1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ
На протяжении всей современной истории государство было главным действующим лицом в любых войнах и инициатором наиболее масштабных форм насилия. Государства осуществляли военные агрессии, колониальные экспансии и репрессии против этнических меньшинств.
Но даже когда государства не проводят такую политику, они все равно представляют угрозу для других государств. Всегда считалось и считается, что древний римский принцип Si vis расет, para helium(«Хочешь мира — готовься к войне») лежит в основе искусства мудрого управления государством. Даже самые миролюбивые государственные деятели вынуждены действовать в соответствии с этим принципом. По всей видимости, все государства, включая даже те, которые не готовятся к военной агрессии или экспансии, должны быть достаточно вооружены, чтобы суметь защитить свое население и территорию.Однако готовность к военной обороне сама по себе воспринимается другими государствами как возможная угроза их собственной безопасности. Взаимные опасения толкают к новым военным разработкам и наращиванию вооружений, которые трудно контролировать. Похоже, ни одно государство не может избежать последствий этого, если оно не хочет поставить на кон безопасность своего собственного народа. По-видимому, не существует серьезных гарантий от возможных агрессивных намерений других государств, кроме мощной военной обороны. Поэтому подобная ситуация справедливо обозначается как «дилемма безопасности». Следствием таких взаимных угроз стало то, что сегодня программы обычных и даже ядерных вооружений выходят из-под контроля, увеличивая тем самым риск военной конфронтации. Одно из решений этой проблемы — наложение государствами на себя определенных самоограничений, касающихся проведения ими военной политики. Такие ограничения являются результатом
многосторонних соглашений по контролю над вооружением и развитию институтов международной безопасности.
Однако исторический опыт свидетельствует, что такие формы самоограничения не обязательно кладут конец гонке вооружений или существенно уменьшают риск военной конфронтации.Исходя из этого государства не ограничивают использование военной силы, наоборот, оказывают ей предпочтение. Они прибегают к силе, похоже, совершенно независимо от политических намерений своих лидеров. Но следует принимать во внимание и миротворческую роль государств[111]. Государства часто играют существенную роль в сдерживании насилия, и эту цивилизующую роль нельзя игнорировать. Одно из главных достижений современных суверенных государств — установление монополии на использование силы с признанием незаконности вендетты и кровной мести и конфискацией вооружения у местных военачальников, ополченцев и средневековых баронов. Запрещение каких-либо частных военных формирований имело целью общественную безопасность. Немецкий социолог Макс Вебер, ссылаясь на утверждение, высказанное русским большевиком Львом Троцким, считал, что отличительным признаком государства — в противоположность другим формам политических организаций — является монополия на использование силы[112].
Различие между «частной» («private») и «государственной» («public»[113]) формами ведения военных действий помогает ограничить ресурс насилия. Частные военные действия всегда нелегитимны, а государственные могут при определенных обстоятельствах быть легитимными. Принцип, в соответствии с которым каждый человек имеет право осуществлять правосудие от своего имени,
сделал бы невозможным любой законный порядок. Частные войны привели бы к анархии, когда каждый отдельный человек представлял бы угрозу для всех других. Отдельные люди судили бы, исходя из собственных моральных критериев, не принимая во внимание законные процедуры. Эта анархическая ситуация ярко описана в Ветхом Завете, в последней строфе Книги Судей: «В те дни не было царя у Израиля: каждый делал то, что ему казалось справедливым» (Суд.
21:25).Перед угрозой разрухи и лишений, к которым ведет война, и в свете теории справедливой войны только военные силы государства могут быть использованы как законный инструмент и элемент государственного принуждения (vis coactiva). Понятие легитимной власти, таким образом, опирается на государственные институты как на легитимный источник силы. Но легитимация возникает не только из интереса государства или его внутренних забот. Право государства или какой-либо международной организации на войну может быть понято как возникающее из их приверженности как части международного сообщества общему благу и законности. Государства и международные организации могут использовать силу только в том случае, если эти действия служат защите международного порядка и поддержанию мира и безопасности[114]. Такое понимание государства и военной силы предполагает приоритет принципа верховенства закона в международных отношениях. Данная концепция справедливой войны, также знакомая современному международному праву, является лишь одной из многих, которые постепенно сформировались в течение веков. Совсем иная концепция господствовала несколько столетий назад.
В средние века военная служба рассматривалась как средство наживы, а не как служба государству[115]. Те, кто был занят военной службой, воевали сами, со своим собственным снаряжением и людьми, а не как слуги государства, получающие жалованье. В Столетней войне между Францией и Англией (1337—1453) часто
было трудно сказать, из-за чего воюют различные местные военачальники и отряды бедных рыцарей[116]. Но они всегда воевали от имени какого-либо правителя. В соответствии с законами войны того времени без такой общественной санкции они не могли бы воевать. Без такой санкции они, например, не имели права на выкуп и захваченную добычу[117]. И все же в те времена оставался вопрос: кого в обществе, где власть была разделена между сотнями различных политических образований, можно было квалифицировать как общественную власть.
Папу Римского? Короля? Местных принцев? Города? Отсутствие согласия по этим вопросам продолжалось до тех пор, пока не была установлена монополия ограниченного количества суверенных государств на использование силы.Политическая карта средневековой Европы, где границы политических образований не были четко географически определены, постоянно менялась. Постепенно возобладало убеждение, что государственный суверенитет и независимость от любой внешней власти являются единственным средством остановить религиозные войны, принесшие так много разрушений Европе в XVI—XVII вв. Эта секуляризация понятия легитимности власти включала отрицание претензии католической церкви на всеобщую власть. Постепенно в течение столетий сформировалось ясное представление о том, кто может легитимно применять силу. Это представление стало более ясным в 1500 г., чем в 1300 г., и тем более после Вестфальского мира, который завершил ожесточенную Тридцатилетнюю войну (1618—1648). Принцип невмешательства во внутренние дела независимых государств был четко сформулирован в конце XVIII в., получив название вестфальской системы международного порядка[118]. Признание суверенной власти за государствами исключило легитимность военных в принятии решений во внутригосударственных или международных отношениях[119].
Принцип легитимной власти, являющийся элементом современной теории справедливой войны, неразрывно связан с современным правовым принципом государственного суверенитета. C конца XVIII в. суверенитет рассматривается как единственно возможный и общепринятый механизм организации международного сообщества. Но его смысл и границы постоянно были предметом дискуссий. Право правительств представлять конечный и абсолютный суверенитет, фактически отрицавшее существование где-либо любого другого конечного и абсолютного суверенитета[120], ставилось под вопрос как внутри государств революционными и сепаратистскими движениями внутри страны, так и на международном уровне — более могущественными государствами или союзами государств.
Фундамент вестфальской модели — принцип невмешательства во внутренние дела других государств — на практике неоднократно нарушался. Священный союз, созданный главными европейскими державами после поражения Наполеона в 1815 г., апеллировал к праву подавления революционных режимов ради сохранения традиционного порядка[121]. Соединенные Штаты, страна, которая постоянно осуществляла интервенции в Центральную Америку и на Карибские острова, до 1933 г. отвергала правовой принцип, согласно которому «ни одно государство не имеет права вмешиваться во внутренние дела другого государства»[122]. Советские войска были введены в Венгрию (1956) и Чехословакию (1968), чтобы восстановить порядок. Когда США вторглись в Панаму в 1989 г., они ссылались на необходимость борьбы с распространением наркотиков[123]. В течение всего периода холодной войны советское и американское правительства активно поддерживали своих союзников в «войнах по доверенности» (proxy wars) в Африке и Азии. За советской интервенцией в Афганистан
последовала активная военная поддержка антисоветских моджахедов западными странами.
Но все эти нарушения не привели к отмене института суверенитета. И те страны, которые своими практическими действиями нарушали принцип невмешательства во внутренние дела, были крайне заинтересованы в сохранении суверенитета как краеугольного камня международной безопасности. Однако суверенитет, не только практически нарушается, но и теоретически оспаривается. Можно выделить комплекс из пяти проблем, связанных с вопросом о том, когда может быть применена сила от имени легитимной власти. Все эти проблемы прямо относятся к вопросу о суверенитете.