§ 2. Основные положения «метафизической» исследовательской про­граммы

По мере преодоления Платоном и Аристотелем трудностей, с которыми столкнулась философия в лице «физики» и софистики, и по мере выхода в связи с этим за пределы «физической» исследовательской программы стали складываться новые нормативы мышления, новые представления о том, как должны выстраиваться отношения между элементами, между противополож­ностями, появилось новое видение того, каким должен быть центральный об­раз, лежащий в основании понимания мироздания.

Прежде всего следует отметить, что «метафизическая» исследователь­ская программа может быть произведена и использована только при условии доминирования умозрительной, или, упрощая, мыслительной, познаватель­ной активности. Это положение вовсе не означает, что человек с такой доми­нантой суть тот, кто способен к отвлеченному мышлению. Способность к та­кому мышлению является необходимым условием указанной программы, но не достаточным, поскольку отвлеченное мышление может существовать и при условии доминирования чувственности. Доминирование умозрительной способности можно констатировать лишь тогда, когда субъект познания не­посредственно «усматривает» совершенно реальное, вполне самостоятельное существование именно и прежде всего чувственно не воспринимаемых объ-

434 ектов (являющихся предметом для отвлеченного мышления, но не тождест­венных ему), «видит» их несводимость к чувственно воспринимаемым ве­щам.

Ядром «метафизической» исследовательской программы является «дея-тельностная» парадигма, ориентирующая мыслителя интерпретировать взаи­модействие между началами всех возникающих вещей по деятельностному типу. Умозрительная доминанта в единстве с «деятельностной» парадигмой обусловливают то обстоятельство, что «метафизический» тип исследования в понимании генезиса вещей уже не может ограничиться только двумя причи­нами - материальной и движущей, он должен включить в список причин еще две — формальную и целевую (свойственных прежде всего деятельности). Важно подчеркнуть, что эти последние должны признаваться не просто чув­ственно не воспринимаемым аспектом чувственно воспринимаемой реально­сти, побочным результатом ее функционирования, а именно полноценными причинами .

Сказанное здесь о том, что «метафизический» подход для объяснения генезиса вещей использует не две, а четыре причины, вовсе не одначает, что этот подход неизбежен для всех случаев. «Метафизиче­ская» исследовательская программа ориентирует исследователя дифференцированно подходить к изуче­нию объектов: объекты случайного происхождения оправдано интерпретировать с позиций «физиче­ской» исследовательской программы, т.е. ограничиваться в их трактовке только материальной и движу­щей причинами, считать эти последние самостоятельно существующими, внешним образом сочетающи­мися между собой и равнодушными друг к другу и к тому, что из них происходит. В то же время она не позволяет с такими установками подходить к рассмотрению органических объектов, очевидно демонст­рирующих наличие целесообразности, необходимости и запрограммированности в их устройстве и функциях.

435

Умозрительная доминанта в единстве с «деятельностной» парадигмой обусловливают также и то, что из двух мыслительных форм деятельности субъекта - рассудочной и разумной - начинает доминировать последняя. Указанное сочетание (доминанты и парадигмы) приводит к тому, что не ра­зум функционирует по законам рассудка, а наоборот, рассудок оказывается действующим по законам разума. Если исходить из правильности предполо­жения о том, что рассудок есть мышление по-преимуществу чувственно вос­принимаемого (многого), тогда как разум суть мышление умозрительного (одного), то выглядит вполне естественным то, что доминирование умозри­тельной способности выражается прежде всего в доминировании именно ра­зумного мышления. В этом, видимо, и состоит доля влияния умозрительной доминанты на господствующее положение разума¹.

В обеспечении доминирующего положения разума имеется доля и «дея­тельностной» парадигмы. Существенное значение «деятельностной» пара­дигмы для формирования разумного мышления заключается в том, что она дает образ взаимоотношения между элементами (началами), отличный от то­го, что предлагает «стихийная» парадигма.

Таким образом, «метафизическая» программа предполагает, что некоторые вещи могут быть достаточ­но адекватно интерпретированы с помощью всего лишь двух причин - материальной и движущей, а не­которые для их наиболее последовательного объяснения (не нарушающего нормы отвлеченного мышле­ния) требуют использования уже четырех причин - формальной и целевой в добавок к первым двум. Причем, эти последние должны пониматься именно как причины, а не как следствия. Две последние причины образуют умозрительно-информационный «слой» в пещах. Допущение такого «слоя» является едва ли не первым требованием «метафизической» исследовательской программы.

¹Следует отметить, что разумное мышление вовсе не сводится к умению противопоставить взаимоис­ключающие суждения, довести их до противоречия и в качестве выхода предложить переход от одной противоположности к другой. К этому способен и рассудок (точнее, разум, действующий по законам рассудка). Он тоже может «диалектично» рассуждать, но, дойдя до противопоставления отвлеченного мышления и чувственно воспринимаемого, он отдаст предпочтение чувственно воспринимаемому (мно­гому), определив мышление как «не настоящее» и не найдя соответствия ему в чувственно восприни­маемых вещах. Разумное мышление в своем доминирующем состоянии, напротив, строит свои рассуж­дения исходя из убеждения, что именно умозрительное (одно) по-настоящему есть, и именно ему оно отдаст предпочтение перед чувственным восприятием.

436 ей мысли на основе «метафизической» программы, элементарным является сложное неразложимое целое.

Единство многих причин находит свое выражение в противоположности двух из них - материальной и информационной (эйдос), принявшей на себя функции действующей, формальной и целевой причин. Рассудочное мышле­ние резко противопоставляет указанные противоположности, лишая себя возможности усмотреть в них нечто единое. «Деятельностная» парадигма, напротив, подталкивает мышление отказаться от резкого противопоставления материи и идеи, побуждает, следовательно, отказаться от поиска единой для всех вещей универсальной материи, в которой нет ничего общего с идеей и под которой понимается некое абстрактное вещество (либо что-то его заме­щающее), предельной простотой притязающее на роль всеобщего. Предельно простого универсального материала, согласно последовательно проведенной «метафизической» установке, нет (по крайней мере, в действительности), это абстракция, произведенная «физическим», в основе своей рассудочным, мышлением. Последнее, ориентированное на распад и разложение, ожидает найти нечто такое, что является пределом разложения и само ни на что иное не разлагается. Отсутствие такой границы разложимости не позволит найти точку теоретического отсчета, погонит мысль в дурную бесконечность, не даст мышлению возможности составить более или менее законченную мо­дель сущего.

Общий настрой «метафизической» установки таков, что простое скорее есть результат распада, нежели начало возникновения, тем более целостных вещей. То, что претендует на роль материи, должно признаваться таковой только в единстве с информацией, обусловливающей принятие данной мате­рией именно такой формы, а не какой-нибудь иной. Материя лишь тогда яв­ляется материей, когда она в себе содержит в потенциальной форме (в виде

437 информации) то, что из нее должно (или может) получиться.

Аристотель окончательно преодолел имевшую место у Платона «физическую» ориентированность на то, чтобы продукты распада считать началами. Он не искал некоего предельно простого состояния веще­ства, существующего в актуальной форме, отказался считать материю сколько-нибудь самостоятельной, по крайней мере, по отношению к живому организму, включающему в свой состав материю. Предполо­жить по отношению к живому организму самостоятельную материю, значит обречь себя на необходи­мость собирать живое из неживого (в сущности - из продуктов распада). Аристотель, доводя дело учите­ля до конца, вводит материю в состав целого. Если Платон в качестве целого рассматривал только идею (деятельность), то Аристотель включил в состав целого и материю. Для этого он отказывает материи в самостоятельном существовании и полагает, что следует считать материей лишь то, что находится в це­лесообразных отношениях с эйдосом. Материю он понимает как эйдос в возможности, как способность деятельности, в свою очередь энтелехия трактуется им в качестве эидоса в действительности, эидоса как деятельности. Вне целого, вне живого организма теперь не осталось ничего, что могло бы быть чем-то отличным от организма. Дело не в том, что Аристотель распространил понятие организма на весь уни­версум (по крайней мере, он не делает на этом специального акцента), а в том, что в организме он не ос­тавил ничего, что было бы неорганическим. Платон же, напротив, считая космос живым организмом и делая на этом особое ударение, оставил внутри него совершенно неорганическую материю, которую не­возможно органически встроить в организм. Аристотелю, сделавшему такое допущение, теперь уже не требуется внешним образом соединять тело и душу (путем её вселения), как это делал Платон; Аристо­тель смог показать процесс рождения как производство целым организмом (точнее, действующей его частью — душой, эйдосом, сутью бытия живого тела) для себя самого своего частного тела - материи (семени) -способного нести потенциал всего организма. Аристотель показал, что организм не возникает из не организма, живое не рождается из неживого, но живое рождается только из живого, переходя из актуального состояния в потенциальное и, обратно; целое не возникает из частей как их простая сумма, но возникает только из целого, как следствие деятельности целого, и эта деятельность есть такое само-разделение, в результате которого целостность и органичность живого не разрушается, а, сохраняясь, размножается.

Последняя может быть и не видна, если наблюдать за материальными элементами в их непосредствен­ном взаимодействии друг с другом; непосредственно взаимодействуя между собой элементы могут об­наружить лишь то, что в состоянии обнаружить их непосредственное общение, вытекающее из их непо­средственного устройства. Непосредственная связь элементов между собой через их связь со сложными целостными объектами в наблюдении не дана, поэтому «физическое» сознание удерживает в поле своего внимания только непосредственно данное, его абсолютизирует и превращает в «подлинную» реальность. «Метафизическая» же установка, хоть и не в состоянии в деталях проследить целесообразную необходи­мую связь простейших форм реальности с самыми сложными, должна такую связь допускать, чтобы не нарушить методологического и теоретического единства.

438 парадигма, требующая лишить противоположности самостоятельности и обо­собленности, побуждающая искать между ними целесообразное единство, стимулирует к активности не рассудочное, а именно разумное мышление, умеющее достигать синтеза противоположностей.

Связанное с «деятельностной» парадигмой и разумным мышлением представление о взаимосвязи элементов и начал изменяет понимание генези­са вещей. Конечно, возникновение некоторых видов вещей - неживых объек­тов - правильно будет объяснять «по-физически», как результат случайного и внешнего взаимодействия элементов и причин (материальной и движущей), равнодушных друг к другу и к тому, что из них получается. Продукты чело­веческой искусственной деятельности могут быть поняты с помощью четы­рех причин, но взаимоотношение между ними все-таки остается внешним. За­то возникновение живых организмов может быть без оговорок описано с по­зиции «деятельностной» парадигмы и разумного мышления. В генезисе жи­вого организма все четыре причины действуют как одна. Поскольку «метафи­зическая» программа побуждает считать началом сложных целостных вещей не нечто предельно простое, а сложное, она подрывает доверие к допущению «физиков» о том, что рождение и смерть суть противоположности, суть одно и то же, имеющие лишь различные «знаки» или направления. Такая «физиче­ская» установка позволяла ее адептам уповать на то, что, наблюдая за процес­сом разложения, можно понять процесс возникновения вещей. «Метафизиче­ская» исследовательская установка отрицает возможность считать рождение и разложение (жизнь и смерть) противоположностями, уяснив их как просто разные явления. В силу этого оно перестало принимать продукты распада за начала рождения: началом рождения является пронизанная информацией ма­терия, тогда как результатом разложения является лишенное информации (эйдоса) вещество. Не жизнь переходит в смерть, а зрелость, формируя для себя материю, переходит в свое потенциальное состояние; не смерть перехо­дит в жизнь (как это было еще в учении Платона), а жизнь переходит из по­тенциального состояния в актуальное. Данная установка запрещает живое

439

выводить из неживого, но настаивает на том, что живое может появиться из живого же, чем ставит заслон редукционизму¹.

Понимая процесс возникновения сложной, целостной вещи как переход от одной противоположности (возможности) к другой (действительности), «метафизическое» мышление избавляет себя от необходимости отчитываться перед собой относительно неправомерного «скачка». Последний исчезает, поскольку в генезисе одно и то же содержание, одно и то же бытие переходит из одного своего состояния в другое.

Интерпретация генезиса сущности посредством перехода ее от одной противоположности к другой нивелирует значимость количественных пара­метров, отменяет действие метода качественно-количественных изменений в качестве основного метода исследования физических процессов. Этот метод лишается той универсальности, которую имел в досократовской философии и приобретает статус частного способа исследования. Количественный метод оказывается незаменимым при изучении определенного аспекта реальности, например, процессов, протекающих в неживой природе, или изучения телес­ного устройства живых существ. Если именно такие вещи делаются объектом исследования, то к его услугам вынужден обратиться и тот мыслитель, ос­новная исследовательская позиция которого опирается на «метафизическую» программу. Однако, активно используя этот метод, он должен избегать со­блазна объяснять явления нетелесного порядка количественными причинами. «Метафизический» метод, основанный на понимании генезиса сложных це­лостных вещей как реализующегося противоречия, вернул количественному методу его первоначальное значение - быть способом описания того, как

¹Не будет преувеличением сказать, что, пожалуй, впервые только Аристотель показал, что собой пред­ставляет рождение и что оно принципиально отличается от разложения. Он показал, что рождение и раз­ложение не есть противоположности друг другу, но только кажутся такими; его модель свидетельствует, что эйдос как действительность, противоположен материи как возможности, деятельность противопо­ложна не полной бездеятельности, а способности действовать, жизнь не есть противоположность смер­ти или безжизненности, но способности жить. Жизнь есть противоположность не смерти, а еще не на­чавшейся жизни, еще не родившейся, жизни в состоянии возможности. Жизнь как деятельность перехо­дит не в смерть как свою противоположность, а в возможность жизни, г.е. в рождение.

Целое, органическое, живое можно адекватно понять не тогда, когда их объясняют, используя для это­го две причины, и даже не тогда, когда объяснение построено с помощью четырех причин, взаимодейст­вующих друг с другом механически, внешним образом; адекватно его можно понять только тогда, когда эти причины работают как одна. Допустить различия между причинами и признать их самостоятельными в этой разобщенности, значит иметь объектом исследования не живой организм, а всего лишь его тело в разложенном состоянии

440 проявляет себя сущность, того, как процесс самораскрытия сущности вос­принимается на поверхности явлений. Количественный метод не позволяет мышлению проникать в сущность вещей¹.

Наконец, следует сказать, что невольно «метафизическая» установка мышления ориентирует на то, чтобы минимизировать присутствие видимости в картине мира. Ее место занимает явление, которое вовсе не есть видимость, как ничем не обусловленное (возникшее через «скачок») усмотрение, а есть продукт преломления друг в друге разных видов сущностей. Вытеснение ви­димости явлением имело своим следствием повышение строгости, последова­тельности и адекватности мышления.