Логическое учение Томаса Гоббса. Продолжение

Лекция, читанная 21 ноября 1952 года

Мы остановились на рассмотрении учения Гоббса о по­ложительных и отрицательных именах, другими словами, — о положительных и отрицательных понятиях.

Вы уже знаете, что в этом разделе своей «Логики» Гоббс вводит законы противоречия и исключенного третьего.

Наличие общих имен в составе нашего языка породило, по учению Гоббса, представление или даже, как выражается Гоббс, веру, будто существуют не только общие имена, но суще­ствуют также и общие вещи. То обстоятельство, что одно имя может быть общим многим вещам (например, имя «человек» охватывает не только одного-единственного человека, но мно­жество людей, так называемых «существ»), привело, по Гоббсу, к тому, что некоторые философы вообразили, будто сами вещи являются общими, универсальными. Эти философы серьезно утверждают, что кроме Петра, Ивана и всех остальных жив­ших на свете людей существовала и существует еще и вещь, которую называют «человек» вообще. Гоббс считает это мнение в корне ошибочным, и поясняет, что ошибка людей, думающих таким образом, состоит в том, что они общие имена принимают за вещи, которые этими именами обозначаются.

Общие имена по своей природе являются неопределенны­ми, так как мы сами их не ограничиваем. Когда мы в нашей

речи применяем общие имена, мы представляем слушающим нас свободу применения общих имен. Наоборот, единичное имя, в отличие от общего, ограничено в своем применении одной-единственной вещью.

Гоббс подчеркивает, кроме того, что большинство имен яв­ляются неоднозначными, неопределенными по своему смыслу, двусмысленными. Названия, которые являются общими и при­менимы ко многим вещам, не всегда даются, как это следо­вало бы, всем предметам на основании одинаковых признаков и в одном и том же одинаковом смысле. Это обстоятельство и является причиной того, что многие из общих имен не имеют постоянного значения.

Таким образом, задача общих имен заключается в том, что­бы обозначить одним и тем же словом все множество предме­тов, сходных между собой в каком-нибудь строго определенном отношении. Эта задача очень часто не выполняется, и в резуль­тате возникает двусмысленность имен. Эта двусмысленность затрудняет раскрытие смысла предложения. Затруднение это мы испытываем не только тогда, когда слушаем речь других людей, но даже в случае собственной речи.

По своей природе общее имя, или, как это называлось в схо­ластической философии, универсалия (Гоббс пользуется этим термином), это лишь имя — «имя имени», и оно не обозначает ни вещи, ни представления вещи. «Слово „универсальный", — пишет Гоббс в главе II своей „Логики", — не обозначает поэто­му ни существующей в природе вещи, ни всплывающего в уме представления или образца, а является лишь именем имени» ^[84]∖

Если, следовательно, мы говорим, что камень, живое суще­ство, дух или что-либо другое — универсалии, то это, по Гоббсу, не надо понимать так, будто камень или человек являются универсалиями, а только так, что эти слова: «камень», «живое

существо», «человек» — являются именами, общими многим вещам, а представления, соответствующие этим вещам в нашем уме, представляют собой лишь отражения и признаки различ­ных живых существ и других вещей.

В соответствии с этим Гоббс поясняет, что и такие по­нятия, как род, вид, тоже представляют собой лишь имена, а не вещи. Имя, обладающее той или иной общностью, может выступать или в качестве рода, или в качестве вида. Если оно обладает большей общностью, то по отношению к имени менее общему оно будет называться родом или всеобщим именем, второе же имя будет называться видом первого имени же или особенным именам.

Как бы то ни было, Гоббсу представляется ясным, что род, вид, определение — это имена только слов, только наименова­ний, и он по этому поводу говорит, что метафизики ошибались, когда считали род и вид вещами, а определения — объяснениями существа вещи; на самом деле определения только указывают, что мы думаем о сущности вещи.

Кто эти метафизики, о которых здесь говорит Гоббс, и пре­жде всего, какой смысл имеет термин «метафизики» в его устах? Конечно, он под словом «метафизика» разумеет не то, что мы с вами. В те времена метафизикой называлась умо­зрительная философия, представляющая собой спекулятивное учение о чувственно не воспринимаемых началах сущего, или бытия. Гоббс имеет здесь в виду не только таких метафизи­ков прошлого, как Платон, который думал, что общее — это род самого бытия (ведь идеи, по Платону, — это особые роды или виды бытия). Взгляд Гоббса направлен также и против таких метафизиков прошлого, как Аристотель. В самом деле, именно Аристотель полагал, что определение раскрывает нам суть бытия вещи. Гоббс же утверждает, что определение, роды, виды не раскрывают и не могут раскрыть сути бытия вещи, так как это имена, а не вещи. Общие понятия, или универ­салии, по Гоббсу, должны быть познаны разумом. Причины всех отдельно существующих вещей возникают из причин уни­версалий или простых элементов. Поэтому те, кто занимается научными исследованиями, должны, прежде чем они перейдут

к исследованию причин единичных вещей, т. е. тех свойств, которыми одна вещь отличается от других вещей, исследовать причины универсалий, причины тех свойств, которые присущи всем телам, присущи всякой материи. А эти последние причины нельзя познать, если мы предварительно не выясним, что пред­ставляют собой сами универсалии. Универсалии же должны быть познаны разумом, т. е. путем анализа.

Здесь обращает на себя внимание тот факт, что Гоббс под разумным познанием универсалий понимает познание при по­мощи анализа. Подобно тому как в основе индукции Бэкона лежал анализ, выделение из сложного элементов простых при­род, так в основе метода исследования, рекомендуемого Гоббсом, лежит анализ.

Это не случайно, что два крупнейших представителя воз­никающего материализма Нового времени придавали такое зна­чение анализу. Это соответствует уровню развития науки того времени. Энгельс подчеркивал, что в первые столетия развития науки Нового времени первоочередной задачей научного ис­следования было именно аналитическое расчленение сложных явлений, процессов, вещей на простые элементы, их составля­ющие.

Единственной причиной возникновения универсалий Гоббс считал движение.

А именно, причиной универсалий, говорит он, единствен­ной и общей причиной, оказывается движение, ибо разнообра­зие всяких форм возникает из разнообразия движений, посред­ством которых они образуются, а причиной движений в свою очередь можно считать только движение же.

Посредством познания причин универсалий мы получа­ем, во-первых, их определения. Определение универсалии — это лишь объяснение наших простейших представлений. Вся­кий человек, имеющий, например, правильное представление о месте, должен знать следующее определение: место есть про­странство, целиком заполненное или занятое каким-либо телом. Это объяснение нашего простейшего представления, в данном примере — представления о месте.

Во-вторых, мы приходим к познанию возникновения уни­версалий. Мы приходим к знанию того, что линия, напри­мер, возникает из движения точки. Одно движение возникает из другого.

Рассматривая родовые и видовые понятия, Гоббс говорит, что предшествующая логика сделала попытку классифициро­вать, распределить по определенным ступеням все вещи, при этом стремились подчинить имена, имеющие меньший объем, именам с большим объемом. Так возникли роды, или группиров­ки имен, которые в схоластической логике получили название предикатов и категорий. По таким группам могут быть распре­делены (как думает Гоббс) не только имена положительные, но и имена отрицательные. Гоббс сам предлагает схему таких предикаментов для общих понятий — о теле, о количестве, о качестве и об отношении.

Вот, например, какова схема предикаментов отношения по Гоббсу: отношение может быть или отношением величин, или отношением качеств, или отношением порядка. В свою очередь отношение величин может быть или отношением равенства, или отношением неравенства. Отношение качеств может быть или отношением сходства, или отношением несходства. Отноше­ние порядка может быть отношением сосуществования, может быть порядком сосуществования (то, что Гоббс выражает сло­вом «вместе») и может быть отношением ^сосуществования (то, что Гоббс выражает словом «не вместе»). А в свою очередь отношение сосуществования может быть или сосуществова­нием по месту, или сосуществованием по времени. И точно так же отношение порядка, которое он характеризует термином

«не вместе», может быть отношением по месту и по времени. По месту — впереди, позади; по времени — раньше, позже.

Таков пример одной из таблиц предикаментов, предикамен­тов отношения, которая вся строится, по Гоббсу, на отношении связи имен, имеющих больший объем к именам, объем которых меньше.

Все подобные схемы предикаментов, как поясняет Гоббс, ни в коем случае не дают нам познания самих вещей. Мы должны, пишет Гоббс, остерегаться думать, будто этими раз­личениями (т. е. различениями предикаментов) мы познаем и определяем не только имена, но и различия самих вещей. Ведь, по Гоббсу, это только определение имен, а не самих вещей.

Имена Гоббс делит на конкретные и абстрактные. Кон­кретным является имя всякой вещи, которую мы предполагаем существующей в действительности. Такого рода вещи становят­ся в предложении субъектом, или подлежащим предложения. Гоббс, который был знатоком древнегреческого языка и кото­рый в глубокой старости, в возрасте около 80 лет, занимался переводом «Илиады» Гомера, пользуется в этом случае ари­стотелевским термином «ypokeimenon», означающим подлежа­щее, субстрат, субъект. Например, тело — это то, что способно двигаться, движимое, оформленное, то, что имеет вес, имеет вышину, может быть холодным, теплым и т.

В отличие от конкретных имен абстрактное имя указывает, что в каком-либо субъекте содержится причина какого-нибудь конкретного имени. Например, «быть телом», «быть склонным к движению», «быть движимым», «быть холодным», «быть по­хожим» и т. д. Все имена эквивалентные, равнозначные этим вы­ражениям, называются абстрактными: «телесность», «подвиж­ность», «движение», «фигура», «количество», «теплота» и т.д. Однако абстрактные имена обозначают только причину кон­кретных имен, а не сами вещи. Они относятся к именам, а не непосредственно к вещам. По Гоббсу только конкрет­ные имена могут образовывать предложения. Сами конкретные имена возникли в языке до возникновения предложений.

Первые истины нашего познания были созданы людьми, по Гоббсу, произвольно. Положение неудивительное после того, что вы узнали о Гоббсе, как о последовательном номиналисте в теории познания. Ведь познание общего, достоверное знание об отвлеченных и общих именах возможно лишь при помощи языка. Язык же, по Гоббсу, есть всецело произвольное установ­ление, никакой необходимой связи между словом и предметом, который этим словом обозначается, по Гоббсу, нет. Поэтому и первые истины произвольно созданы, говорит Гоббс, созданы теми, кто впервые дал имена вещам, или теми, кто получил эти имена от изобретателей имен, ибо, например, предложение «Человек есть живое существо» только потому истинно, что людям когда-то пришло в голову дать оба эти имени одной и той же вещи, назвать одну и ту же вещь именем «живое существо», и именем «человек», а если бы людям это когда-то не пришло в голову, то и не было бы этой истины.

Это взгляд на природу нашего познания в высшей степе­ни характерный для крайнего, последовательного номиналиста, каким является Гоббс. Конечно, этот взгляд не имеет ниче­го общего с современным понятием об истине, и мы должны подчеркнуть со всей силой, что метафизический материализм, в особенности в его номиналистическом варианте, каким явля­ется материализм Гоббса, не может привести к правильному пониманию природы истины; ибо сущность истины заключает­ся в том, что истинным будет суждение, отражающее в нашей мысли объективно существующий, независимый от наших мыс­лей порядок, связи вещей, их свойства. Но это как раз то, что отрицает Гоббс, для которого, как вы дальше увидите, истина есть нечто совершенно иное. И уже здесь, где он говорит о воз­никновении первой истины, он со всей силой подчеркивает, что первая истина возникает совершено произвольно в силу того, что люди дали то или другое наименование, имя вещам.

В связи с вопросом о том, как люди наименовали ве­щи, Гоббс рассматривает и вопрос о логическом характере той операции, которую называют в логике определением или дефиницией. По Гоббсу, определение есть суждение, предмет которого расчленяет субъект, когда это возможно, и разъясняет

субъект, когда расчленение невозможно. Стало быть, есть два случая определения: первый, когда имеется возможность рас­членить субъект суждения. Тогда определение есть суждение, предикат которого расчленяет субъект. Если же это невозможно, если мы бессильны расчленить субъект, тогда определением бу­дет суждение, предикат которого не расчленяет субъект, а всего лишь разъясняет его.

Определения представляют собой высказывания. Мы при­меняем их с той целью, чтобы возбудить в уме обучающегося представление о какой-нибудь вещи, обозначая ее каким-ни­будь именем. Поэтому определение не может быть, по Гоббсу, не чем иным, как объяснением имени. Другими словами, все определения, по Гоббсу, — только номинальные определения, от латинского слова «пошеп», означающего «имя». Если имя обозначает какое-нибудь составное представление, то определе­ние сводится не к чему иному, как к разложению этого имени на его более элементарные части.

Верный своему номинализму, Гоббс подчеркивает, что опре­деление ни в коем случае не раскрывает существа вещи. Здесь Гоббс — совершенный антипод Аристотеля. Если Аристотель с огромной силой во всех своих логических трактатах подчерки­вает, что определение имеет своей задачей ответить на вопрос, что есть это, раскрыть сущность или суть бытия вещей, то Гоббс, наоборот, стремится доказать, что определение не может рас­крыть сущности вещи. Определение представляет собой лишь предложение и больше ничего.

Ошибку, говорит Гоббс, делают те, кто утверждает, буд­то определение передает существо вещей, будто «белое» или какая-нибудь другая акциденция есть род или всеобщее. В дей­ствительности определяется не существо вещей; определение есть только высказывание, выражающее то, что мы считаем су­ществом вещи, точно так же как не белое само по себе, а только слово «белое» является родом или универсальным именем. Хо­тя определения не служат познанию сущности вещей, они тем не менее, по Гоббсу, и необходимы, и чрезвычайно полезны. Всякий человек, который ищет точной истины, должен пом­нить, что именно обозначает каждое употребляемое им имя

и соответственно этому должен пользоваться именами. Вот по­чему, например, в такой науке, как геометрия, люди начинают с определения значений слов. Это установление значений они называют дефинициями и помещают дефиниции в начале из­ложения науки — для того, чтобы в дальнейшем развитии ее положений и доказательств читателю было совершенно ясно, какой точный смысл имеют применяемые данной наукой имена.

Отсюда видно, говорит Гоббс, насколько необходимо каж­дому человеку, стремящемуся к истинному познанию, проверять определения, или дефиниции, прежних авторов, исправлять эти определения, если они были небрежно сформулированы, или да­же вводить новые определения, заново создать их, ибо ошибки, сделанные в определениях, сами собой увеличиваются по мере изучения науки, и со временем, если только их не устранить, могут привести к величайшим нелепостям и абсурдам. Гоббс придает настолько большое значение определениям, что рас­сматривает их как принципы доказательства.

Первоначальные предложения, говорит он, представляют собой всегда определения или части определений, и они явля­ются принципами доказательства. Но сами определения в до­казательствах не нуждаются. Они являются началами всякого доказательства, сами же доказаны быть не могут. Почему? Потому что определение, по Гоббсу, это истина, установлен­ная говорящими. Люди условились, что такое-то имя будет означать всегда в точности то-то. Это — совершенно произ­вольное установление. Поскольку оно произвольно, оно не под­лежит доказательству, однако все, что люди будут доказывать, должно опираться на эти, когда-то произвольно установленные определения.

Далее Гоббс приступает к исследованию условий, при кото­рых определения будут удовлетворительными, будут выполнять свою задачу. Он считает таковыми определения имен, посред­ством которых возможно возбудить в уме слушателя ясные и совершенные представления и понятия. Например, удовле­творительным будет такое определение движения: движение есть непрерывное оставление одного места и достижение дру­гого. В этом определении не указан ни движущийся предмет —

ничего не говорится о том, какой предмет движется, — ни причина движения: не говорится, почему предмет движется. Говорится только, что движение есть непрерывное оставление одного места и достижение другого. И все же, несмотря на то что здесь нет речи ни о движущемся предмете, ни о причине его движения, определение достигает своей цели, так как оно возбуждает в уме достаточно ясное представление о движении.

Гоббс обратил внимание (и после него эту мысль повторил Спиноза) на то, что существует вид дефиниций через ближай­ший род и видообразующее отличие, заслуживающий особого рассмотрения. Это — те определения, которые мы теперь назы­ваем генетическими.

Если вещь, рассматриваемая или изучаемая нами, име­ет причину, то определение имени этой вещи должно быть, по Гоббсу, генетическим. Определение вещей, пишет Гоббс, име­ющих, как следует предполагать, причину, должно содержать имена, указывающие на нее или на способ ее возникновения. Например, определение круга должно гласить: «круг есть фигу­ра, получающаяся в результате вращения прямой линии вокруг одного из ее концов в плоскости» ^[85]>.

Вы видите, что современная школьная логика просто по­вторяет это учение Гоббса. Оно вошло во все учебники, даже и пример в учебниках приводится тот же — с кругом. И это впервые было введено в логику именно Гоббсом.

Мы только что видели, что Гоббс, выделяя генетические определения, понимает под ними знание, которое исходит из производящего основания. Такое знание, знание производя­щей причины или производящего основания, по Гоббсу, пред­ставляет собой более высокую степень знания, чем знание при помощи непосредственного восприятия.

Представим себе, говорит Гоббс, что мы видим плоскую фи­гуру, чрезвычайно похожую на фигуру круга. В этом случае мы на основании простого восприятия не можем решить, будет ли

эта фигура в действительности кругом или нет. Другое дело, когда мы знаем, как возникла данная фигура. Представим себе, что она была образована путем передвижения по окружности какого-либо тела, конец которого оставался неподвижным. Мы познаем, что таким путем возникает фигура, все точки перифе­рии которой будут одинаково удалены — на длину радиуса — от ее единственного центра.

Рассмотрением определений завершается учение Гоббса о понятиях. Следующая основная логическая форма мысли, исследуемая Гоббсом, — это суждение.

C Гоббса начинается традиция, прочно укоренившаяся в по­следующей английской логике и нашедшая новое применение в современной зарубежной логике, — традиция именовать суж­дение «предложением». Теперь мы не называем суждения «пред­ложениями». Теперь мы строго отличаем логический анализ суждения от грамматического анализа предложения. Суждение необходимо выражается посредством языка — предложением. Логическое мышление без языка не существует.

Товарищ Сталин в работе «Марксизм и вопросы язы­кознания» показал, что мыслей оголенных, не выступающих в языковой форме, не существует. Поэтому должно существо­вать — и имеется в действительности — соответствие между логической формой суждения и грамматической формой пред­ложения. Но это соответствие ни в коем случае не является тождеством. Что оно не является тождеством, видно из то­го простого факта, что одно и то же суждение выражается в различных языках совершенно различными грамматическими средствами, соответствующими особенному грамматическому строю данного языка.

Если бы между суждением как логической формой и пред­ложением как грамматической формой существовало однознач­ное соответствие, то тогда суждение во всех языках могло бы быть выражено одним-единственным языковым способом. Ни­чего подобного в действительности, конечно, не происходит. Например, в китайском языке, который по своему грамма­тическому строю является языком аналитическим, суждение

выражается совершенно другими языковыми средствами, чем те, посредством которых оно выражается в русском языке.

Но между логической формой суждения и грамматической формой предложения существует — должно существовать — соответствие, так как язык есть способ выражения наших мыс­лей, способ неизбежный, необходимый. Но это соответствие не есть тождество. Поэтому мы различаем анализ логический и анализ грамматический. Поэтому мы не смешиваем термины «предложение» и «суждение». C предположением мы связыва­ем грамматический анализ языкового строя, с суждением же — анализ логический, мы видим в суждении особую логическую форму мысли.

Гоббс отождествляет суждение и предложение, и это неуди­вительно, так как он — номиналист. Для него роды, виды — это не логические формы, раскрывающие сущность вещей; это толь­ко общие имена, не больше, это факты языка. Поэтому и суж­дение для него есть прежде всего факт языка; это предложение.

Но Гоббс, конечно, не может ограничиться отождествлени­ем суждения с предложением. Отождествляя их терминологи­чески, он тем не менее ведет и логический анализ суждения. Он вводит в характеристику логической природы суждения, следуя в этом вопросе в общем за Аристотелем, указание на утвержде­ние и отрицание.

В науке, говорит он, законен только один вид речи, назы­ваемый иногда утверждением, высказыванием или тому подоб­ным именем, большею же частью обозначаемый словом «пред­ложение». В нем нечто утверждается или отрицается, в нем высказывается истина или ложь.

Здесь Гоббс не отступает по сути от Аристотеля. Аристотель считал для суждения характерным то, что в форме утверждения или отрицания суждение сопоставляет нашу мысль с действи­тельностью и поэтому оказывается истинным, если в мысли мы соединяем то, что соединено в действительности, и разделяем в мысли то, что разделено в действительности; оно оказывается ложным, когда мы соединяем в мыслях то, что разделено в дей­ствительности, и разделяем в мыслях то, что соединено в дей­ствительности. Такова аристотелевская концепция суждения,

и Гоббс в основном ее придерживается, но с креном в сторону номинализма, который характеризуют вообще всю его логику.

Гоббс дает следующую дефиницию суждения, или, по его терминологии, предложения: предложение есть словесное вы­ражение, состоящее из двух имен, связанных между собой связкой. Посредством предложения говорящий хочет выразить, что имя (предикат) понимается им как имя той же самой вещи, которая обозначается другим именем (субъектом). Это Гоббс считает очень важным для понимания суждения. Он говорит, что предложение выражает, что говорящий понимает предикат как имя той же вещи, которая обозначается иным именем, субъ­ектом. Когда говорят: «Человек — разумное существо» — это предложение. Что я хочу выразить, поизнося это высказыва­ние? То, что я второе имя — «разумное существо», предикат понимаю как имя той же самой вещи — человека, которая обо­значается первым именем, субъектом. Другими словами, Гоббс видит в суждении высказывание о тождественности смысла двух имен — имени предиката и имени субъекта.

Выражение «Человек есть живое существо» есть предло­жение. В нем два имени связаны связкой «есть». Это выска­зывание будет предложением, потому что говорящий считает и слово «человек» и слово «живое существо» именами одной и той же вещи. Иначе говоря: первое имя «человек» говорящий считает содержащемся в другом имени — «живое существо». Имя «человек» содержится в имени «живое существо».

Из сказанного мы видим, что Гоббс в составе суждения различает или выделяет субъект, предикат и связку. При помо­щи связки, вспомогательного глагола «есть» или какого-нибудь равнозначного ему, мы из двух названий составляем, по Гоббсу, утверждение или отрицание.

Если мы рассмотрим два высказывания: одно — «Человек есть живое существо» и другое — «Этот человек непрямоду­шен», то из двух этих предложений первое будет утвердитель­ным или, как выражается Гоббс, положительным, второе же — отрицательным, так как имя «непрямодушен» является отрица­тельным именем.

Такие слова, как «все», «каждый», «некоторые», указыва­ющие на универсальность, всеобщность или частный характер утверждения (то, что в математической логике называют кван­торами); по Гоббсу, не являются именами. Эти слова не имена, они представляют собой только части имен. Эти знаки изобре­тены не для того, чтобы сделать возможной беседу с другими людьми. Они служат, как всё в языке, средством общения между людьми, выполняют, как сказали бы современные лингвисты, коммуникативную функцию.

Определения предложения, его составных частей, типов суждений — утвердительных и отрицательных подводят Гобб­са к определению истины. Определение это чисто номинали­стическое.

Под истиной Гоббс понимает не собственно утверждение или отрицание того, что есть в действительности, а правильную расстановку имен в предложениях. Истина, пишет он, состо­ит в правильной расстановке имен в предложениях. Поэтому человек, который ищет точной истины, должен помнить, что означает каждое употребленное им имя. В противном случае он запутается в словах, как птица в силках, и чем больше усилий он употребит, чтобы вырваться, тем больше он увязнет.

Суждение будет истинным, по Гоббсу, «когда его предикат включает в себя субъект. И суждение будет ложным, когда его предикат не содержит в себе субъекта».

«Во всяком предложении, — пишет Гоббс, — как утверди­тельном, так и отрицательном, последнее имя [предикат] может содержать в себе первое [субъект]». Таково, например, предло­жение «Милосердие есть добродетель», где имя «добродетель» [предикат] содержит в себе имя «милосердие» [субъект]. В этом случае говорят, что предложение истинно или содержит истину, ибо «истина» и «истинное предложение», по Гоббсу, означают одно и то же. Но возможен случай, когда последнее имя пред­ложения, его предикат, не содержит в себе первого имени — «субъекта». Например, в предложении «Все люди справедли­вы» имя «справедливы» не содержит в себе имени «все лю­ди», ибо для огромного большинства людей как раз наоборот, применимо имя «несправедливы». В этом случае, по Гоббсу,

говорят, что предложение ложно или содержит ложь, так как ложь и ложное предложение означает, по Гоббсу, в точности одно и то же^[86].

Гоббс определяет условия, при которых предложение бу­дет ложным. Он указывает, что только то предложение пра­вильно, в котором связываются два имени, соответствующие одной и той же вещи. Если оба имени соответствуют одной и той же вещи, предложение истинно, если же в предложении ставятся в связь друг с другом имена различных вещей, то предложение ложно.

Гоббс разъясняет и вопрос о видах ложных суждений. Со­гласно его учению, видов ложных суждений ровно столько, сколько существует форм соединения имен различных вещей. Так как ложное предложение возникает, когда мы соединяем в предложении имена разных вещей, получается, что сколько существует форм соединения таких имен, столько будет и видов ложных предложений, или, по нашей терминологии, суждений.

Все вещи, имеющие наименование, могут быть разделены на четыре класса, это: 1) тела; 2) свойства тел, или акциденции; 3) признаки; 4) сами имена.

Поэтому во всяком правильном предложении связанными должны быть или два имени тел, или два имени свойств, ак­циденций, или два имени признаков, или, наконец, два имени самих имен. Тогда суждения будут истинными, так как обра­зовать истинное предложение — это значит связать два имени одной и той же вещи. Имена же, связанные как-нибудь иначе, не имеют между собой никакой внутренней связи и поэтому образуют ложные суждения.

Гоббс с большой силой подчеркивает, что вещи сами по се­бе ни в коем случае не могут быть истинными. Истина — это свойство предложения. Истинами могут быть только истин­ные предложения, а не сами вещи. Слова «истинно», «истина», «истинное предложение», пишет Гоббс, означают одно и то же. Только то, что высказано, а не сами вещи, может быть

истинным, ибо если иногда истинное противопоставляется ка­жущемуся или вымыслу, то и тогда это относится к истине, выраженной в предложении. Поэтому истина есть свойство не вещей, а предложений о них.

Здесь Гоббс, как вы должны знать, учитывая предыдущую часть курса «Истории логики»^[87], стоит, в сущности, на пози­циях Аристотеля. И Аристотель полагал, что характеристика истинности или ложности может быть только характеристикой суждения; только там, где возникает утверждение чего-либо о чем-либо или отрицание чего-либо о чем-либо, мы можем говорить об истинном или ложном.

Заблуждение, как его понимает Гоббс, — это только наде­ление вещи не соответствующего ей имени. Впасть в заблуж­дение — значит дать вещи имя, какое ей не соответствует. Мы заблуждаемся при утверждении и отрицании, пишет Гоббс, ко­гда мы, именуя вещь, даем имя, не соответствующее ей. Только такого рода заблуждение может быть названо неправдой, ибо такие заблуждения возникают не в процессе чувственного вос­приятия, так как имена определяются не сущностью вещей, а только волей и соглашением людей. Если имена действитель­но определяются только соглашением людей, условившихся такую-то вещь называть таким-то именем, то наделение вещи не соответствующейм ей именем может быть только результатом необдуманного действия. И Гоббс в связи с этим подчеркивает, что заблуждение может быть только в нас, в людях, а не в са­мих вещах. Заблуждение не коренится ни в наших чувственных образах, ни в вещах, которые мы воспринимаем, а в нас самих, ибо это мы ошибочно принимаем вещи, которые представля­ют собой только образы, за нечто большее, чем только образы. Но ни вещи, ни представления вещей не могут быть обозначены как ошибочные, ибо они вообще ничего не предвещают, а мы только умозаключаем на их основе.

В связи с этим условием всякого истинного познания Гоббс считает правильное понимание словесных выражений. Истину и ложь можно найти только у существ, обладающих

способностью речи. Пусть существа, не способные к речи, полу­чают одно и то же впечатление при виде, например, отражения человека в зеркале и при виде самого человека, и пусть при первом зрелище их охватывает неоправданный страх. Все же отражение в зеркале они будут воспринимать не как истинное или ложное, а только как сходное, и в этом никакой ошибки не будет. Поскольку имеется сходство между реальным пред­метом и отражением этого предмета в зеркале и поскольку существа, лишенные речи, видят это сходство, замечают его, они, по Гоббсу, не ошибаются.

Подобно тому как люди обязаны своим истинным познани­ем правильному пониманию словесных выражений, так и основа всех заблуждений кроется в неправильном понимании.

Крайний номинализм Гоббса приводит его к утверждениям, значительно отклоняющимся от тех некоторых сторон учения Аристотеля о суждении, которому он в других случаях следует. Это — замечательная черта логики Гоббса. Его теория сужде­ния одновременно и чрезвычайно близка к аристотелевской, и чрезвычайно далека от нее.

Когда Гоббс говорит, что истина выражается только в суж­дении, что без суждения не может быть истины и не может быть заблуждения, что суждение представляет собой утвер­ждение или отрицание чего-либо о чем-либо существующем в действительности, он близок к Аристотелю. Но в то же время он как нельзя более далек от него, когда подчеркивает, что наши суждения говорят нам не о самих вещах, а только выра­жают связи имен в предложениях, и истинность или ложность этих связей должна определяться только соответствием меж­ду именем и вещью, которая посредством имени обозначается. Само же имя совершенно произвольно.

Теперь перейдем к рассмотрению некоторых отдельных ви­дов суждений, рассматриваемых Гоббсом. Я остановлюсь только на наиболее оригинальных его взглядах, относящихся к видам или типам суждения.

Гоббс различает суждения категорические и условные, или гипотетические. Категорическим он называет предложение, ко­торое просто или безусловно что-либо высказывает. Например:

«Всякий человек есть живое существо», «Ни один человек не есть дерево» и бесчисленное множество подобных. Гипо­тетическими он называет предложения, высказывающие нечто условно. Например: «Если кто-либо человек, то он также живое существо», «Если кто-либо человек, то он не камень».

Гоббс стремится определить условие эквивалентности, или равнозначности, суждений. Нужно сказать, что это действи­тельно очень важная проблема логики. В математике, в мате­матической логике проблема эквивалентности суждений играет огромную роль, так как точность математического мышления не может быть достигнута, если мы не знаем всех условий эквивалентности различных выражений.

Гоббс полагал, что категорические и необходимые предло­жения могут рассматриваться как форма суждений, эквивалент­ная гипотетическому или условному суждению. «Например, ка­тегорическое суждение „прямолинейный треугольник имеет три угла, равные двум прямым [углам]“ равнозначно гипотетиче­скому предложению: „если какая-нибудь фигура представляет собой прямолинейный треугольник, то его три угла должны быть равны двум прямым [углам]"» ^[88]\

Далее он утверждает, что два любых предложения, члены которых, т. е. субъекты и предикаты, соответственно исключают друг друга и которые расположены в обратном порядке, равно­значны, как это имеет место, например, в случае предложений: «Всякий человек есть живое существо» и «Все, что не живет, не есть человек»; они эквивалентны.