Принцип Солона

При изучении систем типа нюры важное мето­дологическое значение приобретает принцип Соло­на «взирать на конец» ^[116]∖ принцип оценки низшего по высшему, прошлого по настоящему, оценки после того, как

Облетели цветы Догорели огни ^[117]^.

В истории науки и искусств значение этого прин­ципа наиболее очевидно.

Реконструкция становления тех или иных осно­вополагающих научных концепций и реконструк­ция восприятия современниками наиболее значи­мых объективно научных событий их времени, как и реконструкция реакции современников на эти со­бытия, обнаруживают в большинстве случаев (как о том уже не раз писали аналитики) диссонанс между объективной значимостью научных событий и тем, как они воспринимаются большинством современ­ников. Объяснить это явление, одним из первых, пытался Н. Я. Данилевский, автор теории обособ­ленных «культурно-исторических типов». Он писал в 1885 г.: «Опыт чужой и личный, и даже несрав­ненно важнейший опыт истории, показывает, что в данное время убеждает не истина сама по себе, а то случайное обстоятельство, подходит ли, все рав­но истина или ложь, к господствующему в известное время строю мысли, к так называемому обществен­ному мнению — к тому, что величается современ­ным мировоззрением, современною наукою» ^[118]∖

Еще Н. Г. Чернышевский заметил, что «отста­лость — всегдашняя участь большинства» ^[119]∖ но этим далеко не исчерпывается сущность обсуждаемого нами явления. Корни его все в том же дуализме целост­ности. Действительно, если мы будем исходить ис­ключительно из перманентноцелостных свойств на­учного социума, то вправе ожидать, что та или иная оценка современниками научного события долж­на выступать как ключевой фактор, определяющий

дальнейшее развитие науки. В действительности мы этого не наблюдаем.

Грядущее на все изменит взгляд И то, что нынче ясность мудреца Потомству станет бредом сумасшедших... ^[120]^

Крупнейшие открытия Андреаса Везалия были отвергнуты его современниками и даже его учителем и наставником Якобусом Сильвиусом, преклоняв­шимся перед авторитетом Галена. Основоположник анатомии, давший научное описание всех органов и систем человеческого тела, доведенный до отчая­ния ожесточенной травлей и преследованиями, сжег наиболее значительные свои рукописи.

Теоретическое значение работ Френеля по опти­ке кристаллов не было ясно ни ему самому, ни бли­жайшим к нему поколениям. Оно стало очевидным много позже, после создания Максвеллом электро­магнитной теории света. Диссертация «Theoria gen- erationis» двадцатишестилетнего Каспара Фридриха Вольфа, в которой были заложены основы научного

эпигенеза, обратила на себя внимание только полве­ка спустя. Прошло почти столетие, прежде чем идея Канта о воздействии приливов на вращение Земли стала общепризнанной. Аналогия между корпуску­лярной и волновой оптикой, развитая Гамильтоном, была забыта на несколько десятилетий, и только че­рез столетие ее использовал Шрёдингер при разра­ботке своей волновой теории механики.

В более узком временном интервале подобное явление вполне обычно. Так, идеи Г. Фреге, открыв­шие новую эпоху в математической логике, остава­лись непризнанными до выхода в свет фундамен­тального труда Б. Рассела и А. Н. Уайтхеда: «Ргіп- cipia Mathematica». К году смерти Ньютона его тео­рия тяготения получила полное признание только в Англии.

Ректор Йельского университета, решив создать физический факультет, обращался за помощью к не­скольким европейским ученым в то время, когда в штате университета числился Джозайя Уиллард Гиббс. Первый великий американский физик-теоре­тик был признан в собственном университете в по­следнюю очередь.

Первое сообщение Георга Ома, преподавателя физики в гимназии, об открытии им основного зако­на электрической цепи, вызвало у профессоров уни­

верситета ироническую улыбку и было единогласно отклонено. Книга, в которой Ом изложил резуль­таты своих экспериментов и теоретические выводы, была встречена в научных кругах крайне враждебно. Министр просвещения высказал мнение, что физик, проповедующий подобную ересь, недостоин препо­давать естественные науки. Ом потерял должность и в течение шести лет жил в большой нужде, ис­пытывая чувство горького разочарования. Если бы развитие науки совершалось согласно мудрости этих профессоров, определялось бы только перманентно­целостными свойствами научного социума, то, ве­роятно, электротехника не существовала бы поныне.

То же самое мы наблюдаем в истории искусств. Грандиозные пассионы Иоганна Себастьяна Баха — высочайшего жанра заоблачная вершина — были за­быты на целое столетие. Сорок лет отделили Стен­даля от начала посмертной славы. Одного года жиз­ни не хватило живописцу Амедео Модильяни, что­бы стать свидетелем своего триумфа, когда как-то вдруг и сразу всем открылись неповторимые музы­кальность изысканных силуэтов, чарующее обаяние интимных хрупких образов и благородная лаконич­ность его картин.

Был невостребован своим поколением типичный «поэт для поэтов» Иннокентий Анненский, но его литературное влияние на возникшие вслед за симво­лизмом течения русской поэзии (акмеизм, футуризм) было очень велико.

влияние на дальнейшее развитие русской культуры. В нищете и забвении умер Сандро Боттичелли.

Гюстав Флобер накануне своей смерти был неиз­вестен четырем пятым обитателей его родного города Руана и, как свидетельствует Эмиль Золя, «осталь­ной одной пятой был ненавидим». Редкие почита­тели следовали за его гробом, «малое число которых заставляло сердце сжиматься». Когда хоронили Мо­царта, проводить его на кладбище не пришел никто. Тело положили в гроб для бедных. Гроб поставили над общей могилой и выдвинули дно...

Если на похоронах не играет музыка, не думай, что покойный не был музыкантом:

При смерти нищих не видны кометы ...

И все же ни одно из последующих поколений не может укорить сограждан современников Мо­царта, ибо само так же слепо и так же, как и они, нуждается в сострадании. Да и много ли мы можем прибавить к тому сокровищу, с которым рождается гений? И справедливо ли это будет по отношению к тем, кто этим сокровищем не обладает? —

Воздадите кесарева кесаревы и божия, богови^[122]^.

Нет пророков среди современников. Единодуш­ны в том и «чернь непросвещенна», и «Слепые света мудрецы»^[123]). Единодушны в том все поко­ления. К. Н. Бестужев-Рюмин приводит впечатля­ющее свидетельство арабского путешественника X века Ибн Фадлана об образе жизни волжско-кам­ских булгар: «Если они встречают человека с не­

обыкновенным умом и глубоким познанием вещей, то говорят: „Ему впору служить богу“, потом схва­тывают его, вешают на дереве и оставляют в таком положении доколе труп не распадется на части» ^[124]∖ Вешали, может быть, потому, что не знали креста, как за неимением креста был повешен на оливко­вом дереве в Ахайе при Домициане врач, живопи­сец, спутник и сподвижник апостола Павла, еванге­лист Лука.

Со времен Ибн Фадлана нравы значительно из­менились. В XVIII веке на деревьях уже не веша­ли — научились достигать тех же результатов бо­лее скромными средствами. Сообщение пенсильван­ского почтмейстера Франклина о громоотводе воз­будило в Лондонской Академии наук всего лишь слегка сдержанный приличием общий смех. Бюф- фон был осужден Сорбонной и был вынужден все­го лишь публично отречься от своих представлений о развитии поверхности земного шара. Парижская Академия, которая уже когда-то нашла возможным обойтись без Декарта и Паскаля, столь же гуманно отвергла предложение Араго об устройстве электри­ческого телеграфа и математически доказала Напо­леону нелепость предложенного ему малоизвестным ювелиром и живописцем Фултоном проекта приме­нения пара к передвижению кораблей. А на непони­мание со стороны каких умов натолкнулись блиста­тельные идеи Лоренца, Планка, Эйнштейна! «Ес­ли бы идеи гениальных ученых, заложивших фунда­мент современной науки, были представлены на суд комиссиям специалистов, они, без сомнения, по­

казались бы экстравагантными и их отвергли бы именно за их оригинальность и глубину, — сетовал Луи де Бройль и мрачно предрекал, — по мере того как организация научных исследований становится все более жесткой, все больше опасность, что но­вые и плодотворные идеи уже не смогут развивать­ся свободно» ^[125]∖ И все же, пророчеству младшего де Бройля никогда не дано будет сбыться:

Следы исчезнут поколений, Но жив талант, бессмертен гений /..

(Ф.Н. Глинка)

3.3.