«Чудище обло, озорно, огромно, с тризевной илаей»

Ты должен смотреть в свою душу, а не вокруг себя /

Э. Делакруа

Расстройство здоровья, нарушение нормальной деятельности организма мы называем болезнью. Рас­стройство семьи — это тоже болезнь, «молекуляр­ная болезнь» человечества, поражающая саму его основу.

очаги, время от времени охватывает целые страны, что, как правило, сопряжено с нарушением гармо­нии между их провизорными структурами и дефи­нитивной структурой человечества.

Одну из таких эпидемий описал poeta ethicus Ювенал, эпидемию, полыхавшую в Древнем Ри­ме во времена императора Домициана, одержимого безумием власти, при котором талант, ум, образо­ванность и знатность были в опале, а государствен­ный организм пришел в полное расстройство, и гор­дый Рим стал платить варварам дань. В эти времена верность в браке была редкостью: не многие избега­ли вины любодеяния и прелюбодействовали не толь­ко в сердце своем:

На позолоченном ложе едва ль ты найдешь роженицу: Слишком лекарства сильны и слишком высоко искусство Той, что бесплодье дает и приводит к убийству во чреве Женщин. Ликуй же, несчастный, любое питье подавая: Если бы вдруг захотела жена растянуть себе брюхо, Мучась толчками младенца, то, может быть, ты эфиопа Станешь отцом, ~ и чернявый гіаследник, которого «здравствуй» Вовсе противно тебе, не замедлит войти в завещанье¹^,

— писал сатирик, которого, не называя, цитировал Гамлет в беседе с Полонием, обличая те же пороки в родном королевстве. И еще:

Ювенал. Сатира VI, 594—601

Вот, Гиберине единственный муж достаточен ? Легче

Выло б ее убедить — с единственным

глазом остаться^{1 v}*.

Несчастные женщины Древнего Рима, как иска­лечены были они этой страшной болезнью.

Читаем «Сатиры» Ювенала, а в памяти неволь­но воскресает образ Алекстиды. Красавица-царица добровольно сошла в аид вместо своего мужа Ад­мета и еще более прекрасной, чем прежде, была возвращена Адмету из царства мертвых Персефо- ной, растроганной силой их супружеской любви.

Да простит читатель ради имени великого музы­канта маленькое отступление — воспоминание об ис­полнении экспромтом «Четырех строгих напевов» Даниилом Борисовичем Шафраном на том самом месте, где в XIII веке нависали над волжскими во­дами стены Воскресенского монастыря. Так отклик­

нулся Шафран голосом своей виолончели на рассказ местного краеведа о том, как здесь тридцать девять женщин древней Руси исполнили свой христианский долг: взялись за руки, тихо запели Хвалу Господу и спокойно шагнули с высокой монастырской сте­ны в пучину волжских вод, сохранив свою чисто­ту и непорочность от кочевников-завоевателей, во­рвавшихся в святую обитель.

Не эта ли духовная чистота явилась той осно­вой, на которой спаслась древняя Русь, устояла под тяжестью трехсотлетнего ига? Не на этой ли основе и сегодня спасается мир? Она есть, пока есть хоть в одной душе.

Был вечер, виолончель звучала, и солнце опус­калось в Волгу... А за Волгой открывалась

...вечность вся, Вся даль веков без покрывала^[468].

Так вдохновение музыканта соединяло века.

Есть музыка и в красоте...

Она имеется во всем, где есть гармония ^[469]^.

Конкубинат господствовал в Риме и столети­ем позже времен, описанных Ювеналом. По сви­детельству Тертуллиана ^[470]∖ ни любви, ни взаимной привязанности между супругами в большинстве слу­чаев не существовало.

тизанок, «разводы сделались как бы потребностью и обетом». Законы римского права, регулировав­шие конкубинат, не исправляли зло, разве что лишь немного смягчали. — «Когда нечто признается бла­гом единственно по сравнению со злом, то я утвер­ждаю, что оно есть только меньшее зло, кажущееся благом перед большим злом», — писал Тертулли­ан ^[471]∖ верный принципам, провозглашенным Мон­таном. Эталоном нравственного падения в этот пе­риод был сам император Коммод, развратный, по­лусумасшедший деспот, требовавший для себя по­честей, как для бога, нещадно позоривший память своего отца, ревностного последователя стоической философии, Марка Аврелия, автора кодекса высо­кой морали — трактата-дневника неувядаемой кра­соты «Наедине с собой». Порок все извратил, все иссушил.

Накануне первой французской революции до­стигла своего апогея эпидемия той же болезни. Она начала стремительно набирать силу еще при Людо­вике XV, для которого лозунгом стала фраза, впер­вые произнесенная маркизой де Помпадур: «Apres nous le deluge» ^[472]^ - Объективный наиболее характер­ный симптом этой болезни — нравственное одича­ние — прекрасно описан в мемуарах герцогом Ло- зеном. Брак был вещью чисто условной, семейной сделкой, способом улучшить свое состояние. Лю­бовь в законном браке почиталась слабостью, недо­стойной порядочных людей, «годной разве для мел­

ких людишек, не умеющих стать выше предрассуд­ков» ^[473]∖ Распутство было обязательным. Оно было все равно что для Гомеровых богов нектар, настоян­ный на непенте ^[474]∖ Сотни уст повторяли с востор­гом bon motБуасси: «Верность порождает у женщин только глупость», и «entre nous soit ditτ>знатной за­мужней дамы: «Между нами будь сказано, я даже не могу себе представить сопротивления» ^[475]∖

Даже психически больным легче осознать свою болезнь, чем этим несчастным, чья болезнь более изощренно искажает восприятие действительности, вызывает глубокую инверсию приоритета ценностей.

Зараза, поразившая семью, оставляет след не на одном поколении. Члены такой семьи активно зара­жают другие семьи. Болезнь семьи способна при­нимать масштабы пандемии. Для человечества она губительней проказы и холеры, страшнее «черной смерти». И это не гипербола, а, скорее, литота. В ней корни алкоголизма, наркомании, преступности, де­градации личности. В ней тайгетова бездна страда­ний детей. Это «чудовище с зелеными глазами» ^[476]\ «Чудище обло, озорно, огромно, с тризевной ила-

ей» ^[477]), «Monstrum horrendum₁ informe, ingens, cut lumen ademptum»^[478]∖ чудовище, которое нельзя унич­тожить силой. Горе положившему меч на весы: на­сильно, igni et ferro, изгнанный монстр всегда воз­вращается вновь, но, подобно шекспировскому Бан­ко, уже не как соучастник пира, а как злой дух. Есть лишь одно абсолютно верное средство от этой зара­зы — то, что превращает в храмы хижины Филе­монов и Бавкид. Только любовью «Животворятся скалы мертвы»^[479]^, любовью к ближнему и заблуд­шему ближнему. Действие не должно быть равно противодействию. Если у тебя есть только соломи­на, то и соломиной можно спасти утопающего.

На картине Жана Батиста Греза «Обманутый слепец», выставленной в Музее изобразительных ис­кусств в Москве, лицо слепого озарено чувством любви; но это не слепая любовь — это другое зре­ние, не то, что запечатлевает отображенный свет, а то, что само излучает. Счастлив тот, кто облада­ет таким зрением, ибо есть только одно подлинное счастье — счастье творить добро, а оно всегда равно силе любви и никогда не зависит ни от объема вла­сти, ни от размера кошелька. Любовь не оставляет места себялюбию, тому, что порождает лишь тлен. У творящего добро любовь сама поселяется в сердце. Любовь спасающая!

9.3.