СУБЪЕКТИВНОСТЬ НАМЕРЕНИЙ

Одно государство может официально объявить войну другому государству для того, чтобы защитить какое-либо (третье) госу­дарство от его агрессии (что объективно представляет собой правое дело), но фактически вступить в эту войну с субъективным намерением оккупировать его территорию и эксплуатировать его ресурсы.

пока они не реализовались во внешних действиях. Но и тогда это осуществить нелегко, поскольку любой единичный пример публич­ного поведения можно интерпретировать по-разному. Единствен­ный выход — произвести оценку намерений задним числом на основе отслеживания действий государства на протяжении дли­тельного времени. Именно такой подход позволяет уяснить наме­рения отдельных людей. Их публичные действия на протяжении какого-то периода времени обнаруживают присущие им мораль и характер. Оценка таких действий может также оказаться полезной при ответе на вопрос, до какой степени правдивы декларируемые ими намерения.

Однако в сфере международных отношений оценка намерений в значительной мере отличается от оценки в сфере индивидуальной морали, будучи гораздо более сложной. Субъектами международ­ных отношений выступают государства. Но их намерения включа­ют в себя намерения самых разных субъектов. Во всех странах (в том числе в странах с диктаторскими режимами) различные поли­тические течения, группы давления и организации отстаивают подчас противоположные взгляды на национальные интересы или интересы правящей элиты. В таком случае субъективная подопле­ка политического акта является результатом столкновения инте­ресов и соперничества многих политических воль. Поэтому пове­дение государства не обязательно будет последовательным, и это — одна из причин того, почему трудно раскрыть настоящие намерения государства. Кроме того, те политические деятели, которые имеют реальное влияние на военную политику, обычно не предают свои намерения огласке.

Такие же трудности, как в сфере международных отношений, возникают и в условиях гражданских или сецессионистских войн, т.е. войн, ведущихся с целью отделения. Они ведутся под лозун­гами высоких идеалов, которые не обязательно что-то говорят о действительных намерениях тех, кто их провозглашает. Таким образом, применяя принцип добрых намерений к конкретным обстоятельствам войны, историки, политологи и философы стал­киваются с огромными затруднениями, которые нужно принимать

во внимание при выработке исследовательской методологии. Поэ­тому при вынесении вердикта в отношении принципа добрых намерений главной добродетелью была бы осмотрительность.

Но, возможно, какой-нибудь исследователь, вконец озадачен­ный огромными методологическими проблемами, связанными с применением этого принципа, объявит, что для применения этого принципа в реальной политике действительно необходимо всеви­дящее око Всемогущего Бога. По крайней мере Он был бы в силах раскрыть субъективные мотивы, кроющиеся за всеми решениями по ведению войны. Несомненно, подобная уверенность во всезна­ющей высшей силе доминировала в мысли Августина Блаженного, который первым в христианской традиции сформулировал прин­цип добрых намерений. Далее мы проанализируем трактовку этого принципа Августином, а затем представим некоторые современные интерпретации его применения к моральному анализу использова­ния военной силы.

3.