный автор), мифом? Как бы то ни было, мы не можем ее отбросить.

Поскольку самопонимание русской интеллигенции основано на идее служения народу или государству, отечественные мыслители, как это ни странно, мало доверяют именно разуму. Для примера можно сравнить позиции Э. Гуссерля и А. Блока, которые являются радикально отлича­ющимися реакциями на одинаковые события. Европейский мыслитель считал причиной кризиса Европы тот факт, что разум заплутал на своих собственных путях, оказался игрушкой в руках техники и политики. От­ветственность интеллектуалов Гуссерль видел в возрождении понятия «теории», как она понималась в древнегреческой философии, которая дистанцировалась от практики и даже морали, чтобы оценивать жизнь с точки зрения чистой истины. Он негодовал оттого, что необразованные люди, ссылаясь на свое «чутье», смеют принимать решения о том, кто и что имеет право говорить с университетской кафедры. А. Блок в статье «Интеллигенция и революция» писал об ответственности перед наро­дом. Испытывая смешанные чувства от лицезрения пьяненького матро­са (один из них был вселен в его квартиру), сожалея о библиотеке, кото­рую сожгли крестьяне, он принимал их приговор, ибо считал истину продуктом не умозрения, а почвы, традиции и жизни.

Если следовать герменевтике фактичности Хайдеггера, то повседнев­ный жизненный опыт и естественный язык должны стать для российс­кого философа основой, составляющей фундамент метафизики.

ние наукам, искусству, философии, то не ведет ли это, что бы мы ни говорили (и даже пытались создать нечто вроде «народной биологии» или «социалистического реализма»), к вестернизации? Итак, реализа­ция самобытности, если такая задача вообще ставится, возможна лишь в рамках основных установок и достижений европейской цивилизации. Так что по мере исторического прогресса тезис славянофилов и Дани­левского о существовании российского или славянского культурно-ис­торического типа оказывается мифологемой, которая должна быть объяс­нена как необходимый тезис в общем и в целом западного мышления. Остается единственный выход— перехватить инициативу и самим стать полномочными представителями, продуктивными творцами европейс­кой культуры. Вопрос о Европе интересует всех. Это, действительно, всемирный вопрос. Никто не может забыть или закрыться от Европы, если он хоть раз ее видел, пользовался благами цивилизации. К природ­ной, языческой жизни может стремиться только рафинированный евро­пеец, но при этом он, как Робинзон, уже оснащен необходимыми знани­ями и умениями, а главное, установками цивилизации.

Вопрос о Европе интересует русских и китайцев, но ставится ими по-разному. Даже если Европа заинтересована в существовании друго­го и даже если она примет во внимание его резон, то это будет опосредо­вание и освоение. Напротив, в обсуждении вопроса о Европе другими не только происходит присвоение европейского наследия, но и прокла­дывается новый курс последнего. Европейский культурный капитал от­личается от финансового тем, что хотя он и принадлежит Европе, одна­ко может использоваться любым другим и в любом объеме. В этом есть и опасность. Дар Европы может быть использован во вред как дающе­му, так и берущему. Берущий может потерять себя, стать рабом, поден­щиком на европейском рынке труда.

Для России вхождение в Европу означает пока малоприятную перс­пективу стать сырьевой страной или быть потребителем второсортной продукции, производить, как страны третьего мира, подделки товаров европейских фирм. Подделка — особая форма дара, которой присущи свои достоинства и недостатки, заслуживающие отдельного разговора: сначала японские, потом корейские, а теперь китайские подделки про­никли на Запад, но самое поразительное, что некоторые из подделок оказались настолько искусными, что стали законодателями качества. Может быть это и есть пример реализации «самобытности»: Европа со­здается сегодня в Гонконге?