Предвосхищение идей

Идеи, которые нам предстоит обсудить, имеют глубокие исторические корни. Давно известный по­стулат:

Ничто не ново под луною: Что есть, то было, будет ββeκ^v*

¹) Карамзин Н.

— ничем так не подтверждается, как историей на­учных идей. Об этом, как о непререкаемой истине, говорили и современник Н. М. Карамзина — Гёте: «Wer kann was Dummes, wer was Kluges danken, das nicht die Vorwelt schon gedacht» ^[107][108]∖ и За два тысяче­летия до поэта эпохи «Sturm und Drang» — Аристо­тель: «...Следует полагать, что одни и те же идеи приходят к нам снова не раз и не два, а бесконечное число раз» , и еще задолго до Стагирита, если сле­довать традиции, — царь Соломон: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: „смотри, вот это новое“; но это было уже в веках, бывших прежде нас» ^[109]\

Идея вечного возвращения вечна. Поэтому нам не представляется невероятным даже то, что еще в XIII веке каталанский поэт-лирик Раймунд Лул- лий был одержим идеей создания логической маши­ны (механического моделирования логических опе­раций), что Платон в IV веке до нашей эры дал гениальный набросок теории тяготения ^[110]\ что Ев­докс Книдский пользовался гармоническим анали­зом (в трехмерной форме!) за две тысячи лет до Фу­рье. Nil admirari! — ничему не следует удивляться, ибо «вероятно и то, что многое происходит неверо­ятного» ^[111]\ как об этом однажды остроумно сказал

древнегреческий трагик Агафон. Однако мы возра­зим этому младшему современнику Еврипида: мно­гое из того, что происходит, но представляется неве­роятным для систем, не обладающих хроноцелост- ными свойствами, — вполне вероятно и абсолютно закономерно для систем типа нюры.

Многие замечательные научные идеи, особенно те, которые открывали новые плодотворные пути, способные обеспечить наиболее значительный про­гресс, подвергались ожесточенному гонению. И это не в худшем случае. А в худшем — оставались не­замеченными, иногда по причине несовершенства формы их представления, но чаще из-за неподго­товленности почвы для их восприятия. Годы спустя те же самые идеи, облаченные лишь в новую форму, легко ассимилировались наукой:

И снова скальд чужую песню сложит И как свою ее произнесет ⁷'.

Красота идей, не воспринятых наукой, подобна красоте не сложенных песен ибсеновского скальда Ятрогейра; но рассеивая мрак забвения имен пред­шественников, мы испытываем чувство, родствен­ное чувству ибсеновской Агнес, озаряющей светом свечи в рождественскую ночь снег на могиле сына, чтобы доставить и ему хоть немного рождественской радости.

История искусства, литературы богата приме­рами предвосхищения художественных систем. Так, краткость, сдержанность повествовательной манеры

Осип Мандельштам. «Я не слыхал рассказов Оссиана...».

В. А. Слепцова, беллетриста шестидесятых годов ХЕХ столетия, во многом предвосхитили существенные черты художественной системы А. П. Чехова. Ав­стрийский поэт Райнер Рильке своим романом-днев­ником «Заметки Мальтье Лауридса Бригге» пред­восхитил экзистенциалистическую прозу. Томас Кид, английский драматург Елизаветинского века, изоб­разил в «Испанской трагедии» развитие характера в единстве с развитием действия и в этом предвос­хитил Шекспира. Немецкий композитор, дирижер и органист Макс Регер, в своем стремлении возро­дить через «возврат» к Баху полифонический ор­ганный стиль и монументальные формы классиче­ской музыки, предвосхитил музыкальный неоклас­сицизм XX столетия. Основоположник неоимпрес­сионизма Жорж Сёра в своих больших картинах («Цирк», «Парад», «Купание»), сочетающих стро­гость фигурных композиций со своеобразной кра­сочной схемой, предвосхитил устремление француз­ских художников, пришедших на смену импрессио­нистам.

Бесчисленное множество примеров предвосхи­щения идей известно из истории науки. В действи­тельности их несоизмеримо больше, чем можно до­кументально установить. Это та почва, на кото­рой возникают дискуссии, подобные происходившей между Майером, Джоулем, Кольдингом и Гельм­гольцем о приоритете в открытии закона сохране­ния энергии. Уже в Средние века стало нарицатель­ным имя Трибониана. Этим именем обозначали тех, кто избрал своим девизом широко известный в дале-

ком прошлом афоризм: Pereant, qui ante nos nostra dixerunt⁸∖ Но во все времена многочисленнее Три- бонианов бывают те, кому «сладок узнаванья миг». Развивая свои представления и неожиданно для се­бя узнавая свои идеи в идеях предшественников, они объявляют себя не авторами этих идей, а восприем­никами и своим талантом ясно и мощно передают слабо выраженное предшественниками, своим авто­ритетом утверждают ранее ими сказанное:

И сладок нам лишь узнаванья миг.

(К. Н. Батюшков)

Их прихода всегда ожидают идейные предше­ственники с неизменной надеждой и великой благо­дарностью, опережающей их приход порой на годы, а порою и на столетия.

Но случалось и так: нс обнаружив предшествен­ников и изумившись новизной и необычностью идеи, ее автор не находил в себе решимости отказать­ся от связующей силы сложившихся представлений, или же из-за опасения критики «беотийцев» не пуб­ликовал ее, подобно Гауссу, решившемуся лишь в письме к другу поведать об открытии непротиворе­чивой системы геометрии, в которой аксиома парал­лельных была заменена противоположным утвер­ждением. Подобное, видимо, нередко происходит с фундаментальными идеями.

Это явление имеет объективную основу. Дело в том, что в процессе своего развития всякий поня­тийный аппарат как организованная система обога­щается и эволюционирует в направлении увеличения строгости своей организации.

^,«Да погибнут все, кто раньше нас высказал сказанное нами».

организован, тем он более консервативен, тем он бо­лее энергично отторгает понятия, входящие в проти­воречие с уже организованными в нем понятиями. Таким новым понятиям мощно противостоит то, что Джон Стюарт Милль метко назвал: «The deap slum­ber of a decided opinion» .

Вот пример одного из таких «снов»: «... Но ведь су­ществуют же истины настолько твердо установленные, что всякое сомнение в них представляется нам рав­нозначащим сумасшествию? Например... что сум­ма углов треугольника равна двум прямым...» ¹⁰∖ В том же 1878 г. (год опубликования «Переворота в науке, произведенного господином Евгением Дю­рингом») этот же «сон» снится и Н. Г. Чернышев­скому, который в письме своим детям ¹¹>глумится над Лобачевским, Гельмгольцем и Бельтрами, до­казавшим, что геометрия Лобачевского (планимет­рия) реализуется на так называемой псевдосфере. Еще раньше этот же «сон» уже видело подавляющее большинство современников Лобачевского, умерше­го, как известно, непризнанным. Магическая сила этого «сна» стала причиной и того, что знаменитая диссертация Римана «О гипотезах, лежащих в осно­вании геометрии», написанная в 1854 г., была на­печатана только в 1868 г.

Наиболее решительно и активно отторгаются фун­даментальные понятия, которые оказываются в не­примиримом противоречии с существующим поня­тийным аппаратом. Такие понятия со временем ста-

Глубокий сон бесспорного мнения.

¹°) Энгельс Ф. Анти-Дюринг. М., 1951. С. 82. ^Чернышевский Н. Г. Избранные философские сочинения.

Т. 3. Госполитиздат, 1951. С. 776.

новятся ядром принципиально нового понятийного аппарата.

Известно немало случаев, когда разными автора­ми высказывались независимо друг от друга сходные идеи почти одновременно, как одновременно созда­вались сходные мелодии Винченцо Беллини и Гаэта­но Доницетти, как одновременно в 1794—1795 гг. были высказаны сходные идеи о происхождении ви­дов Эразмом Дарвином в Англии, Гёте в Германии, Жофруа Сент-Илером во Франции, как одновре­менно Лоуренс Брегг в Айглии и Г.

Иногда, так же независимо, одинаковые идеи высказывались с интервалом в столетия и даже ты­сячелетия. В этом случае принципиально разные уровни знаний и соответствующие им понятийные аппараты, посредством которых излагались идеи, делают последние почти неузнаваемыми, особенно те из них, которые зародились в период, когда ис-

кусство первенствовало в познавательном освоении действительности, и которые сохранились облечен­ными в форму, соответствующую конкретному виду искусства.

Стоики первыми поняли искусство как систему, состоящую из постижений ¹²). Уже из этого определе­ния следует неизбежность дополнительного услож­нения узнавания идеи еще и тем, что «языковые зна­ки» искусства, выступая как «части» целого, всякий раз приобретают своеобразие, единственное в своем роде в каждом произведении искусства, и чем это произведение более значительно, тем ярче это свое­образие. Природу последнего нам помогает постичь Б. Л. Пастернак, описывая процесс «зарождения ис­кусства в поэте»: «Сначала мы перестаем узнавать действительность. Она предстает в какой-то новой категории. Категория эта кажется нам ее собствен­ным, а не нашим состоянием. Помимо этого состоя­ния все на свете названо. Не названо и ново только оно. Мы пробуем его назвать. Получается искус­ство» .

В качестве иллюстрации к развиваемым здесь представлениям изберем три памятника архитекту­ры: Софийский собор в Киеве, Вознесенскую цер­ковь в селе Коломенском и Покровский собор на рву, общеизвестный под названием храма Василия Бла­женного на Красной площади в Москве, построен­ный, как сообщается в «кратком летописце», не «яко повелено было», но «яко... разум даровася» строи­телям, отступившим от предписания грозного царя Ивана Васильевича. ^[112][113]

В архитектурной композиции Киевской Софии с ее нарастающими кверху объемами, над которыми высится большой купол, мы обнаруживаем идею иерархического устроения мироздания. В гармонич­ном единстве свободностоящих самостоятельных зда­ний собора Василия Блаженного нам видится идея всеобщего единства — единства, в котором индиви­дуальность составляющих только и достигает своего наивысшего совершенства и тем обуславливает ин­дивидуальность самого их единства.

Идею единого творческого начала, организую­щего посредством деяний человеческих все земное, мы узнаем в архитектурной композиции церкви Воз­несения в селе Коломенском. Плавно, величествен­но и неуклонно стекая с поднебесного креста, муд­рость и одухотворенность проникают земное, не зная преград; они стекают с полусферической главки че­рез восьмигранный барабан, через шатер изумитель­ной легкости, через восьмерик к устремившемуся навстречу своими поднятыми кокошниками четве­рику и через него, и через первоначально откры­тые «гульбища» изливаются на холм, на высокий берег Москвы-реки и на неоглядные заречные да­ли. И стираются грани между прошлым и будущим, пространством и временем, и открывается Единое Вечное Целое... Вся Земля являет собой присут­ствие храма.

В разных видах искусства одна и та же идея может возникать независимо, но может и эмоци­онально заимствоваться. Переходя из одного ви­да искусства в другой, отвлеченная идея сохраняет свою глубинную сущность, изменяет лишь свою фор­му. Примером последнего может служить основопо­лагающая роль мифологии в возникновении и раз­

витии фольклора и литературы. Эту роль особенно ярко высветили гейдельбергские романтики братья Гримм, Якоб и Вильгельм.

Общность идей не ограничивается пределами толь­ко искусства или только науки. Карл Поппер, на­пример, утверждал, что мифы содержат в себе важ­ные предвосхищения научных теорий и что «все или почти все научные теории возникли из мифов» ^[114]∖ Однако и эта мысль не нова. Греческая мифология получила аллегорическое толкование еще в Перик- ловом веке у Анаксагора из Клазомена и Метродора Старшего из Лампсака^[115]\ а Филон Александрий­ский заимствовал этот метод для истолкования Вет­хого Завета уже у стоиков.

3.2.