ФИЛОСОФСКИЙ СПОР
Как философский принцип добрых намерений возник вместе с христианством — практически-духовным движением, в котором акцентировалась внутренняя сфера жизни субъекта. Августин, который был критически настроен по отношению к христианской пацифистской традиции, стремился объяснить христианам необходимость использования силы при особых обстоятельствах с тем, чтобы они могли со спокойной совестью идти на войну.
Согласно Августину, справедливые войны должны вестись с намерением достичь мира[142]. Мир есть нечто, к чему стремится любой здравомыслящий человек.По Августину, желание христиан быть верными христианскому призыву к ненасилию должно быть согласовано с потребностью государства опираться в делах обороны на преданных и послушных граждан. Таким образом, Августина интересовали главным образом только личные намерения различных индивидов, ответственных за военную политику. Августин выступал в пользу государства как средства поддержания мира и порядка, но в то же
время выражал недоверие намерениям людей при ведении войны. В сочинении «Contra Faustum» он писал, что «настоящим злом войны является любовь к насилию, мстительная жестокость, свирепые и безжалостные нравы, неистовое сопротивление, жажда к власти и тому подобное...»[143]. Намерения воюющего индивида можно считать добрыми только в том случае, если это делается «в послушании Богу или какой-нибудь законной власти»[144] и если при этом он не подчиняется дурным по своей природе мотивам ненависти к врагу или страсти к насилию. Осуществляя свою волю и стремясь к миру с помощью Бога и церкви, мы не должны быть одержимыми такими низкими мотивами даже тогда, когда ведем войну.
Августин понимал, что в его попытке определить добрые намерения с точки зрения желания достичь мира ему необходимо точное понимание этого понятия. Поэтому он ввел в употребление понятие мира праведников, или справедливого мира: «Итак, что мир несправедливых по сравнению с миром праведных не может называться миром, это ясно тому, кто умеет предпочитать правое неправому и упорядоченное превратному»[145].
Так что необходимо не только намерение достичь мира, но и намерение достичь справедливого мира.Несомненно, формулирование принципа добрых намерений было великим достижением морального прогресса человечества. До этого войны обосновывались неприкрытым и откровенным намерением убивать, насиловать, грабить, мстить или снискать славу. Именно на такие мотивы войны Августин наложил запрет, видя в них проявление варварства. Но августиновское понимание этого принципа способствовало также подготовке почвы для философского обоснования религиозных войн. Действительно, Августин считал не только те войны справедливыми, целью которых было восстановление справедливости, но и те, целью которых было выполнение того, что предписано Богом. «Справедливые войны обычно определяются как войны в отместку за обиды, когда государство или город, против которого должны быть направлены
военные действия, пренебрегал своим долгом либо наказать своих граждан за совершенные злодеяния, либо вернуть то, что было несправедливо им захвачено. Кроме того, война несомненно является справедливой, если ее предписывает сам Бог»[146].
Критики указывали, что точка зрения Августина является радикально субъективистской. Некоторые войны можно назвать справедливыми потому, что они основываются на субъективной воле божественного правителя, а также потому, что они (субъективно) воспринимаются верующими как предписываемые Богом[147]. В случае таких войн принцип добрых намерений апеллирует к Божьей воле, открывающейся тем, кто претендует на обладание легитимной властью. Таким образом, для подтверждения чьего-то права начать войну достаточно указать на то, что он обладает легитимной властью, поскольку намерен исполнить веление свыше. Сочетание теологической интерпретации с принципом правого дела и субъективной интерпретации принципов добрых намерений и легитимной власти может легко привести к такому взгляду на войну, в котором аннулируются все остальные принципы jus ad bellum κjus in bello.Множество религиозных войн, которые велись на протяжении столетий и в которых действительно не соблюдались три других принципа jus ad bellum(соразмерности, вероятности успеха и крайнего средства), а также два принципа jus in hello(соразмерности и различия), доказывают, что вероятность возникновения такого взгляда на войну не чисто теоретическая.
Но у теории Августина есть также некий оттенок пацифизма.
Августин оправдывал использование силы для защиты общего блага, но отрицал, что отдельный христианин может оправданно применять силу для своей личной самообороны, например в том случае, когда на него напали грабители. Такое действие запрещается, поскольку считается, что оно побуждается эгоистическим мотивом: «Что касается убийства других для того, чтобы защитить свою жизнь, я не одобряю этого, кроме тех случаев, когда это происходит с воином... защищающим других людей, согласно законно данному ему полномочию»[148]. Несомненно, эта мысль была отзвуком традиционных христианских идей о непротивлении злу,хотя политические взгляды Августина на справедливую войну были совершенно чужды пацифистской доктрине. В СВЯЗИ C этим можно упомянуть о том, что исламская традиция справедливой войны (джихад), возникшая спустя столетия после Августина, также основывается на ряде подобных соображений. Единственным допустимым на войне добрым намерением считается желание служить исламу. Все эгоистические мотивы, будь то ненависть, вожделение, жадность или жажда славы, считаются недопустимыми как безусловно несправедливые[149].
Новая светская и юридическая интерпретация теории справедливой войны, принадлежащая Гуго Гроцию, противоположна принципу добрых намерений. В своих усилиях по созданию кодекса норм международного права, который должен был основываться на подлинно объективных критериях, Гроций отвергал какие- либо обращения к этому принципу как несовместимые с его собственной концепцией. Он доказывал, что хотя все принципы могут оцениваться субъективно, они все же являются объективными в том смысле, что они применимы к межгосударственным отношениям. Несмотря на то что намерения относятся к внутренним состояниям отдельных политических деятелей, состояниям, которые могут быть, а могут и не быть предосудительными, они в конце концов не оказывают влияния на справедливый или несправедливый характер самой войны. Намерения лица, предпринимающего военные действия могут быть предосудительными или даже порочными, однако сама война, считал Гроций, не становится от этого несправедливой, если причина ее справедлива[150].
Например, у каждого государства есть несомненное право оказывать сопротивление иноземному вторжению, и это право является таким же объективным, как и само вторжение, и не зависит от намерений защитников страны. То, что действительно имеет значение при оценке справедливости войны, есть объективные права, существующие независимо от любых субъективных намерений политических деятелей.Спор между теми, кто при всей субъективности принципа добрых намерений защищает его обоснованность, и теми, кто выступает против него, не закончен и поныне. Современные дис
куссии все еще во многом используют те же аргументы, которые встречаются у Августина и Гроция. Одну из современных интерпретаций принципа добрых намерений можно найти в пастырском послании о войне и мире Национальной конференции католических епископов США. Здесь утверждается, что добрые намерения в использовании силы должны быть нацелены на достижение правого дела[151], которое определяется как противостояние «реальной и несомненной опасности». Кроме того, правое дело включает в себя защиту жизни невинных людей, сохранение условий, необходимых для нормального человеческого существования, и защиту основных прав человека[152]. Но другие участники спора о принципе справедливой войны оспаривают его обоснованность. Например, Роберт Холмс считает, что этот принцип препятствует трезвой беспристрастной оценке, которая является неотъемлемым элементом моральных ограничений на применение силы[153].
4.