Логическое учение Томаса Гоббса Окончание. Рене Декарт

Лекция, читанная 3 декабря 1952 года

Мы остановились на рассмотрении теории суждений Гобб­са. Вы уже знаете, что, согласно его номиналистической точки зрения, суждение истинно, когда предикат включает в себя субъект; суждение ложно, когда предикат не содержит в себе субъекта.

Выводов ложных суждений может быть, по Гоббсу, ровно столько, сколько существует форм соединения имен различ­ных вещей. Так как в правильных суждениях имена относятся к одной и той же вещи, а в неправильных — к различным, выво­дов ложных или неправильных суждений существует, говорит Гоббс, столько, сколько существует различных форм соедине­ния имен, не являющихся именами в одной и той же вещи. Если в нашем уме соединяются имена одной и той же вещи, это будет

правильное предложение, но если соединяются имена различ­ных вещей, если эти имена не являются именами одной и той же вещи, то возникает неправильное суждение. Гоббс говорит, что все существующие наименования вещей могут быть разделены на четыре класса: первый класс — это тела; второй — это свой­ства, или акциденции; третий — это признаки; и четвертый — это сами имена. Поэтому имена, связанные друг с другом во всяком правильном предложении должны быть или оба именами, или именами акциденций либо признаков, или, наконец, именами самих имен.

Гоббс с большой силой подчеркивал, что истина для не­го равнозначна истинному предложению. Сами по себе вещи истинными быть не могут. Истинами могут быть только пред­ложения. Слова «истинно», «истина», «истинное предложение» означают одно и тоже. Лишь то, что высказано, может быть истинным, но отнюдь не сами вещи; даже если иногда ис­тинное противопоставляется кажущемуся, противопоставляет­ся вымыслу, то и тогда это относиться к истине, заключенной в предложении. Поэтому истина, по Гоббсу, не есть свойство вещей, а только свойство суждений, наших суждений о вещах. C этой точки зрения заблуждение заключается в том, что мы да­ем вещи несоответствующее ей имя. Я в конце прошлой лекции уже останавливался на этом утверждении Гоббса и возвращать­ся к нему больше не буду.

Условиями возможности связывания суждений и выво­дов Гоббс признал наличие некоторых самоочевидных законов мысли. Такими законами являются, согласно его учению, закон противоречия и закон исключенного третьего. Они в сущности образуют одну аксиому. Это два выражения одной и той же аксиомы, которая лежит в основе всякого умозаключения.

Положение, что из двух взаимно исключающих друг дру­га имен либо то, либо другое применимо к любой вещи, есть, по Гоббсу, положение настолько очевидное, что не требует даль­нейшего доказательства или объяснения. Достоверность этой аксиомы составляет принцип и основу всякого умозаключения и в силу этого — принцип и основу всякой науки.

По мысли Гоббса, человеческий род наделен от природы способностью к правильному логическому мышлению. Найдет­ся, говорит он, очень мало людей, которые не обладали бы природной логикой в той мере, в какой она является необходи­мым условием здравого истинного суждения.

Исследуя логический характер законов противоречия и ис­ключенного третьего, Гоббс возражает против их онтологиче­ского истолкования. Он говорит: положение, согласно которому из двух взаимно исключающих друг друга имен или одно, или другое применимо к любой вещи (а это и есть закон противоре­чия и закон исключенного третьего, по Гоббсу), становится тем­ным, когда его пытаются формулировать так, что одна и та же вещь не может одновременно быть и не быть.

Опираясь на логическую аксиому противоречия и исклю­ченного третьего, мышление совершает, по Гоббсу, различные операции. Он рассматривает правила логической связи сужде­ний, правила вывода. В частности, он рассматривает правила подчинения суждений. Он определяет такого рода подчинение как такое отношение, когда универсальное и партикулярное (или частное) предложения имеют одно и то же качество, и если из этих двух предложений универсальное истинно, то таковым необходимо является и партикулярное, или частное.

Далее Гоббс рассматривает логическую связь суждений, между которыми есть отношение противоречия или связь вза­имно исключающих суждений. Он формулирует также и пра­

вило этой связи, а именно: взаимно исключающими друг друга будут такие предложения, которые различаются между собой как по качеству, так и по количеству. Например: «Всякий че­ловек есть живое существо», «Некий человек не есть живое существо». Это два взаимно исключающих предложения. Од­но общее — по терминологии Гоббса, универсальное, — другое частное, партикулярное. Они имеют и разное количество, и раз­ное качество: одно утвердительно, другое отрицательно. Это предложения, которые одновременно не могут быть ни истин­ными, ни ложными, т. е. другими словами, это предложения, в отношении которых действует как закон противоречия, так и закон исключенного третьего.

Противоположными, поясняет он, являются универсаль­ные предложения различного качества, сталь быть, два общих предложения — утвердительное и отрицательное, имеющие один и тот же субъект и один и тот же предикат. Напри­мер: «Все люди счастливы», «Ни один человек не счастлив». Правило относительно этих суждений таково: если из двух противоположных суждений одно истинно, то другое должно быть ложно, но они оба могут быть ложными, как это имеет место в приводимом Гоббсом примере. Значит, на них распро­страняется закон противоречия, но не распространяется закон исключенного третьего. По закону противоречия они не могут быть оба истинными, но они могут оказаться оба ложными.

Гоббс рассматривает и отношение между суждениями, ко­торые называются в логике подпротивными (он называет их частно противоположными). Такими частно противоположны­ми, или по современной терминологии — подпротивными суж­дениями являются, по Гоббсу, два партикулярных, т. е. частных,

суждения различного качества — одно утвердительное, дру­гое отрицательное. Например: «Некоторые люди образованны», «Некоторые люди необразованны». Два такие предложения не могут быть ложными, но они могут быть оба истинными.

Теперь переходим к рассмотрению теории умозаключений Гоббса. Здесь придется отметить немногое.

Прежде всего обращает на себя внимание тот факт, что Гоббс точно определяет условия ошибочности умозаключения, или вывода. Ошибочность умозаключения, по его мысли, мо­жет быть вызвана или материальной ошибочностью, ложно­стью посылок, или ошибкой в отношении самой формы вывода.

Ошибки силлогического умозаключения, пишет Гоббс в сво­ей «Логике», коренятся или в ложности посылок, или в непра­вильности заключения. «В первом случае, — говорит Гоббс, — мы называем силлогизм ошибочным в отношении его материи, во втором в отношении его формы»¹∖ Вы видите, таким обра­зом, насколько неправильно распространено среди философов, не изучивших внимательно историю логики и, в частности, исто­рию материалистической логики, представление, будто бы раз­личие этих двух условий истинного умозаключения — правиль­ности и истинности — ведет свое начало от Канта. Ничего подоб­ного. У Гоббса это различие выражено самым ясным образом.

И на этой же точке зрения стояли авторы пор-рояльской ЛОГИКИ^[89][90]), и вообще здесь нет ничего такого, что было бы изобретением кантовской или послекантовской логики. Это эле­ментарное логическое положение. Ничего специфически кан­

товского в этом различении умозаключений с точки зрения истинности посылок и с точки зрения правильности логиче­ской связи между ними — нет.

Какой же ход мыслей будет правильным с точки зрения Гоббса? Он формулирует свое понимание правильности связи между мыслями в части II «Основ философии», в трактате «Че­ловеческая природа», в главе II. Здесь мы находим следующее обоснование. Гоббс говорит, что последовательность представ­лений, их порядок или их связь в нашем мышлении может быть случайной, как это бывает по большей части в сновидениях; но эта последовательность может быть строго определенной, как это бывает, когда предшествующая мысль необходимо вы­зывает последующую. Тогда и возникает то, что мы называем рассуждением. Слово «рассуждение» обыкновенно применятся в отношении связи и последовательности речи, слов. Поэтому Гоббс считает целесообразным, во избежание какой бы то ни бы­ло двусмысленности, называть эту необходимую логическую связь между мыслями, правильную связь, — не рассуждением, ^a правильным ходом мысли ^[91]\

Гоббс поясняет при этом, что ошибки в отношении ма­терии, содержания посылок в нашем мышлении, возникают гораздо чаще, чем ошибки в отношении логической формы вы­вода.

На чем же основывается та необходимая связь представле­ний, которая ведет в логическом мышлении к правильному ходу, правильной последовательности мыслей? В разъяснении этого вопроса Гоббс верен своему материалистическому сенсуализму. Он доказывает, что причина связи наших представлений — их первичная связь в момент чувственного восприятия.

Причиной связи или последовательности представлений, говорит он, является их первоначальная связь или последова­

тельность в тот момент, когда они были вызваны чувственными восприятиями. Наша мысль может переходить от одной вещи почти ко всякой другой, но так как в чувственном восприя­тии за представлением причины может следовать представле­ние следствия, в таком же порядке они могут следовать друг за другом и после того, как прекратится акт восприятия, в та­ком же порядке они могут следовать друг за другом и в нашем воображении, и в большинстве случаев, поясняет Гоббс, они действительно следуют друг за другом.

Интересно объяснение этого явления, предложенное Гобб­сом. Он полагал, что причиной соответствия между после­довательностью наших представлений и последовательностью наших чувственных восприятий является стремление тех, кто имел представление о цели, вслед за этим иметь представление и о средствах, способных вести к ней. Здесь содержится намек на понятие практики как условия соответствия между ходом или последовательностью наших представлений в уме и хо­дом или последовательностью наших чувственных восприятий в нашем опыте. Гоббс эту мысль не развивает подробно, но фор­мулирует именно в тех словах, которые были мною приведены.

Итак, ошибки по отношению к материальному содержанию посылок встречаются в нашем мышлении чаще, чем ошибки формальные. Однако Гоббс считает необходимым исследовать и источники формальных ошибок в силлогизме. Он говорит (это его собственные слова), что формальные ошибки силло­гизма имеют своим источником или слияние связки с каким- нибудь из членов предложения, или двусмысленность какого- либо слова. В обоих случаях, и тогда, когда связка сливается с одним из членов предложения, и когда в составе умозаключе­ния имеется двусмысленное слово, — в обоих случаях мы будем иметь четыре члена в предложениях, что не должно иметь места в правильном силлогизме. Другими словами, в обоих случаях происходит та ошибка, которая называется в логике учетверением терминов.

Слияние связки с каким-нибудь членом предложения мож­но немедленно обнаружить, если придать суждению наиболее точную форму, т. е. если выразить словесно суждение так, чтобы

его логический строй выступил с наибольшей прозрачностью. Можно, например, аргументировать следующим образом: рука касается пера, перо касается бумаги, следовательно, рука ка­сается бумаги. В чем ошибочность этого умозаключения, как обнаружить в нем ошибку? Это, по Гоббсу, произойдет немед­ленно, если мы соответствующим образом изменим словесную формулировку вывода. Ничего не изменив в содержании мыс­лей, сделаем для себя более ясной, более прозрачной логическую форму этого умозаключения. И после того, как мы изменим его словесное выражение, мы получим: рука есть касающееся пера, перо есть касающееся бумаги, следовательно, рука есть каса­ющееся бумаги. Тут, говорит Гоббс, ясно различаются четыре члена, а в предыдущей словесной формулировке учетверение терминов было скрыто. В первом случае это не выступило так ясно вследствие двусмысленности словесной формулировки, а во втором же случае, после того как мы придали словес­ному выражению силлогизма такую форму, которая адекватна его логическому строю, эта ошибка — учетверение терминов — выступила с полной обнаженностью.

В теории умозаключений Гоббса формулируются общие правила следования из лжи и из истины. Это место в его ло­гическом анализе заслуживает особого внимания. Гоббс (впро­чем, так же как это сделал и Аристотель, принципиально мы у Гоббса не находим ничего нового) указывает, что из ложных предпосылок могут иногда быть выведены правильные по суще­ству заключения. Но ложное предположение никогда не может быть выведено из истинного утверждения. Из истины можно получить только истинное заключение, но из ложных посы­лок могут быть выведены иногда истинные, а иногда ложные заключения.

Вот так поясняет Гоббс эту мысль в § 19 главы III «Логи­ки» ^[92]\ Допустим, мы имеем следующие истинные предложения: «Всякий человек есть камень», «Всякий камень есть живое су­щество», «Следовательно, человек есть живое существо». Здесь обе посылки силлогизма ложны, а заключение истинно. Гоббс

говорит, что в предположении правильности этих посылок необ­ходимо признать, что «живое существо» есть имя, применяемое ко всякому камню, а «камень» — имя, применяемое ко всяко­му человеку. И таким образом, предложение «Всякий человек есть живое существо» будет истинным, как это на самом деле имеет место. Отсюда следует, что истинное положение может быть иногда выведено из ложных предпосылок. Но из двух пра­вильных, т. е. истинных, предпосылок никогда не может быть выведено ложное заключение.

В соответствии со своим взглядом на процесс логического мышления как на процесс своеобразного исчисления, взглядом, который, как я уже пояснял в одной из предыдущих лекций, нигде им не был развит подробно, Гоббс и силлогизм понимает как операцию сложения. Силлогизм, по его разъяснению, есть не что иное, как сложение двух предложений, связанных общим членом, именуемым средним. И подобно тому как предложение есть сложение двух имен, так и силлогизм есть сложение, только трех имен.

Условием возможности силлогизма, который для Гоббса яв­ляется преимущественным типом умозаключения, он признал язык. Живые существа, не обладающие способностью речи, не могут образовывать в уме понятия или мысли, которые со­ответствовали бы силлогизму, состоящему из универсальных предложений. Они не могут сделать так потому, что при сил­логизме необходимо не только думать о вещи, но необходимо, кроме того, последовательно припоминать те различные имена, которые по различным основаниям были применены к одной и той же вещи. Этого животные делать не могут, а поэтому они не могут умозаключать — в том смысле, как умозаключает человек. Язык, по Гоббсу, есть необходимое условие возможно­сти логического умозаключения.

Анализируя логическое строение силлогизма, Гоббс дока­зывает необходимость для него общего члена. В самом деле, к чему должен привести всякий силлогизм? Он должен приве­сти к отождествлению имен, к отождествлению имени субъекта с именем предиката выводного суждения, или заключения. Для того чтобы мы могли осуществить это отождествление,

необходимо наличие в посылках общего члена — того элемента силлогизма, который мы называем средним термином. Из двух предложений, не имеющих ни одного общего члена, нельзя вы­вести никакого заключения, и поэтому они не могут составить силлогизм; ибо если и правильны обе посылки: «Человек есть живое существо», «Дерево есть растение», то из них ведь нель­зя вывести заключение, будто «растение» есть имя человека или «человек» есть имя растения. Следовательно, заключение «Человек есть растение» ложно.

В посылках силлогизма должны быть только три, а не че­тыре члена, как в этом примере, где обе посылки истинны, но в них четыре члена, а общий член отсутствует и поэтому заключение получить невозможно.

Особенно важно при этом указание Гоббса на то, что общий, или, по нашей терминологии, средний термин силлогизма дол­жен относиться к одной и той же вещи. Условием истинности силлогистического вывода является отнесение общего члена, или имени, входящего в обе посылки, к одной и той же вещи. Если средний член, говорит Гоббс, в обоих посылках не от­носится к одной и той же вещи, то нельзя вывести никакого заключения, нельзя составить никакого силлогизма.

Отсюда вытекает, что предложение, имеющее субъектом средний член, должно быть во всяком силлогизме общим или единичным, но не частным или неопределенным. Поэтому не­правилен, например, следующий силлогизм: «Всякий человек есть живое существо; некоторое живое существо четвероногое; следовательно, некоторый человек четвероногое». Почему этот вывод неправилен? Он неправилен потому, что в первой посыл­ке средний член — «живое существо» — составляет особенность только человека, так как там имя «живое существо» отнесено только к человеку. Во второй же посылке можно под этим име­нем понимать, наряду с человеком, и другое живое существо. Если бы вторая посылка была общей, как, например, в умоза­ключении «Всякий человек есть живое существо; всякое живое существо есть тело; следовательно, всякий человек есть тело», тогда силлогизм был бы правилен.

Последним разделом «Логики» Гоббса рассмотрим раздел о доказательстве.

Гоббс не отличает метод доказательства от метода исследо­вания. Он рассматривает это как один вопрос. По Гоббсу, всякое знание подлежит доказательству, за исключением наиболее об­щих или универсальных, как он их называет, принципов.

Так как учить, это значит не что иное, как вести ум обу­чаемого по тому пути, который уже пройден обучающим в его собственно исследовании, то и метод доказательства, ведущий к познанию найденного, рассуждает Гоббс, не отличается от ме­тода исследования. Но здесь необходимо сделать важное ис­ключение. Оно состоит в том, что логическая операция, при помощи которой мы от воспринимаемых вещей, от чувствен­ных их восприятий восходим к общим принципам, должна быть отброшена. Это потому, что общие принципы являются принци­пами, а латинское слово principium означает «начало»: именно потому, что общие принципы являются началами, они (по Гобб­су) не могут быть доказаны. Они нуждаются в объяснении, как все человеческое знание, но не требуют доказательства.

По Гоббсу метод доказательства должен быть всецело син­тетическим. Когда мы ведем доказательство, поясняет Гоббс, мы применяем исключительно синтетический, метод. Мы исхо­дим из элементарных, из общих суждений, которые сами собой разумеются, а затем последовательным образом из суждений выводим силлогизм и продолжаем операцию до тех пор, пока, наконец, обучающийся не убедится в истинности заключения.

Стало быть, процесс доказательства Гоббс представлял только в одной форме — как процесс, ведущий от посылкок к заключению, от универсальных, общих начал, или принци­пов, к тем следствиям, какие из этих принципов могут быть выведены; такой путь движения мысли от начал к следствиям он называет синтетическим, утверждая, что по существу своему всякий метод доказательства есть метод синтетический.

Номинализм Гоббса очень резко выступает в его теории доказательства. Дело в том, что единственным, в сущности, принципом доказательства Гоббс считает определения — де­финиции. За исключением определений, говорит он, никакое

другое суждение не должно считаться элементарным или быть причисленным к принципам. Принципом доказательства явля­ются именно определения, или первоначальные предложения.

Первоначальными Гоббс называет такие предложения, в ко­торых субъект объясняется предикатом, состоящим из многих имен. Например: «Человек есть тело, одушевленное, одаренное разумом». Здесь субъект объясняется предикатом, состоящим из трех имен. Предложение этого типа Гоббс и называет пер­воначальным предложением. Называется первоначальным оно потому, что предложения образуют, по Гоббсу, начало всякого умозаключения. Без предварительного объяснения имен, обо­значающих вещи, о которых идет речь, ничто не может быть, по Гоббсу, доказано.

Таким образом, первоначальные предложения всегда яв­ляются определениями или частями определений, и именно такие первоначальные предложения и оказываются, по Гоббсу, принципами доказательства. Но так как Гоббс полагает, что определения устанавливаются произвольно, его номиналисти­ческий взгляд на определения сообщает печать номинализма и всей его теории доказательства. Ведь принцип доказательства это — определение, а определение, по Гоббсу, нельзя рассмат­ривать иначе, как суждение, в котором объяснение субъекта несколькими предикатами, относящимися к одной и той же вещи, установлено по соглашению. Как истины, произволь­но установленные говорящими и слушающими, определения не нуждаются сами ни в каких доказательствах.

Роль определений как принципов доказательства особенно оттеняется в учении Гоббса тем, что аксиомы и постулаты он не причисляет к принципам доказательства. По Гоббсу, такие аксиомы, как, например, аксиомы в «Началах» Евклида, мо­гут быть доказаны, и это несмотря на то, что математические аксиомы во времена Гоббса считались недоказуемыми, самооче­видными истинами. Гоббс решительно возражает против такого понимания аксиом евклидовой геометрии. Он говорит, что они могут быть доказаны. Если это так, то аксиомы не являются принципами, хотя в силу всеобщего соглашения они для людей приобрели авторитет принципов.

То же относится к так называемым постулатам, которые, по Гоббсу, хотя и являются принципами, но не принципами доказательств. Постулаты являются принципами только кон­струкции, а это значит, что они являются принципами не знания, а принципами умения; иначе говоря, они являются принципами не теорем, а проблем, которые относятся к практике и кото­рые находят свое решение в практической деятельности. Этот взгляд на природу постулатов и аксиом Гоббс развил в § 13 главы VI своей «Логики».

Кратко говоря, сущность теории доказательства Гоббса мо­жет быть сведена к трем правилам. Всякая методическая де­монстрация, по Гоббсу, подчиняется следующим условиям. Во- первых, в развитии истин методического доказательства должна быть правильная внутренняя последовательность, соответству­ющая законам силлогизмов. Это первое правило, первое условие демонстрации.

Второе условие Гоббс формулирует так: предпосылки всех силлогизмов должны быть выведены из первых определений посредством демонстрации.

И, наконец, третье условие: согласно определению, обу­чающий и доказывающий должен следовать тому же методу, при помощи которого доказывающий сам нашел истину. Дру­гими словами, способ доказательства и изложения не должен отличаться от способа нахождения истины.

На этом я закончу характеристику логического учения Гоббса и перейду к характеристике теоретико-познавательного и логического учения Декарта.

* * *

Рене Декарт — корифей рационализма XVII в. Знакомясь с теоретико-познавательными и логическими взглядами Декар­та, мы тем самым знакомимся с одним из классических учений рационализма.

Здесь я должен сделать некоторое предостережение. Дело в том, что в истории философии часто даже крупными исто­риками философии практиковался и практикуется до сих пор

метод крайнего упрощения, крайней схематизации изучаемых явлений. Борьба между рационализмом и эмпиризмом в теории познания и логике XVII в. часто излагалась и характеризовалась на основе недостаточно подробного и конкретного изучения тех классиков эмпиризма и рационализма, о которых в этих изло­жениях шла речь. Вместо того чтобы изучать «живого» Декарта со всей сложностью, со всеми противоречиями его философско­го и логического мышления, изучали некую схему, в которой эти противоречия были сведены к пониманию упрощающему дей­ствительную картину его философских и логических взглядов.

Такой способ изучения, конечно, гораздо легче провести, чем воссоздание подлинной картины того, что изучается, но он, к сожалению, меньше соответствует действительности. Я по­стараюсь представить вам теорию познания и логику Декарта со всеми противоречиями, со всем богатством и во всей слож­ности его учения. И вы увидите, как многое в обычных взглядах на Декарта, например на его учение о врожденных идеях, не­критически повторяется с чужих рук.

Лейбниц критикует учение Декарта о врожденных идеях, Локк тоже критикует это учение, историки философии осно­вывают свою критику, опираясь больше на Лейбница и Локка, чем на самого Декарта; они не проверяют, действительно ли Лейбниц и Локк правильно поняли Декарта, вычитали из его произведений действительно то, что в них написано. После этого небольшого предостережения, я перейду к изложению учения Декарта.

Декарт не только один из великих философов, но и один из великих ученых XVII в. Мне нет необходимости напоминать вам о том, что он оставил глубокий след в развитии математики, теоретической физики, оптики, физиологии. В математике он явился одним из создателей аналитической геометрии. В физи­ке он сформулировал закон сохранения количества движения во Вселенной, в материальном мире, причем с такой точностью, что, по словам Энгельса, его формулировки точнее, чем точность формулировки этого же закона у ряда позднейших естествоис­пытателей. В оптике он, независимо от знаменитого голландско­го физика Виллеброда Снеллиуса и почти одновременно с ним

сформулировал один из основных законов этого раздела физи­ческой науки. В физиологии он не только повторил результат Гарвея, относящееся к теории кровообращения, но и создал со­вершенно оригинальное учение о безусловном рефлексе. Если И. П. Павлов — создатель учения об условном рефлексе, то Де­карт — создатель учения о рефлексе безусловном. Это значение Декарта Павлов ценил настолько высоко, что в Колтушах у него был бюст Декарта как одного из корифеев науки.

Знакомясь с философскими и, в частности, с логически­ми произведениями Декарта, нельзя забывать о тесной связи его философии с проводимыми им научными исследованиями. В этом отношении Декарт обладал счастливым преимуществом по сравнению с Бэконом. Бэкон в своих произведениях боль­ше философ, чем естествоиспытатель, и мы не можем указать в научной деятельности Бэкона ни одного открытия, которое по своему значению для истории науки было бы равноценным только что перечисленным мной достижениям Декарта.

Я уже не говорю о том, что Декарту принадлежит од­на из первых по времени попыток развить естественнонауч­ное, не опирающееся на богословские предпосылки, учение о возникновении Солнечной системы. Декарт объяснял ее воз­никновение не творческим актом божества, а естественным процессом, совершающимся в природе. После того как, со­гласно предпосылке Декарта, Бог уже создал определенное количество материи и вложил в него определенное коли­чество движения, сумма которого остается постоянной, весь процесс протекает совершенно естественным путем. И Декарт делает смелую (хотя с современной точки зрения безнадежно устаревшую) попытку объяснить естественное возникновение Солнечной планетарной системы.

Декарт разделяет с Бэконом, Гоббсом, Спинозой и с други­ми передовыми мыслителями XVII в. новый взгляд на знание, согласно которому его значение определяется способностью увеличивать власть человека над природой, покорять ее чело­веку. И неудивительно. Ведь, как я только что сказал, фило­софия Декарта неотделима от его научных — математических, естественнонаучных физических, биологических, астрономиче­

ских — исследований, а они были вызваны к жизни прежде всего и главным образом запросами развивающейся практики, практическими потребностями самой жизни.

Неудивительно поэтому, что в части VI «Рассуждения о ме­тоде» Декарт говорит, что можно достигнуть познаний, очень полезных в жизни, и вместо той умозрительной философии, которую преподают в школах, можно развить практическую философию; при ее помощи «зная силу и действие огня, воды, воздуха, звезд, небес и всех других окружающих нас тел так же отчетливо, как мы знаем различные занятия наших ремесленни­ков, мы могли бы точно таким же способом использовать их для всевозможных применений и тем самым сделаться хозяевами и господами природы» ⁵⁾. Таковы слова Декарта.

В связи с этим надо подчеркнуть, что Декарт, несмотря на весь свой рационализм, о котором речь впереди, придавал огромное значение успехам эксперимента, экспериментального исследования. Сам Декарт был выдающимся экспериментато­ром. Нельзя описать схему безусловного рефлекса, основываясь на одних лишь наблюдениях, и тем более на умозрительном рассмотрении вопроса. И в физиологии, и в теории крово­обращения, и в учении о безусловном рефлексе Декарт был первоклассным экспериментатором. Он не только осуществлял эксперименты, он и теоретически разъяснял важность опыта, эксперимента для успехов науки.

Вот как он обосновывал мысль о необходимости экспе­римента. Философия, по его мысли, устанавливает принципы познания, но, опираясь на эти принципы, наука должна выве­сти из них объяснения конкретных явлений окружающего нас мира. Выведение же конкретных явлений и фактов из простых и общих принципов есть задача в высшей степени трудная. Декарт писал в том же «Рассуждении о методе», в части VI, что «могущество природы есть столь велико и обширно, а эти принципы столь просты и общи, что я не замечаю почти ни од­ного частного следствия, относительно которого я не знал бы

Декарт Р. Избранные произведения. M., 1950. С. 305.

заранее, что его можно из этих принципов вывести несколь­кими различными способами» ⁶\ И самое большое затруднение в этом выведении, по Декарту, состоит в том, чтобы найти, каким же из этих различных способов устанавливается зави­симость явлений в каждом данном конкретном случае. «И я не знаю для этого другого способа, — говорит Декарт, — как опять-таки производить новые опыты, исход которых был бы не одинаков в зависимости от того или другого способа объяс­нения» (Декарт Р. Рассуждение о методе. Ч. VI // Избранные произведения. M., 1950. С. 307). И в дополнение к этому он говорит: «Что касается опытов, то я заметил, что они тем более необходимы, чем дальше мы продвигаемся в познании» ^[93][94].

Вы видите, что рационализм Декарта — рационализм осо­бый. Он не состоит в отрицании роли опыта для знания. Эта высокая оценка опыта, который становится тем более необхо­дим, по Декарту, чем дальше мы углубляемся в познание связей конкретных явлений природы, отличает Декарта от другого крупного представителя рационализма XVII в. (жившего поз­же, младшего современника Декарта) — от Бенедикта Спинозы.

Вот Спиноза — тот действительно настолько пренебрежи­тельно относился к опыту, что, как видно из его переписки, в ряде случаев даже отказывается рассматривать аргументацию знаменитого естествоиспытателя, физика и химика того време­ни Бойля только на том основании, что метод его исследования был экспериментальным, а не умозрительным, рациональным.

Декарту эта точка зрения совершенно чужда, она проти­воречила его взглядам. Самые правила метода, изложенные в «Рассуждении о методе», в значительной степени возникли у Декарта как гносеологические обобщения, основанные на тех конкретных приемах научного исследования, которыми сам он пользовался в своей научной работе, в частности и, прежде всего, в математике.

Вот эти четыре правила метода Декарта. Первое прави­ло формулирует основное требование: никогда не принимать

за истину ничего такого, что не было бы познано в качестве истинного с очевидностью. Иначе говоря, правило это требует, чтобы исследователь тщательно избегал всякой опрометчиво­сти, всякой предвзятости и включал в свои рассуждения только то, что представляется уму столь ясно, столь отчетливо, что не дает никакого повода подвергнуть эти суждения какому бы то ни было сомнению.

Как следует понимать эту ясность и отчетливость и в какой связи ясность и отчетливость как критерии истинности состоят со всей теорией познания и философией Декарта — об этом я скажу дальше. Пока я рассматриваю правила метода Декарта только в связи с его специальными научно-исследовательскими работами в области науки о природе.

Второе правило требует, чтобы каждая из изучаемых про­блем или, как выражается Декарт, чтобы каждое из исследу­емых философом затруднений было разделено или разложено на столько частей, на сколько это возможно и необходимо для наилучшего преодоления этих трудностей. Другими словами, это — метод сведения сложной задачи к простым, элементар­ным задачам, сложного вопроса — к простым вопросам, его составляющим. Этот метод был сформулирован Декартом на основе тех наблюдений, какие он сделал относительно приемов решения геометрических задач.

Точно так же и третье правило метода Декарта находится в самой тесной связи с процессом научного исследования. Пра­вило это требует при решении научных задач придерживаться определенного порядка мышления. Мышление должно быть методичным, оно должно начинаться с предметов наиболее простых, наиболее легко познаваемых и постепенно восходить к познанию более сложных. При этом исследователь должен предполагать порядок даже там, где предметы мышления вовсе не даны в их естественной связи.

И, наконец, четвертое, последнее правило заключает в себе требование: в начале исследования составлять исчерпывающие перечни всех вопросов, подлежащих изучению, всех звеньев, необходимых для полного решения задачи — с тем, чтобы была уверенность в отсутствии каких бы то ни было упущений.

Эти четыре правила были сформулированы Декартом впер­вые, если иметь в виду опубликованные произведения, в части II «Рассуждения о методе».

Для понимания всего дальнейшего и, в частности, для понимания взглядов Декарта на природу математического зна­ния, на природу научного знания вообще — а природа эта обусловливает и соответствующие операции логического мыш­ления — важно учесть, что Декарт как новатор и корифей науки XVII в. ясно видел недостаточность прежней логики и прежнего метода, которые ограничивались простыми операциями клас­сификации, деления, простыми формальными дефинициями определяемых понятий.

В центре научной мысли Декарта лежит понимание той огромной роли, какая во всех науках, во всех научных иссле­дованиях принадлежит изучению не только фактов, предметов и их свойств, но и отношений между предметами, свойствами предметов, между фактами. Наука, и тем более логика, нахо­дящаяся в зависимости от успехов научного знания, не могла сразу прийти к правильному пониманию этой роли.

В времена Аристотеля логика опиралась главным образом на операции определения, классификации, деления, и в школе Аристотеля, где работали корифеи науки того времени, были проведены выдающиеся работы по классификации, например, форм государственного устройства, по классификации форм в ботаническом и зоологическом мире и т. д.

В эпоху же Декарта, благодаря успехам математики и со­зданию, в частности, аналитической геометрии, на первый план выдвигается мысль о том значении, которое имеет исследова­ние отношений между предметами, их свойствами и фактами. В связи с этим изменяется само понятие об абсолютном и об от­носительном, и это изменение мы можем обнаружить у Декарта.

В «Правилах для руководства ума» Декарт дает следующее определение. Он говорит, что все вещи в отношении полезно сти их для решаемой задачи, если мы не станем рассматривать их изолированно одну от другой, но станем сравнивать с тем, чтобы познать одну вещь посредством других — всех их мож­но назвать или абсолютными, или относительными. Далее он

разъясняет, что абсолютным будет все, что содержит в себе простоту и ясность. Например, — это всё то, что рассматривают как независимое, как причину, как простое, как всеобщее, как единое, равное, подобное и т. д. И Декарт полагает, что абсо­лютное является самым простым, и именно поэтому им следует пользоваться при решении всех вопросов ^[95]\

Однако более подробное рассмотрение этого вопроса пока­зывает, что объекты, называемые нами абсолютными, оказыва­ются, если мы станем рассматривать их не изолированно, а в их связи с другими объектами, уже не абсолютными, а относитель­ными. Само абсолютное в этом смысле становится, по Декарту, относительным, и в качестве примера он приводит род и вид. C точки зрения логической это не абсолютно неизменные ло­гические категории, а категории относительные. Одно и то же может рассматриваться и как вид по отношению к обнимающе­му его роду, и как род по отношению к видам, которые в свою очередь в нем содержатся.

Вот как Декарт характеризует самую эту относительность абсолютного, в частности, в применении к роду и к виду: «Имен­но в неустанном искании самого абсолютного, — разъясняет он, — и заключается весь секрет метода, ибо некоторые вещи кажутся более абсолютными с одной точки зрения, чем другие; рассматриваемые же иначе, они окажутся более относитель­ными. Так, например, всеобщее разумеется более абсолютно, чем частное, потому что оно обладает более простой природой, но его же можно назвать и более относительным, ибо оно нуж­дается для своего существования в единичных вещах и т.д.»^[96]>

Здесь высказана интересная вещь — мысль о связи общего с единичным. Всеобщее можно назвать абсолютным, но в то же время его абсолютность относительна, так как познать всеоб­щее можно только в связи с единичным. «Иногда также не­которые вещи, — поясняет Декарт, — являются действительно более абсолютными, чем другие, но, однако, они еще не са­мые абсолютные из всех. Например, если мы рассматриваем

отдельные предметы, то вид представляет собою нечто абсо­лютное, но если же мы рассматриваем род, то вид становится относительным; для измеримых вещей абсолютно протяжение, для протяжения — длина и т. д.» ^[97]

Эти интереснейшие рассуждения Декарт развивает в ше­стом «Правиле для руководства ума». Из своего анализа Декарт извлекает важное следствие. Признавая относительность само­го абсолютного в том смысле, как это было мною разъяснено, Декарт показывает, что из относительного могут быть выведены различные отношения между предметами, их свойствами; «от­носительным, — поясняет он, — я называю то, что имеет ту же природу или по крайней мере нечто общее с нею, благодаря чему его можно соотнести с абсолютным и вывести из него, следуя известному порядку» ¹¹∖

Но, кроме того, относительное содержит в своем понятии еще нечто другое. Это нечто другое Декарт называет отношения­ми. К отношениям необходимо причислить все, что называется зависимым, слитным, сложным, отдельным, множественным, неравным, несходным и т. д. до бесконечности. Относитель­ное тем более отдалено от абсолютного, чем больше содержит в себе подобных соподчиненных отношений. Значит, чем бо­лее в относительном различных отношений, тем дальше оно от абсолютного. И Декарт рекомендует различать отношения, соблюдая их взаимную связь и естественный порядок таким образом, чтобы, идя от последнего из них через все остальное, мы могли бы достигнуть абсолютнейшего.

Это учение Декарта об абсолютном, относительном и от­ношениях представляет для нас огромный интерес, потому что оно показывает, насколько в принципе отличается взгляд Декарта на отношения, от того взгляда, какой развивают совре­менные идеалистические логики. В логике отношений, в гно­сеологических частях произведений современных зарубежных математических логиков отношения понимаются как продукт полагающей деятельности нашего ума, в то время как Декарт,

наоборот, выводит относительное из абсолютного, а отношения выводит из относительного и утверждает, что последняя задача познания заключается в том, чтобы все отношения и все от­носительное возвести в конечном итоге к абсолютному Стало быть, у Декарта не человеческая мысль полагает отношения. Они коренятся в относительном, а относительное коренится в абсолютном, которое, как таковое, вовсе не полагается на­шей мыслью. Это — взгляд, принципиально противоположный тем взглядам, которые развивают современные представители логики отношений.

В связи со сказанным выше о значении отношений для познания, Декарт в «Правилах для руководства ума», в 13-м правиле, разъясняет, что предметом исследования могут быть или исследования причин по их следствиям, или исследования следствий по их причинам; мы исследуем или нечто по посыл­кам, или причины по следствиям, или следствия по причинам, или по частям целое, а также и части целого и, наконец, мно­жество вещей по всем этим вещам вместе взятым.

При этом особенно важным Декарт считает движение от следствий к причинам.