Не обязанность, а право

Завершением развития семьи, по Аристотелю, является государство, поскольку общество, состоя­щее из нескольких семей, образует селение, а объеди­нение нескольких селений ради достижения благой жизни образует государство.

ношению к семье, как своей части (своему элемен­ту), является первичным. При такой интерпретации этих двух суждений Стагирита между ними нет про­тиворечия. Но развитие государства ли начинается с семьи?

Аристотель исходит из ложной посылки. Тем «це­лым», которым автор «Политики», в приведенной нами цитате, объявляет государство, в действитель­ности, является не государство, а человечество.

С семьи начинается развитие не государства, а человечества; и это начало остается имманент­ным всем последующим этапам его развития, осно­вой человечества, сохраняющейся на всем протя­жении его существования. В семье лежат семена всего, что раскроется и взрастет в великом семей­стве, каковым станет человечество, достигнув свое­го дефинитивного состояния; государства же — это всего лишь один из структурных уровней человече­ства и притом далеко не самый высший, о чем убе­дительно свидетельствует обозначившаяся в конце XX века тенденция перехода от межгосударствен­ных институтов к надгосударственным, ex consensus gentium.

Так, в 1957 г. шесть стран — Франция, Фе­деративная Республика Германия, Италия, Бель­гия, Нидерланды и Люксембург подписали так на­зываемый Римский договор о создании экономиче­ского сообщества (ЕЭС), или европейского Общего рынка. Римский договор вступил в силу в 1958 г., а в 1960 г. в противовес ЕЭС семь государств — Ав­стрия, Великобритания, Дания, Норвегия, Португа­лия и Швейцария образовали Европейскую ассоци­ацию свободной торговли (ЕАСТ). На следующий

год «ассоциированным» членом ЕАСТ стала Фин­ляндия и в 1970 г. присоединилась Исландия. Со­глашение между этими странами предусматривало постепенную отмену таможенных пошлин и количе­ственных ограничений в торговле между ними. Од­нако в последний день 1972 г. Великобритания и Да­ния официально вышли из ЕАСТ и вступили в ЕЭС. В 1973 г. к ЕЭС присоединилась и Ирландия. Стра­тегический курс ЕЭС, направленный на более глу­бокую поэтапную экономическую интеграцию, ока­зался более эффективным, чем курс ЕАСТ, ориен­тированный только на создание благоприятного ре­жима торговли стран-участниц. Цели, провозгла­шенные в ЕЭС, были' несоизмеримо шире — это постепенное устранение всех ограничений в торговле между странами-участницами; введение общего та­моженного тарифа в торговле с третьими странами, ликвидация препятствий для свободного передвиже­ния лиц, капиталов и услуг, общая политика в об­ласти транспорта и сельского хозяйства; создание валютного союза; унификация налоговых систем; сближение законодательств стран-участниц; разра­ботка принципов согласованной экономической по­литики .

В 1981 г. в ЕЭС была принята Греция, а в 1986 г. были приняты Испания и Португалия. В грани­цах «Европы двенадцати» наряду с экономической интеграцией уже обозначилась и тенденция к по­литическому объединению. В 1991 г. страны ЕЭС подписали Маастрихтские соглашения, предусмат­ривающие превращение ЕЭС в Европейский союз, где общий курс в сфере экономики и социально­го обеспечения дополнялся бы согласованной внеш­ней и оборонной политикой.

шения явились важнейшим этапом в экономической и политической интеграции. На прием в Европей­ский союз образовалась целая очередь желающих — от традиционно нейтральных Швейцарии и Швеции до многих посткоммунистических государств... Все последующее свежо в нашей памяти.

Институты Сообщества, такие как Комиссия Со­вета Министров и Европарламент, стали новыми надгосударственными источниками политической за­конности. Теперь Комиссия часто принимает ре­шения, которые администрации государств-членов обязаны выполнять ⁸⁸∖ Европейскому суду принад­лежит главенствующая роль по отношению к зако­нодательной системе государства. Политическая си­стема Европейского союза основывается на тради­ционных ценностях и институтах европейской по­литической культуры. Руководящие органы Евро­пейского союза обладают всеми признаками пере­ходного состояния — от межгосударственных ин­ститутов к надгосударственным ⁸⁹∖ Таким образом, в результате добровольного отчуждения странами некоторых своих прав достигнут такой уровень их единства и целостности, какого западноевропейский мир не достигал и в эпоху наивысшего могущества папской власти, когда Иннокентий III объявил себя главою христианского мира не только в духовных, но и в светских делах и сосредоточил в своих руках руководящие нити всех жизненных отношений того ^[483][484]

времени: политики, искусства, науки, подчинив их авторитету церкви.

Еще более широко объединяющим инструмен­том, чем Европейский союз, является Совет Евро­пы. Господствующую в нем идеологию именуют не­редко в журналистике «сторожевым псом на страже прав человека», независимо от его правовой при­надлежности. В 1993 г. в Вене на первой встре­че в верхах руководителей стран, входящих в Со­вет Европы, Б. Н. Ельцин выступил с аргументаци­ей в пользу принятия России в Совет Европы, что и произошло 28 февраля 1996 г. В октябре 1997 г, на второй встрече, на которой были представлены сорок государств Старого Света и четыре специаль­но приглашенных государства (Азербайджан, Ар­мения, Босния и Грузия) президент Франции Жак Ширак объявил, что «вся европейская семья, вклю­чая Россию и Украину, собралась вместе».

Здесь нелишне вспомнить, что еще в XIX веке «отец романтизма» Виктор Гюго предрекал «Со­единенные Штаты Европы».

Параллельно со становлением надгосударствен­ного структурного уровня происходит дальнейшее развитие и субгосударственного структурного уров­ня. С этого уровня бросается вызов государствам

в таких вопросах, как легитимность и суверенитет. Этот вызов наиболее суров там, где существуют на­циональные движения. Последние получили особен­но широкое распространение в посттоталитарной Ев­ропе, где формируются новые представления о по­литической легитимности, которые не согласуются с известными до сих пор теориями.

Одним из очевидных результатов становления субгосударственного структурного уровня стало со­здание региональных управлений и администраций. Так, встали на путь децентрализации Италия в 1948 и 1970 гг., Испания и, в меньшей степени, Пор­тугалия в период перехода к демократии в конце семидесятых годов, Франция в 1982 г.; Бельгия со­здала региональную систему, а затем и федераль­ное государство. Начиная со второй половины вось­мидесятых годов возможность пользоваться струк­турными фондами Сообщества и децентрализация, проходившая в некоторых европейских странах, вы­звали подъем новых региональных движений там, где их вообще раньше не было^[485]\ Не смогли избе­жать процесса национализации и страны Восточной Европы.

Исходя из всего этого и из того факта, что ка­питализм приобрел мировой масштаб, когда эконо­мические и политические решения выходят далеко за рамки территориальных границ, некоторые поли­тологи ставят под сомнение дальнейшее существова­ние Государственного порядка, указывая при этом на то, что на Западе создание национального Госу­

дарства больше не является основной целью соци­альных движений, так как последние ищут пути из­менения мира за пределами Государства ^[486]\ С этим трудно согласиться, поскольку человечество разви­вается не в направлении резорбции своих структур­ных уровней, наподобие резорбции костной ткани при лейкозах, а в направлении углубления внутрен­них связей и отношений, дифференциации струк­турных уровней, увеличения роли целого по отно­шению к его основным подсистемам и элементам.

Государственный структурный уровень не исчез­нет, как не исчез, вопреки пророчеству Сократа, се­мейный структурный уровень человечества. «То, из чего составляется единство, заключает в себе разли­чие по качеству» ^[487]∖ — писал Аристотель, повторяя Гераклита Эфесского ^[488]^ и возражая на страницах «Политики» Сократу, который связывал достиже­ние единства в государстве с общностью жен, де­

тей и имущества, доводя до абсурда пифагорейскую мудрость: «У друзей все общее» ^[489]∖

Известная нам из «Государства» Платона идея Сократа о необходимости замены индивидуально­го брака и семьи временными союзами, тщатель­но регулируемыми государством в целях улучшения «человеческой природы», вошла во многие после­дующие учения, хотя еще Аристофан нашел ей наи­более подходящее место — в комедии^[490]). Одним из ближайших по времени восприемников этой идеи Сократа (Платона) стал Диоген Синопский, самим образом жизни своей предвосхитивший мениппо- ву сатиру. Философ, практиковавший крайний ас­кетизм, доходящий до эксцентрического юродства, отрицал законный брак, говорил, что дети и же­ны должны быть общими: «Кто какую склонит, тот с тою и сожительствует» ^[491]). Эта мечта Диогена ока­залась, как Горгона, живучей. Приведем лишь два примера. В 1789 г. Франсуа Буассель в книге «Ка­техизис человеческого рода» наметил ряд практи­ческих мероприятий, которые в своей совокупно­сти должны были привести, как мечталось преста­релому члену Якобинского клуба, к преобразованию общества на началах полной отмены брака, соб­ственности и религии.

Азии, разделило судьбу всех подобных утопий. По­пытки насильственного их воплощения в реальную жизнь всегда порождали потоки крови.

Призывы к искусственной «резорбции» семьи соседствовали с идеями «резорбции» государствен­ного структурного уровня.

Идея космополитизма впервые прозвучала с хол­ма Киносарг в Афинах всего лишь столетие спустя после пламенной речи Менения Агриппы на «Свя­щенной горе» у слияния Тибра и Аниена, в которой государство было впервые уподоблено живому ор­ганизму, а различные группы населения — его ор­ганам. В Афинах основатель школы киников Ан- тисфен учил, что «для мудрого не существует того, что называется чужестранным» ^[492]^. Его ученик Дио­ген Синопский провозгласил идею единой мировой республики и изобрел слово «космополит». Идеалу античного полиса Минения Агриппы был противо­поставлен идеал мирового государства.

Идея киников получила дальнейшее развитие в трудах стоиков. По их учению, властелин мира — общество, отдельный человек — всего лишь слабое существо. Все люди совершенно равны, имеют од­но и то же жизненное назначение и в основе сво­ей тождественны: они образуют одно общество, од­но государство, в котором господствует один за­кон — разум. Опираясь на идею равенства всех пе­ред нравственным законом, основоположники рим­ского права Гай, Ульпиан, Юлий Павел, Геренний Модестин разработали право, по существу своему космополитическое, призванное укреплять в преде­

лах Римской империи фактически установившееся единство стран Средиземноморского бассейна.

Стоики провозгласили принцип, который две ты­сячи лет спустя получил наименование «междуна­родного братства». Зенон из Китиона пророчество­вал: «Мы не будем жить по городам и народам, разделенные между собой каждый особыми закона­ми, но всех людей будем считать своими земляками и согражданами: и будет только одна жизнь и один мир, подобно тому как связанное стадо кормится на общем пастбище» ^[493][494]∖ В Древнем Риме о том же говорил Сенека: «Societate caritatis natura conjunc- ti» ") _ все люди связаны между собою в одно со­общество любовью; забвение обид выше мести, доб­рота и прощение должны быть свойственны каждой благородной душе.

Стоики рассматривали весь известный им мир как одно государство, «общее людям и богам», в котором нет места многообразию народов и культур. Идея ликвидации государственного структурного уровня не покидала умы и в Средние века. Так, турец­кий писатель Бедреддин-Симави пропагандировал идею ликвидации государственного порядка и част­ной собственности. В 1418 г. петля палача прервала его страстную проповедь.

В наши дни целостность человечества несоизме­римо выше, чем во времена Киликийца Хрисип- па, Сенеки, Музония, Эпиктета, Марка Аврелия, но и сейчас человечество еще далеко от своего дефи­нитивного состояния, при котором настанет:

Пасхальная созвездностъ всех сердец, Вселенское объятие сознаний... ¹⁰⁰>

Развитие целостности человечества и развитие свободы личности составляют саму суть всемирной истории. Это генеральное направление развития че­ловечества, становление его дефинитивного состоя­ния — становление единства человечества и лично­сти, единства, которое не только не подавляет свобо­ду личности, но при котором личность только и до­стигает полной свободы, а человечество само стано­вится космической Личностью. Личность — высшая форма бытия. Личность — высшая ценность бытия.

У каждого свой путь к единению — это и есть его личное призвание:

Я смерти не боюсь, паденье презираю. Вперед за облака, призванье выполняя.

(Джордано Бруно)

Многие, и в их числе пламенный Джузеппе Мад­зини, полагают, что «жертвовать собой есть един­ственная добродетель; и эта наша обязанность по от­ношению к Богу и человечеству является единствен­ным законом жизни для каждого истинного челове­ка» ¹⁰¹). Подобные утверждения равнозначны утвер­ждению, что зрение является обязанностью ока жерт­вовать собой. Но ведь око, не способное выполнять своего предназначения, — это мертвое око. Не ис­полняющие своего призвания — это мертвые среди живых.

Кто им сказал, что для того, чтоб жить, Достаточно родиться?,. ^[495][496]^

Они не слышат укора Бодлера:

Великий грех

Без пользы занимать на божьем пире место! ^lυ3>

Им важен Сципионов триумф, а не победа над Ганнибалом. «По плодам их узнаете их» ^[497]^, но и по отсутствию плодов они легко узнаваемы. «Мертвые пусть погребают своих мертвецов» ^[498]>

То, что Мадзини называет «жертвой», есть обре­тение. Все остальное — прошлогодний снег: это дни, годы, жизнь, оставляющие за собой только тлен, это все то, что мы не додали.

Что отдал — твоим пребудет, Что не додал — потерял,

— писал вдохновенно Шота Руставели, воспевая в XII веке благозвучным шаири свободу личности в поэме «Витязь в барсовой шкуре».

Исполнение призвания — это не обязанность, а священное право: право на костер за верность идеи, на раскаленные престол и корону Дьердья Дожи, право на смерть за свободу и, как говорит­ся в песне, которой Александр Дюма столь щедро одарил жирондистов в своем Историческом театре, «это самый прекрасный, самый завидный жребий». Даже неосознанное исполнение призвания значит

больше, чем исполнение с ошибочным представле­нием о жертвенности. В первом случае — с действи­ем неразрывно слитое чувство и исполнения радость; во втором — дисгармония чувства, мысли и действия и ожидание вознаграждения в будущем, а оно — то вознаграждение — в самом исполнении призва­ния. — «Неужели мне не пить чаши, которую дал мне Отец» ¹θ⁶).

Свой терновый венок предпочесть чужим лав­рам и нести с достоинством большим, чем иные но­сят корону, не есть жертва, не есть служение че­ловечеству, а есть единение с ним. Это единение запечатлено во всем прекрасном, что когда либо было создано человеком. Об этом единении писа­ли флорентийцы, поручая в 1298 г, Арнольфо ди Камбио строительство церкви: «Ты воздвигнешь та­кое сооружение, грандиознее и прекраснее которого не могло бы представить себе искусство человече­ское, ты должен создать его таким, чтобы оно соот­ветствовало сердцу, которое сделалось чрезвычайно великим, соединив в себе души, сплоченные В од­ну...»^[499]). Об этом единении писал безвременно угасший Жан Гюйо Жан Мари:

Мне счастьем может быть лишь

счастье мировое!

Пусть сердцу хрупкому разбиться

суждено ■—

Все человечество вместить оно должно! ^[500])

Почти за тысячу лет до письма флорентийцев ар­хитектору церкви Сан-Доменико в Орвието, церков­ный писатель, богослов и философ Григорий Нис­ский говорил об органическом единстве человече­ства как коллективной личности. Через полтысячи лет после письма флорентийцев скульптору гробни­цы кардинала де Брэй, отношением «прекрасных душ» назвал Шиллер общество, в котором отдельное «Я» станет выражением «всех Я» ¹⁰⁹), Это не было мечтой поэта — таким ощутила будущее прекрас­ная душа теоретика искусства Просвещения. Только прекрасная душа ощущает будущее, только прекрас­ная душа способна быть свободной.

С развитием человечества увеличивается связь поколений. В дефинитивном состоянии будет до­стигнуто наиболее полное единство поколении, вклю­чая все предыдущие, ибо «не результат есть действи­тельное целое, а результат вместе со своим станов­лением» ^[501][502]°).

9.3.2.