Логическое учение Томаса Гоббса

Лекция, читанная 19 ноября 1952 года

Мы подошли к тем положениям теории познания Гобб­са, которые непосредственно подводят нас к его логическому учению. На этом последнем я остановлюсь подробно.

Вы уже знаете, что, согласно Гоббсу, исчерпывающими ак­тами познания являются акты чувства, чувственного познания и воображения. Но в результате этих актов, по Гоббсу, может возникнуть только опыт. А под опытом он понимал знание единичных фактов — либо в настоящем времени, современных, либо прошедших. Что касается связи между фактами, то знания о ней у нас быть не может — может быть только то, что Гоббс называет «благоразумием».

Я уже говорил, что понятие благоразумия у Гоббса прибли­зительно равнозначно понятию вероятности. Эту мысль Гоббса мы можем сформулировать так: опыт дает нам только веро­ятное знание, так как из опыта мы можем-де познавать лишь единичные факты, но будто бы не можем познавать связь между фактами. Здесь впервые в теории познания со всей ясностью у Гоббса выступает номиналистическая точка зрения.

Что такое номинализм? Учение о единичном как о един­ственной реальности в бытии и учение о единичном как о един­ственном предмете познания. Что же касается связей между единичными фактами, то, с точки зрения Гоббса, они не могут приводить к достоверному знанию, они могут быть предметом знания только вероятного.

Я прошу обратить внимание на это положение Гоббса не только потому, что оно важно само по себе, как характе­ризующее его теорию познания, но и потому, что в истории философии и в истории логики авторы, невнимательные по от­ношению к Гоббсу (а я говорил вам в прошлый раз, что Гоббсу не повезло в истории логики), обычно эту мысль — будто бы опыт не может дать нам достоверного знания о связях между фактами — считают мыслью, характеризующей только рациона­листические учения логики, такие учения, как учение Декарта, Лейбница, отчасти Канта.

Итак, по Гоббсу, опыт не может дать нам достоверного зна­ния о связях между единичными фактами, нашему познанию доступны только сами единичные факты. В связи с этим чрез­вычайно интересно учение Гоббса о возникновении в нашем уме идеи причинной связи.

По Гоббсу, в нашем опыте в непосредственной последо­вательности чрезвычайно часто возникают идеи таких вещей, которые состоят в неизменной причинной связи. Гоббс гово­рит, что мы можем иметь идеи, во-первых, о вещах, которые были уже в нашем опыте, во-вторых, о вещах, которые имеют место, и вещах, которые могут быть в нашем будущем опыте. Эту мысль он поясняет таким примером: мы много раз видим, как на том месте, где был огонь, после завершения горения остается пепел. Частое повторение в нашем опыте последова­тельности подобных единичных фактов — факта горения, во- первых, и наличия пепла на том месте, где происходил процесс горения, во-вторых, — внушает нам при виде предшествующего факта — горения огня идею о пепле, который должен возник­нуть вслед за окончанием процесса горения. Таким образом, при виде огня мы можем, с одной стороны, подумать о пепле, а с другой стороны, наоборот: обнаружив где-нибудь пепел, мы в силу установившейся в нашем опыте связи идей, можем

высказать догадку о том, что здесь происходил процесс горения, в результате чего остался пепел.

Эту мысль Гоббс несколько раз развивает в сочинении «О человеке», в «Элементах о философии», в сочинении «О че­ловеческой природе» О.

Гоббс говорит, что чем чаще будут встречаться в нашем чувственном опыте единичные вещи вместе, тем увереннее, тем решительнее будем мы заключать от бытия одних едининных вещей к бытию других. Но, добавляет он при этом, как бы часто ни наблюдалась связь между какими-либо вещами, пусть тыся­чи, десятки тысяч раз мы ее наблюдали, никогда это наблюдение не может нам дать безусловного, достоверного знания, с одной стороны, потому что необходимый порядок природы не зависит от нашей воли и, с другой стороны, потому что мы не можем охватить наблюдением все факты (опыт, наблюдение не может этого сделать; поэтому догадка о необходимом характере связи между единичными фактами или событиями никогда не может превратить вероятное знание в знание вполне достоверное.

Отсюда Гоббс делает принципиально важный вывод. Опыт, говорит он, никогда не может дать нам логического права на всеобщее заключение. На основании опыта, как бы часто ни повторялись в нем известные связи, мы можем строить только более или менее вероятные догадки и предположения.

И Гоббс предлагает такой пример: если мы 20 дней подряд видели, что вслед за днем наступает ночь, это вызывает догадку, что и на 21-е сутки произойдет то же самое, но эта догадка есть только вероятное знание, но никак не знание достоверное, и в том, что это так, нас убеждает опыт. Достаточно переместиться в арктическую область, для того чтобы убедиться, что там бывают в течение года такие сутки, когда за ночью не наступает день. Если бы мы стали основываться только на том, что

Сочинение Гоббса «О человеческой природе» предшествовало его три­логии «Основы философии», написанной по-латыни; В. Ф. Асмус передает ее так же как «Элементы философии»; ее первую часть составляет трактат «О теле» (1655), вторую — трактат «О человеке» (1658), третью — «О граж­данине» (1642). Ныне перевод этих сочинений опубликован в книге: Гоббс Т. Соч.: В 2 т. M., 1989, 1991. Т. 1. Перевод «Левкафана» вошел во второй том.

мы наблюдали в наших умеренных широтах, то мы могли бы сделать только вероятную догадку о том, что за днем наступает ночь, и эта догадка была бы опровергнута, как только мы выехали за полярный круг и убедились, что есть такие периоды года — за полярным кругом, — когда за днем не наступает ночь, и наоборот, за ночью не наступает день. Этот пример он рассматривает в ряде своих сочинений, придавая большое значение этой своей мысли.

Итак, в области опыта, говорит Гоббс, может быть только благоразумие, основывающееся на опыте. Возможно только не­достоверное предугадывание будущих фактов, а также догадка о прошедших фактах, которые в настоящее время не находятся уже в поле нашего непосредственного чувственного восприятия.

Я изложил подробно эту мысль Гоббса, с тем чтобы вы твердо запомнили эту черту его теории познания.

В трудах по истории философии, написанных буржуаз­ными авторами, давным-давно сложилось неправильное, осно­ванное просто на недостаточном знании истории материализма представление, будто мысль о том, что опыт не в состоянии дать нам безусловного, всеобщего и необходимого знания, — будто эта мысль исходно идеалистическая, характеризующая рационалистическую теорию познания.

Однако эта мысль в философии Нового времени впервые намечается Гоббсом. Откуда она у него? Не от идеализма, он — материалист. Она у него является результатом его ошибочной номиналистической теории бытия и его ошибочного метафизи­ческого метода мышления. Как метафизик, Гоббс не видит необ­ходимых закономерных отношений между единичным и общим, тех связей между единичными фактами, которые существуют в самой действительности. Он видит только единичные факты, между которыми существуют связи, не необходимые, но име­ющие только опытное происхождение. Он видит лишь, что в поле нашего зрения часто встречается известное сосущество­вание фактов, известная последовательность событий.

Вы видите, как номиналистическое понимание элементов бытия и метафизический метод мышления приводят крупного материалиста к взгляду на познание, который оказывается

совпадающим с точкой зрения идеализма и рационализма. И с Гоббсом именно так дело и обстоит — его номинализм ведет его к философским срывам. В этом же убедимся, когда будем рассматривать уже собственно логическое учение Гоббса.

Но из того, что Гоббс признал невозможность получить все­общее знание на основе опыта, не следует еще, будто он вовсе отрицал возможность достоверного знания об общем, отвлечен­ном. Гоббс признавал возможность такого рода достоверного знания, только средством ведущем к нему он считал не опыт, а язык. Поэтому я должен вас познакомить с учением Гоббса о языке, которое весьма интересно.

Прежде всего надо заметить, что Гоббс пытался осветить вопрос о возникновении языка. Он полагал, что соединение слов с идеями и вещами, к которым относятся наши идеи, произошло в результате произвольного установления людьми этой связи.

Точка зрения Гоббса о возникновении языка, конечно, не выдерживает критики с точки зрения современной лингви­стики. Гоббс полагал, будто произвольное установление людьми связи между словами, с одной стороны, и идеями и вещами, с другой, было причиной того, что образовалась четкая связь между известными словами и известными идеями, соответ­ственно, вещами.

Еще в античной науке возник знаменитый спор по вопросу о том, каково отношение слов нашего языка к действительным предметам, обозначениями которых слова являются. В античной науке и философии по этому вопросу возникли две противопо­ложные теории, которые вступили между собой в борьбу.

Представители одной теории утверждали, что существует сходство, подобие между словами нашего языка и теми пред­метами, которые посредством этих слов обозначаются. Пред­ставители этой теории утверждали, что эта связь природная, естественная (по-гречески это обозначалось термином «phy- sei»), т. е. полагали, что связь эта существует «по природе».

Представители противоположной теории языка утвержда­ли, что связь между словом и предметом, этим словом обо­значаемым, вовсе не природная, нет никакого сходства между словом и предметом, который этим словом обозначается. Эта

связь, утверждали представители второй теории, существует не по природе, а «по установлению», по соглашению между людьми. Она существует не «physei», a «thesei» — по установ­лению, по соглашению.

Гоббс в решении этого вопроса примыкает ко второй антич­ной теории, утверждавшей произвольность связи между сло­вами, идеями и вещами. Гоббс доказывает, что между словом и вещью, которая этим словом обозначается, нет ни малейшего сходства. Он обращает внимание на то, что у разных народов одни и те же вещи обозначаются различными именами. Отсюда Гоббс выводит, что не существует необходимого сходства меж­ду словом и вещью. Если бы существовала такая необходимая природная связь, то все люди на земном шаре одни и те же вещи называли бы одними и теми же словами, а так как в каждом язы­ке существуют разные слова для обозначения одних и тех же вещей, то это тем более доказывает, что никакой природной связи между словом и вещью нет.

Все эти соображения обосновывают, по мнению Гоббса, мысль о том, что связь слова с вещью — связь произвольная. Соединяя по произволу определенные слова с определенными идеями, мы делаем слова знаками наших идей. Через посредство слов, после того как уже возник человеческий язык, открыва­ется возможность производить действия сравнения, сочетание и разделение идей — те три основные операции, которые мы рассматривали на прошлой лекции.

Отсюда Гоббс выводит важные для его теории познания и логики следствия.

Первое из них состоит в том, что над словами, а через слова и над идеями, мы можем производить акты сравнения, акты

соединения, акты разделения идей, когда нам угодно и каким угодно способом.

Второе следствие: какое бы открытие мы ни сделали по­средством действий над нашими идеями, это открытие всегда может быть закреплено, фиксировано, прочно удержано в па­мяти. Отсюда следует, что этим открытием мы можем восполь­зоваться в дальнейшей работе нашего познания.

Третье следствие, особенно характерное для Гоббса: все наши идеи без исключения являются идеями частными. Мета­физический метод мышления приводит Гоббса к самому резко­му противопоставлению частного общему, к отрицанию общих идей. Все идеи только частные, но слова нашего языка в отличие от идей могут быть, по Гоббсу, общими. Нет общих идей, но есть общие слова в языке. Вот это и есть наиболее резкое выражение номинализма в учении о языке, в учении о познании, в учении о логическом мышлении. Общие слова, по Гоббсу, не обознача­ют никакой общей вещи, никакой общей идеи. Никаких общих вещей нет. И соответственно нет никаких общих идей. Общими мы называем идеи только потому, что так называемые общие идеи относятся к группе сходных частных вещей или к груп­пе сходных частных идей. Общее имя может обозначать одну данную вещь известного класса и всякую другую вещь того же самого класса.

Все это оперирование над идеями посредством общих слов дает результаты, общие для целой группы однородных идей. В результате частные по своей природе знания через язык, благодаря существованию общих слов, приобретают общий характер.

Четвертое следствие: Гоббс подчеркивает громадное значе­ние общих имен для познания свойств тел, или, как тогда выра­жались, акциденций тел. По Гоббсу, идеи порождаются телами. Идеи могут относиться только к телам. Знание же свойств тел обусловлено только языком. Если бы не было языка, то не мог­ло бы быть и никакого знания свойств тел. Некоторые слова при всем различии между собой относятся к одному и тому же телу. Мы одно и то же тело можем назвать деревянным, ку­бическим, полированным, твердым и т.д. Относятся эти слова

к одному и тому же телу. Слова эти различны. И возникает вопрос: почему же к одному и тому же телу относятся столь различные слова? Ответ связан с образом свойства, взятого отдельно от тела. Для этого свойства язык вырабатывает особое имя: твердый, полированный, кубический и т. д.

Таким образом, между обособленными идеями свойства, ак­циденции и названиями этих свойств в языке устанавливается определенная связь. Отсюда возникает возможность посред­ством слов легко производить операции над этими образами, над образами свойств, над образами акциденций.

В результате действий над образами свойств возникает такое знание, которое не относится ни к одному частному случаю и в то же время имеет значение всегда и всюду там, где находятся акциденции, где находятся свойства. Так объясняет Гоббс возникновение отвлеченного, общего знания.

Таким образом, знание об общем, недоступное нам в опыте, так как в нем мы имеем дело только с единичными вещами, а всякая связь между единичными вещами только проблема­тична, — такое знание достигается посредством языка.

Чрезвычайно интересно также, что Гоббс выдвинул мысль, в основе своей правильную; мы знаем об этом теперь, после ра­боты товарища Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», что язык есть средство общения между людьми. Язык Гоббс рас­сматривал как средство сообщения собственных мыслей другим людям и как средство понимания мыслей другого. Он пытается объяснить тот процесс, посредством которого происходит пере­дача мыслей от одного человека к другому или от одних людей к другим людям.

По Гоббсу, говорящий человек должен соединять с из­вестными образами те слова, какие обыкновенно соединяются с этими образами по общему согласию между людьми. Далее, говорящий человек должен соединять слова между собой так, чтобы соединение слов в языке, в речи предоставляло собой точную копию соединения образов, происходящего в сознании. Так обстоит дело с говорящим.

А что происходит, когда мы слушаем чужую речь и ста­раемся понять ее смысл? Слушающий, по разъяснению Гоббса,

должен соединять со слышанными ими словами такие обра­зы, которые обычно соединяются с ними по согласию между людьми, и слушающий должен ставить образы в такие именно отношения, в каких находятся между собой слышимые им слова.

Так объясняет Гоббс процесс речи и процесс понимания чужой речи.

Он прослеживает далее механизм образования из слов предложений, из предложений — умозаключений, из умозаклю­чений — доказательств. Но об этом я буду говорить особо — при рассмотрении собственно логического учения Гоббса.

Перехожу к этому рассмотрению.

По Гоббсу, научное исследование, научное мышление пред­ставляют собой одновременно операцию анализа и операцию синтеза. Научное исследование состоит в разложении предмета на его основные элементы и в синтетическом соединении этих элементов. Поэтому всякий метод, посредством которого мы исследуем причины вещей, является или методом соединитель­ным, синтетическим, или разделительным, аналитическим, или отчасти соединительным, отчасти разделительным.

Обыкновенно аналитический метод считается разделитель­ным методом, а синтаксический — соединительным.

Научное исследование необходимо выделять, по Гоббсу, в особый вид знания. Есть два рода знания: простое восприятие и наука. В «Основах философии», в части II этого сочинения (которое называется «О человеке»), в главе IV Гоббс говорит, что имеется два рода знания, из которых одно есть не что иное, как восприятие или первичное знание и воспроизведе­ние восприятия в памяти; второе же называется наукой. Наука есть знание об истиности наших представлений и о том, как называются вещи. Этот род занятий — наука имеет своим источ­ником ум. Но оба знания — и восприятие и наука, опирающаяся на ум, по Гоббсу, являются опытными. Первого рода знание — восприятие — есть опыт в отношении того, что запечатлевается в нас вещами, действующими на нас извне. Второй род зна­ния — наука — есть опыт, которым люди обладают в отношении правильного употребления имен в языке.

Номинализм приводит Гоббса к тому, что он, как видно из его слов (а я их сейчас привел), в значительной мере сводит науку к правильному употреблению имен, создаваемых языком. Так как оба рода знания — и восприятие, и наука — являются только опытом и так как всякий опыт, по Гоббсу, есть воспоминание прошлого опыта, то и всякое знание в этом смысле есть воспоминание.

Напомню Вам здесь, что в истории философии, в истории теории познания взгляд на знание как на воспоминание был впервые развит в античной философии — Платоном.

У Платона, особенно в диалоге «Менон», говорится о зна­нии как о воспоминании. Но платоновское учение о знании как о воспоминании было учением идеалистическим. Выраженное в полумифологической форме, оно предвосхищало идеи после­дующего идеалистического априоризма. Когда Платон говорит, что знание есть воспоминание, он в полуфилософской, полуми­фологической форме выражает учение априоризма о врожден­ности нашему уму некоторых знаний.

У Гоббса определение научного знания как воспоминания имеет смысл диаметрально противоположный платоновскому, так как Гоббс выводит всякую науку из опыта; и тезис о том, что знание есть воспоминание, у Гоббса неразрывно связан с его уче­нием об эмпирическом, а не априорном, как у Платона, проис­хождении знания и с материалистическим пониманием опыта.

Тезис у обоих как будто один и тот же, а смысл его диа­метрально противоположен. У Платона это — идеалистическое, априористическое учение, а у Гоббса это учение материали­стическое, эмпирическое: Гоббс выводит все знания из опыта, понятого материалистически.

Существуют, по Гоббсу, два условия всякого знания. Эти условия, во-первых, истина и, во-вторых, очевидность.

Две вещи, пишет Гоббс в главе IV трактата «О человеке», необходимо должны содержаться в слове «знание»: во-первых, истина, во-вторых, очевидность; ибо то, что не есть истина не может быть знанием. Точно так же, если истина неочевидна, то знание человека, придерживающегося этой истины, оказы­вается недостоверным. Поэтому для того чтобы образовать то,

что мы называем знанием, к истине должна присоединиться очевидность.

Как же Гоббс определяет суть самой очевидности? Он говорит, что очевидность есть сопутствие человеческого пред­ставления тем словам, которые обозначают это представление в акте умозаключения. Когда мы умозаключаем, то словам, обо­значающим представление в акте умозаключения, сопутствует очевидность. Очевидность, как поясняет при помощи метафоры свою мысль Гоббс, имеет то же значение, что сок для растения. До тех пор, пока сок циркулирует в стволе, в ветвях, дерево живет, когда же сок исчезает, дерево умирает. Точно так же обстоит дело и с очевидностью, когда наши слова сопрово­ждаются соответствующим представлением. Очевидность есть жизнь истины.

Этот взгляд на очевидность как на жизнь истины сложил­ся у Гоббса, по всей вероятности, под влиянием современных ему математических теорий. В XVII в., в особенности благо­даря Декарту, о котором речь впереди, аксиомы, на которые опирается рациональное познание в науках математического и физического цикла, рассматривались как истины самооче­видные, обладающие безусловной, не подверженной никаким сомнениям и колебаниям очевидностью.

Современная математика, как вам должно быть известно, отказывается от такого взгляда на аксиомы. Аксиома, по учению современной математики, не есть истина, обладающая безуслов­ной очевидностью или самоочевидностью. Знаменитая в исто­рии математики серия попыток доказать, например, одиннадца­тую аксиому Евклида, аксиому параллельности, является до­статочным доказательством того, что аксиомы безусловной оче­видностью не обладают. Но в XVII в. об этом думали иначе. Ма­тематики и логики рационалистического лагеря полагали, будто сущность аксиом заключается в их безусловной очевидности.

Основу очевидности, по Гоббсу (и это принципиально отли­чает его теорию познания от теории познания Декарта), состав­ляет ощущение. Науку он определяет как очевидность истины, основанную на некоем начале или принципе ощущения.

Истина предложения никогда, по Гоббсу, не бывает очевид­ной до тех пор, пока мы не представим себе смысла тех слов, тех терминов, из которых состоит предложение. Этот смысл все­гда составляют умственные представления, умственные образы, но мы никогда не можем вспомнить об этих представлениях, не вспомнив при этом тех вещей, которые при помощи ощуще­ния вызывали эти представления в нашем уме. Таким образом, разделяя вместе с Декартом мысль об огромном значении оче­видности в научном познании, Гоббс противостоит Декарту в объяснении этой очевидности.

Ясность и очевидность, по Декарту, — это свойство некото­рых идей. Этот критерий истинности, по Декарту, присущ наше­му сознанию; а по Гоббсу, очевидность коренится в последнем счете в ощущении, указывая всегда на те тела, которые при по­мощи ощущений вызвали известные представления или образы в нашем уме. Это — материалистическая теория очевидности.

Какую же роль в познании играют чувства, ощущения и какую роль играет ум?

По Гоббсу (это одна из самых интересных мыслей его тео­рии познания), вещи, наиболее известные нам, постигаются чув­ствами, но вещи, наиболее известные природе, постигаются ра­зумом. Под наиболее известными, наиболее знакомыми нам ве­щами, говорит Гоббс, мы должны понимать вещи, воспринимае­мые нами посредством органов чувств. Наиболее же известными природе являются такие предметы, которые познаются умом.

Опыт показывает, что в нашем мышлении представления следуют одно за другим не хаотически, беспорядочно, что в на­ших представлениях существует определенная последователь­ность. Последовательность, с какой наш ум приобретает извест­ные представления, по Гоббсу, непроизвольна. Она не зависит от нас самих, она определяется порядком наших восприятий, которые, вообще говоря, представляют собой для нас нечто случайное.

Последовательность представлений в уме, пишет Гоббс, обусловлена тем порядком, в котором представления следова­ли друг за другом в актах восприятия; отсюда он выводит — как необходимое следствие, — что одно представление следует

за другим не в зависимости от нашего выбора, не в зависимо­сти от нашей потребности, а соответственно тому случайному порядку, в котором мы видим или слышим вещи.

Я уже говорил вам, что опыт, по Гоббсу, не может дать все­общих заключений, потому что порядок восприятия, порядок действия на наши чувства предметов окружающего нас мате­риального мира случаен. Из опыта (так писал Гоббс в трактате «О человеке») нельзя вывести никакого заключения, которое имело бы характер всеобщности. Если признаки в двадцати случаях оказываются верными, и только в одном обманывают нас, то человек может ставить в заклад двадцать против одного за то, что предполагаемое явление наступило или имеет место, но он не может считать свое заключение безусловной истиной. Мы из опыта не можем вывести никакого положения, имеющего характер всеобщности, за исключением того случая, когда наше заключение основывается на воспоминаниях об употреблении имен, произвольно установленных людьми. Например, если мы тысячу раз слышим одно и то же суждение по поводу одного и того же случая, то это все равно не дает нам право умозаклю­чать, что это суждение верно, хотя большинство людей не имеет другой возможности для выведения подобного умозаключения.

В истории философии и теории познания часто это важное положение Гоббса приписывают Юму как философу, который в новой философии будто бы впервые его обосновал, и тогда получается такая картина: Юм отказывает опыту в возможно­сти обосновать всеобщее необходимое суждение или потому, что он является представителем номиналистического феноме­нализма в теории познания и агностиком, или потому (одно другому не противоречит), что при обосновании своего фе­номеналистического скептицизма и номинализма он испытал известное влияние со стороны Лейбница, который с решитель­но подчеркивал неспособность опыта доставлять нам всеобщее и необходимое знание.

Такая родословная юмовского учения о неспособности до­ставлять всеобщее и необходимое знание должна быть допол­нена указанием на то, что предшественником Юма в отрицании за опытом способности приводить к всеобщему и необходимому

знанию был Гоббс. И еще остается неисследованным вопрос, кому больше обязан Юм в подготовке этого взгляда: номинали­стической ли теории познания Гоббса или рационалистической теории познания Лейбница. Этот вопрос не разработан в ис­следовательской литературе. Гоббс остается до сих пор плохо изученным с точки зрения его влияния на последующую логи­ческую мысль. Поэтому и я не предложу вам сейчас никакого готового решения этого вопроса, а только ставлю перед вами это как проблему, оставшуюся открытой и неосвещенной до сих пор, — потому что историки философии недостаточно изуча­ли таких крупных представителей материалистической мысли в XVII в., каким был Гоббс.

Гоббс делит все суждения или предложения на два клас­са: на предложения необходимые и предложения случайные. Необходимой истиной, по Гоббсу, являются предложения, для субъекта которых нельзя представить или придумать никакой другой вещи, кроме той, для которой предикат данного пред­ложения является именем. Так, предложение «Человек есть живое существо» есть, по Гоббсу, предложение необходимое. Оно необходимо потому, что везде, где мы имеем вещь, к ко­торой применимо слово, или имя, «человек», к ней применимо и слово «живое существо».

Вообще, предложения, для субъекта которых нельзя пред­ставить себе другую вещь, кроме той, для которой предикат данного предложения является именем, будут необходимыми.

В отличие от необходимой истины Гоббс называет предло­жение, которое в одно время может быть истинным, а в другое время может оказаться и ложным, случайной истиной. Напри­мер, предложение «Всякий ворон черен» может в настоящее время, как рассуждал Гоббс, считаться истиной, но не исключе­на возможность того, что позже в опыте будут найдены не чер­ные, а белые вороны или вороны какого-нибудь другого цвета. Тогда предложение «Всякий ворон черен» окажется ложным.

В необходимом предложении предикат или эквивалентен субъекту (например, в предложении «Человек есть разум­ное живое существо» предикат эквивалентен субъекту), или предикат является частью имени, эквивалентного субъекту.

Это тоже может быть в необходимом предложении. Напри­мер, в предложении «Человек есть живое существо» предикат эквивалентен части имени субъекта, в отличие от названного выше предложения — «Человек есть разумное живое существо», где имеется полная эквивалентность предиката субъекту. Так обстоит дело с истиной необходимой.

Со случайной же истиной ситуация иная. Если бы даже было истиной, что всякий человек лгун, то все же это предло­жение не могло бы считаться необходимой истиной. Даже если предположить, что все люди лгуны, предложение это не мо­жет считаться необходимой истиной, потому что слово «лгун», по Гоббсу, не является частью составного имени, эквивалентного имени «человек». Здесь предложение будет только случайной истиной, даже если бы оно фактически всегда оказывалось соответствующим действительности.

Развивая это различие истин необходимых и истин случай­ных, Гоббс доказывает, что необходимые истины — это вечные истины. Они вечны в том смысле, что их истинность не зависит от существования мыслимых в них вещей. Необходимыми исти­нами, пишет Гоббс в своей «Логике» («Логика» Гоббса представ­ляет собой раздел учения о теле; это очень характерно для его философии, Гоббс помещает «Логику» в составе других учений о теле, это — первый раздел учения о теле), в § 10 главы III трак­тата «О теле», являются только такие предложения, которые со­держат вечные истины, предложения, истинные во все времена.

Здесь обнаруживается, что истина, по Гоббсу, не есть свой­ство самих вещей. Истина присуща только нашему языку — это очень характерно для номинализма гоббсовско-бэконов- ской мысли. Как же Гоббс ее обосновывает? Он говорит, что нет никакой необходимости, например, в том, чтобы вечно суще­ствовали люди, или чтобы вечно существовали живые существа, но зато всегда истинным, вечно истинным остается положение, что там, где существуют люди, они являются живыми суще­ствами, и эта истина обусловлена свойствами нашего языка, нашего словоупотребления и словоприменения.

Познание, как его понимал Гоббс, опирается на четыре основных принципа. Первый принцип познания состоит в том,

что мы, люди, имеем определенные представления. Второй принцип заключается в том, что мы определенным образом назвали те вещи, к которым относятся наши представления. Третий принцип — в том, что мы соединяем эти имена таким образом, чтобы составить из них истинные предложения. И, наконец, четвертый принцип познания состоит в том, что мы соединяем эти предложения так, чтобы из них можно было выводить заключения и чтобы, действуя таким образом, мы могли бы познать истинность этих умозаключений.

Итак, наличие представлений, наличие имен, соединение этих имен для образования истинных предложений и соеди­нение истинных предложений таким образом, чтобы из этого соединения могли быть получены новые истинные предложе­ния в выводе, — вот четыре принципа познания.

Рассматривая рациональное познание — а оно интересу­ет его особо, так как это познание, преодолевая посредством языка единичность и разрозненность фактов опыта, создает возможность знания об общем, — Гоббс сводит к исчислению, к вычислению. Это первая в XVII в. попытка ввести в логику по­нятие исчисления, первая, не считая Лейбница, по отношению к которому все же Гоббс является предшественником.

Но нужно сказать, предваряя дальнейшее изложение, что Гоббс ограничился только выдвижением положения о необхо­димости рассматривать рациональное познание как исчисление. Какой-либо аппарат логического исчисления он не разработал. Первая попытка разработки логического исчисления принад­лежит Лейбницу, и о ней я буду говорить особо в лекциях О Лейбнице^[79]).

Подразумевая под рациональным познанием вычисления, Гоббс пояснял, что вычислять — это значит либо находить сумму складываемых вещей, либо определять остаток при вычитании одного из другого. Следовательно, рациональное познание сво­дится к тому, чтобы складывать и вычитать. А если кто-нибудь

захочет прибавить сюда: «умножить и разделить», — т. е. если кто-нибудь скажет, что рациональное познание состоит не толь­ко из операций сложения и вычитания, но также из операций умножения и деления, то Гоббс замечает на это, что он не про­тив подобного добавления, так как умножение есть то же самое, что сложение одинаковых слагаемых, а деление — то же самое, что вычитание определенных вычитаемых.

Всякое рациональное познание, таким образом, сводится к двум умственным операциям: сложению и вычитанию. При этом Гоббс разъясняет, что операции исчисления производят­ся вовсе не только над числами. Может показаться странною мысль, согласно которой рациональное познание есть вычис­ление или исчисление; эта мысль представляется странной только тем, кто думает, будто операции исчисления могут про­изводиться только над числами. По этому поводу Гоббс пишет, что не следует думать, будто операции сложения и вычисле­ния в собственном смысле производятся только над числами, как будто человек отличается от других живых существ только способностью считать. Нет, говорит он, складывать и вычитать можно величины, тела, движения, времена, качества, деяния, понятия, отношения и слова^[80]).

Здесь намечена идея: возможно исчисление понятий, воз­можно исчисление отношений, но никакой реализации этой идей у Гоббса мы не находим. Он только бросил эту мысль, эту идею, но не развил ее сколько-нибудь подробно в своих работах.

Если же мы прибавляем или отнимаем, т. е. производим вы­числения, то мы называем это, говорит Гоббс, словом «мыслить». По-гречески: «logizomai», что означает, «вычислять» и «рацио­нально познавать». Кстати говоря, в начальный период своего развития математическая логика называлась логистикой. А сло­во «логистика» происходит от названного греческого слова, которое означает «вычислять». Гоббс первый ввел этот термин в смысле не только мышления, но и логического исчисления,

а впоследствии этот термин стали использовать независимо от Гоббса; а, впрочем, может быть и вспомнив Гоббса. Я сказал «может быть» потому, что нет работ, подробно освещающих происхождение терминологии новейшей математической логи­ки, которая охотно пользовалась термином «логистика» для обозначения в своей исследовательской области.

Перейдем к рассмотрению учения Гоббса о понятиях, суж­дениях, умозаключениях и доказательствах. Начнем с учения о понятиях.

Гоббс последовательно проводит логический терминоло­гический обычай называть понятия «именами». Вы, конечно, хорошо знакомы с этим, поскольку читали «Систему логики» Милля ⁴∖ C чего начинает Милль? C анализа «имен». «Об име­нах» — так называется один из первых разделов «Системы логики» ^[81][82]. Откуда эта терминология? От Гоббса. А у Гоббса она обусловлена особенностью его взгляда на язык. Что дает нам, по Гоббсу, достоверное знание об общем? Опыт? Нет. Только наш язык, а в языке он видел совокупность имен, произвольно установленных людьми для определения предметов. Отсюда возникновение терминологии, подставляющей вместо нашего термина «понятие» термин «имя».

Предпосылкой гоббсовского учения о понятиях является его учение о знаках. Гоббс определяет знак как чувственно со­зерцаемый объект, намеренно установленный человеком с тем, чтобы этот объект, сделавшись снова предметом нашего воспри­ятия, мог напомнить человеку какое-нибудь явление в прошлом. Стало быть, люди берут какой-нибудь чувственно созерцаемый предмет и намеренно устанавливают его как знак, с тем, чтобы при повторном восприятии этот предмет мог напомнить факты прошлого опыта. Так, например (это пример Гоббса), матросы,

счастливо избегнувшие в плавании подводного камня, ставят там какой-нибудь знак, который напоминал бы об этом, позво­ляя избегнуть в будущем опасности, которой они однажды под­верглись; знак, указывающий, что здесь — подводный камень.

Имена, по Гоббсу, — это и есть такие произвольные знаки.

К числу знаков, поясняет он, относятся те человеческие звуки, которые мы воспринимаем слухом и которые мы назы­ваем именами или наименованиями. При помощи этих звуков мы возобновляем в нашей памяти те или другие представления о вещах, которым мы дали эти имена. Например, название «бе­лый» воспроизводит в нашей памяти качества таких предметов, которые вызывают в нас ощущение этого цвета или возбуж­дают в нас представление о нем. Поэтому имя, или название, по Гоббсу, — это не что иное, как звук человеческого голоса, произвольно употребляемый в качестве знака, целью которого является возобновление в памяти конкретного представления о той вещи, коей присвоено это имя.

Гоббс усиленно подчеркивает, что всякое имя представляет собой только произвольную метку. Имя, говорит он, есть слово, выбранное в качестве таковой с целью возбуждения в нашем уме мыслей, сходных с прежними мыслями, и одновременно, если это имя вставлено в предложение и если оно высказано другим человеком, оно служит признаком того, какие мысли были в уме говорящего и каких не было.

Имена, говорят Гоббс, — это не знаки самих вещей. Име­на как составные части предложений или суждений (по нашей терминологии) являются знаками наших представлений. Имена не знаки самих вещей, а знаки наших представлений. Отсюда, по Гоббсу, следует, что имена не являются знаками самих ве­щей, ибо в каком другом смысле, спрашивает он, сочетание звуков и слово «камень» может явиться знаком камня, если не в том смысле, что слушатель, услышав этот звук — «камень», заключает отсюда, что говорящий думал о камне?

В этом своем значении имена, по Гоббсу, являются не­обходимым условием всякого знания. Только благодаря име­нам, пишет он, мы способны к знанию, к которому животные,

лишенные тех преимуществ, которые дает использование имен, не способны.

Из этой, как вы видите, чисто номиналистической теории имен как знаков наших единичных представлений, — имен­но единичных, а не общих, хотя способных относиться к ряду сходных предметов, — Гоббс выводит, что никакое знание не мо­жет быть знанием последовательности самих вещей, а может быть только знанием последовательности имен. Никакое рас­суждение, согласно Гоббсу, не может завершиться абсолютным знанием прошлого или будущего факта, ибо что касается знания факта, то оно прежде всего в ощущении, а затем в памяти, а что касается знания последствий, называемое наукой, то такое зна­ние не абсолютно, а условно. Ни один человек не может узнать путем рассуждения, что это или то есть, было или будет. Это было бы абсолютным знанием. А человек может узнать только то, что если это есть, то и то есть, если это было, то и то было, если это будет, то и то будет. Такое знание является не абсо­лютным, а условным знанием, причем оно будет не знанием последовательности самих вещей, знанием отношений между ними, а лишь знанием последовательностей одного имени вещи к другому имени той же самой вещи.

К каким же объектам могут относиться эти знаки наших представлений — имена? Имена могут даваться, по Гоббсу, во- первых, вещам, во-вторых, представлениям и, в-третьих, имена могут даваться и отсутствию чего-либо.

Я поясню, что это значит. Наименованными вещами яв­ляются или сами вещи, как, например, человек, или самое представление, какое мы имеем о человеке, как, например: фор­ма человека, его движение, или отсутствие в нем чего-нибудь, которое мы констатируем, когда знаем, что в человеке есть что-то такое, чего мы не видим.

Таким образом, существует два вида имен: к первым отно­сятся имена таких вещей, в которых мы что-либо замечаем, или имена самих представлений. Это будут положительные имена, по нашей терминологии — положительные понятия. Ко вто­рым относятся имена таких вещей, в которых мы замечаем

отсутствие чего-нибудь или недостаток чего-нибудь. Эти имена Гоббс называет отрицательными.

Стало быть, получается два класса понятий: положитель­ные и отрицательные. Положительными именами будут те име­на, которые мы применяем при сходности, при равенстве, при тождестве рассматриваемых вещей. Отрицательными будут те имена, которые применяются при различии, при несходстве, при неравенстве вещей.

По Гоббсу, из этих двух классов имен — положительных и отрицательных первоначальными являются положительные имена.

Положительные имена, пишет он в главе II «Логики», «яв­ляются более первоначальными, чем отрицательные, ибо без по­ложительных было бы невозможно образование последних» ^[83]\

В самом деле, по Гоббсу, только после того, как стали при­менять слово «белый» для обозначения определенных вещей, а затем слова «черный», «голубой», «прозрачный» и т. д. для обозначения других вещей, только после этого явилась воз­можность обозначить все отличия от белизны путем простого отрицания белого. И, следовательно, возникло слово «небелое».

Посредством отрицательных имен мы указываем себе и дру­гим, по Гоббсу, чего мы не думаем. Положительные и отрица­тельные имена или понятия Гоббс ставит в связь с логическими законами противоречия и исключенного третьего. В этом отно­шении логика Гоббса отличатся от логики Аристотеля.

Вы помните, что Аристотель вводит законы противоречия и исключенного третьего там, где он анализирует суждение и устанавливает, что во всяком суждении мы имеем утвержде­ние или отрицание чего-либо. Аристотель вводит принципы или законы противоречия и исключенного третьего уже в теории суждения.

Гоббс вводит законы противоречия и исключенного тре­тьего при анализе утвердительных или отрицательных имен. Утвердительные или отрицательные имена взаимно исключают

друг друга, они не могут быть применены к одной и той же вещи. Кроме того, из двух взаимно исключающих имен то или другое применимо к любой вещи, именно: все, что существует, есть или человек, или не человек, или белое, или не белое. Это положение настолько очевидно, что не требует дальнейшего доказательства или объяснения; т. е. Гоббс считает эти зако­ны аксиомами, не требующими доказательства. Значение этих аксиом выступает, по Гоббсу, впервые, когда мы сопоставляем положительные и отрицательные имена. Так как из практики словоупотребления выясняется, что для одной и той же вещи могут существовать и существуют многие различные имена, и так как, наоборот, может существовать одно имя для многих вещей, становятся возможными общие имена, общие понятия.