Философия в контексте духовного опыта

Как отмечалось, философия возникла из мифо-поэтического комплекса за счет рефлективного преодоления его душевно­жизненной подвижности, образности. Формы мышления, отмечает Гегель, высвобождаются из того материала, в который они погружены при сознающем себя созерцании, выделяются в нечто самостоятельное, делаются предметом автономного рассмотрения; этим начинается их познание в понятиях, а с ним — философия.²⁰ Такая трактовка генезиса философии обязывает сопоставить ее природу с природой иных продуктов расщепления некогда единого (синкретичного) мифо-поэтического комплекса, к каким относятся вышедшие из него, обретшие независимость идеология, политика, наука.

В качестве отправного пункта изложения выскажем мысль, что политика, идеология, наука, философия — разные, качественно отличные друг от друга, не совпадающие виды духовного освоения действительности, что отражает и выражает не на поверхности обнаруживаемые детали развития, а сущностные черты функционирования их в культуре. Вопреки насаждаемым в недавнем прошлом конъюнктурным представлениям, будто появление марксизма-ленинизма знаменовало какой-то

принципиальный поворот в соотношении данных отсеков духовности, мы обосновываем, что философия не стала и не

²⁰ См.: Гегель Г. В. Ф. Наука логики. М., 1970. Т. I. С. 84.

61

могла стать специфической наукой; идеология не приобрела и не могла приобрести научно-философский характер; придание же «научной философии» марксизма-ленинизма статуса идейного базиса политики повлекло общенациональный кризис.

1.4.1 Политика

Политика — компонент общественного сознания, которое, если брать его синкретически, есть мыслительная сфера, представляющая духовное воссоздание социальных проявлений. Общественное сознание реализуется через формы, оказывающиеся специализированными восстановлениями соответственных пластов групповой жизни, последовательными осознаниями конкретных воплощений «развитого общежитного состояния людей» (Менделеев), концептуально воспроизводимых в специфических терминах.

Как форма общественного сознания политика не совпадает с государственно-властным истеблишментом налаживания,

поддержания «роевых» связей. Государственные институты, власть и политика близки, но не тождественны. Государственные

институты — полость для инсталляции политических акций. Власть относительно политики — анцестральный фактор. Она устанавливается разнообразными рычагами, задающими на пространствах совокупного взаимодействия отношения господства и подчинения. Преобладание, доминирование, влияние утверждаются через:

— диктат: навязывание решений, линий в рамках общества как механической солидарности, которое недостаточно органично, чтобы не работать в режиме элементарного инструментария «команда — исполнение»;

— язык: господство речи — господство власти (Л.Вала), единство государственности достигается единством языка, образования. Имеется и иная

62

сторона вопроса, связанная с вовлечением масс в вершение истории за счет фасцинации. «Есть такие слова и выражения, — отмечает Пирс, — которые в определенных исторических условиях оказывают одинаково сильное воздействие на большинство людей, такое же, какое оказывали бы картины действительности, звуки и события, с которыми эти слова и выражения связаны. Так, слова молитвы могут вызвать сильные религиозные чувства, политические или расистские эпитеты — тревогу или презрение, а грязные шуточки — сами понимаете что».²¹Применительно к обстоятельствам фасцинация варьируется, усиливаясь и достигая апогея при умело организованном подстрекательстве, — искусство политической узурпации собственных, темных колебаний толпы;

— манипуляция: не только любовь и голод правят миром, но и конформизм, уподобление, некритическое единение с подобными себе (замятинская трансформация «Я» в «Мы»); обогащение, подражание, тщеславие — «три кита» обывателя, политически активизируемые при творении адептов, необходимом включении различимых частей в плотно неразличимую массу;

— подобострастие: настаивал господь: «Бойся того, кто может убить душу, а не тело».

²¹ Символы, сигналы, шумы. М., 1967. С. 142.

63

нельзя менторствовать по поводу приобщения к развернутым аксиологическим версиям. Одно дело посильно служить высокому, иное — прямо выступать от его имени. Последнее прекрасно сознавал Толстой, с высоты прожитых лет говоривший на станции Астапово: «Только одно советую помнить, что на свете есть много людей, кроме Льва Толстого, а вы смотрите на одного Льва»; Обреченность на правоту — магическое свойство, но те, кто, как лидеры КПСС, присваивают его себе, кончают плохо. Весь мир не погибнет, если некий моралист остановится. Моральная власть сама себя отменяет. «Вы видите, что уже изменяется мировая сцена: надо или снять с себя маску, или каждому играть свою роль», —

рекомендовал Эразм. «Моральная маска — персональная роль», — антагонизм между ними глубоко чувствовал Толстой, обострявший дихотомию ценностного идеала и его жизненного наполнения. «Я все готовлюсь к тому кресту, который знаю, к тюрьме, виселице, а тут совсем другой — новый и проклятый. Я не знаю, как его нести. Главная особенность его та, что я поставлен в положение невольного, вынужденного юродства, что я должен этой жизнью губить то, для чего одного я живу, должен этой жизнью отталкивать людей от той истины, уяснение которой дороже мне жизни».²²

Избегать морального менторства позволяет совесть: «я стыжусь, следовательно, существую» (В. Соловьев), которая есть подлинное начало личной и социальной истории; — демагогию: корыстная ориентация на «верность и терпение», нарочито извращающая реалии в угоду эгоистическим целям. В качестве фигуры надлежащей социальной практики укажем на ассистирующую репрессиям, разжигающую самодовольство и нетерпимость завистливую химеру

²² Толстой Л.

64

равенства, которая по ходу общественной реформации «гасит высшие человеческие способности» (Достоевский);

— патримониальность: опора на сакрализуемые традиции;

— легальную компетентность: добивающаяся «рентабельности» бюрократическая рациональность;

— харизму: дисциплинаризация общественных связей через героизм, вождизм, профетизм;

— преступление: корпоративность греха, которому страшен не ад, а угрызение, постоянные душевные тревоги, сковывающие неправедностями, точно тугим узлом;

— ритмику жизни: «если знать соблюдает ритуалы, народом

легко управлять», — подмечал Конфуций. Совокупность

кодифицированных ритуальных регулирований общественного бытия — гарант автономности; не случайно разгоняющие центробежные тенденции в бывшем СССР республиканские националисты начинали с внедрения новых норм, упорядочивающих существование. Характерное побуждение «убить инородца», появившегося в границах племени, — от отсутствия дифференциации и индивидуации внутри племени, способности признать другого без потери своей идентичности как функции локального этоса;²³

— любовь: созидание общности на началах персонального обмена деятельностью не избегает доминирования, которое в сфере интимной близости, индивидной приязни, свободно глубоких восторгов, порывов к взаимности, восчувствования идентичных ценностей приобретает вид плотской и метафизической зависимости. Используя нашумевшие образы, возможно фиксировать две ориентации в любви, передаваемые интригами

²³ Peace and Sciences. Vien, 1979. N 3. P. 48.

65

«Эммануэль» и «Орхидеи». В одном случае акцентируется сугубо инструментальный момент, оттеняемый в отношениях двух третьим. Последний осязаем и агрессивен. Настолько, что теряешься: зачем нужен второй. В другом случае любовь-техника

дополняется тонкой содержательной вязью, интим не создается без духовной близости, оформлению которой третий препятствует. Любовь-инстинкт и любовь-взаимодействие душ — две программы, стратегии, в чреде которых — жизнь, борьба за равенство против рабства.

Материя политического — социальность, межсубъективная ткань общения, стихия обмена деятельностью, человеческое взаимодействие, интеракция, вне и помимо которых применительно к вопросам политики ничего другого не существует. Власть выражает монополию насилия, политика — способ его отправления с опорой на легальные (официальные) и нелегальные (формально­неправо-

66

вые) средства. Результативная человеческая коммуникация как эффективный процесс во всей многогранности перипетий и ветвлений контрапункт политического.

Из данной мысли в качестве значимого удержим «результативность» и «эффективность». Согласно очевидным дистинкциям область возможных субъективных реализаций распадается на практику и духовность. В последней обосабливается теоретический и практический разум. Теоретический разум а) «theoreia» — отрешенно умственное созерцание бытия, б) «sophia» — теорийная мудрость. Практический разум a) «phronesis» — практическое нравоучение, телесно-психическая гигиена жизни; б) «eyboyleia» — практическая рассудительность в понимании природы вещей, умение действовать целесообразно.

Политику Аристотель сближал с этикой, поставляющей нравственно добродетельных, рассудительно осмотрительных людей — граждан, субъектов общежительности. Такой подход, разумеется, — идеализация: этика занята внутренней, политика — внешней стороной оценки, выбора, проведения и преследования интереса, зачастую удаленного от дианоэтических добродетелей. Независимо от этого, однако, уподобление политики этике в чем-то оправдано. Оправдано в аспекте осознания, что политика — синтетическая сфера, покоящаяся на «theoreia» и «sophia», но примыкающая к «phronesis» и «eyboyleia». Если не будет

повиновения властям и закону, не будет политики,

надстраивающейся над добродетелью граждан и политиков — носителей нравственно высоких начал, «бесстрастного разума», надзирающего за тем, чтобы властвующие властвовали и защищали от посягателей законные формы государственного быта. Выдворение этики из политики, следовательно, разваливает государство как способ гарантийного общежития граждан, пользующихся известным политическим устройством — порядком, лежащим в основании и распределении общезначимых функций 24

власти.

²⁴ См.: Аристотель. Политика. Спб., 1865. С. 100, 217.

67

Посему политика — не «чистое», а заинтересованное (в идеале этичное) миропредставление и миродействие на базе предвзятых принципов. Прибегая к классическому философскому слогу, можно сказать так: политика — разум в практическом измерении — оформляется на стыке силовых линий «ума», «побуждения», «воли», поставляющих законы созидания сущего, руководства самополагания. В отличие от «theoreia» и «sophia» политика технологична; в отличие от «phronesis» политика прагматична, в отличие от «eyboyleia» политика теоретична. Политика, следовательно, — практически-духовная форма, крепящаяся на чистом, но обслуживающая практический разум, она не просто вырабатывает модели реальности, но подводит под них овеществление, согласованный modus vivendi — баланс страсти и здравомыслия, порыва и мудрости, импульса и целесообразности.

Представитель семейства идей — ученый, художник, теолог, утопист, критик — идеалист, замкнут на умственные символы, конструкты. Материализующий способность к

преобразовательному воздействию политик — реалист, движется в плоскости конкретных фигур действия. Кредо теоретика: основа мира — духовное сообщество людей (Мак-Таггарт), консолидирующихся по причастности к творению образа мира. Кредо политика: основа мира — прагматическое сообщество людей, консолидирующихся по причастности к творению облика мира, не воля к жизни — следствие мира, а мир — следствие воли к жизни (Шопенгауэр).

Теоретическая сфера — теоретизм — характеризует деятельность в алетической модальности. Практическая сфера — практицизм — характеризует деятельность в утилитарной модальности. Практически-духовная сфера — политизм — характеризует деятельность в деонтической модальности. Впитывая черты теоретизма и утилитаризма, политизм означает способность производить перемещение первой сферы во вторую за счет социальных технологий, трансформационных программ, вырабатываемых и разрабатываемых в створе пресуппозиций — исходных

68

допущений (ценности, интенции), принимаемых как жизненная рама толкований и полаганий. Акцент данного обстоятельства влечет трактовку политизма, практически-духовной сферы в целом в терминах самодостаточности. Политика — суверенное

образование, поддерживается особой логикой выработки, хранения,

закрепления и передачи наследия, не является относительно практической сферы чем-то побочным, производным, обусловливаемым. Исходно-жизненная рама политических акций — изначальные пред-видения, пред-смыслы, пред-понимания — имплицируются социогенетически: не материальное производство, а среда, социальное взаимодействие, сцепленная с ним традиция, воспитывающая, а потому решающая судьбу, — их источник. Последнее отменяет базисный фундаментализм (экономизм) как объяснительную платформу политики.

Проводя линию самостоятельности надстройки (духовные, практически-духовные формы), причины чего усматривая в совершенной капитальности феномена обмена деятельностью, социального взаимодействия, равносильно детерминирующего как материальную, так и духовную формации, резюмируя, уточним: политика — специфическая практически-духовная форма, сосредоточена на балансировании, регуляции, оптимизации, канализации интересов, фундирующих известные виды человеческой активности; развивается на собственной основе — автономных традициях воздействия и влияния; коренится в природе человека как группового существа, исключающего неполитические формы совместного проживания; овеществляется в упорядочении (координации и субординации) социальных взаимодействий посредством взаимоучета интересов.

1.4.2 Идеология

В обыденной лексике понятие «идеология» употребляется для обозначения свода взглядов на реальность, способы ее освоения, трансформации с позиций целей, ценностей, идеалов, принятых различными субъектами соци-

69

окультурной жизни, начиная с индивида, группы, класса, общества, сообщества и кончая человечеством в целом. В зависимости от принимаемого в расчет уровня субъективности социологическое наполнение «идеологии» поэтому варьируется: с каждым подобным уровнем сопрягается совокупность идей, выражающих специфические человеческие восприятия и отношения к действительности. Последнее справедливо и относительно двух крайних точек: существует идеология индивида, как правило, однако, не представляющая ценности для анализа, существование общечеловеческой планетарной идеологии хотя и оказывается пока нереализованным, на деле вовсе не запрещено и, возможно, принадлежит будущему. Отсюда, резюмируя, правильно утверждать, что фиксирующая, отражающая и выражающая многоразличные субъективные интересы «идеология» (во всяком случае до сего дня) аттестует формы партикулярного, кружкового, т. е. всегда частичного сознания. От прочих модификаций последнего и в особенности образований массового, повседневного сознания идеологию отличает устойчивость: модели субъективных ориентаций, самоутверждений, действий и последействий в социуме достигают здесь степень прочности предрассудка, что является следствием всесторонней обработки, стереотипизации обыденного сознания, итогом немалых пропагандистских усилий.

С гносеологической точки зрения идеология выступает типом удостоверения и признания содержания (истины) по недостаточным объективным (сообщающим универсальность) и достаточным субъективным (идущим от особого характера субъекта) основаниям. В этом — внутренняя общность, родственность идеологии вере, также оказывающейся способом признания содержания (истины) с позиции лишь частной убежденности в его (содержания) справедливости.

Воспользуемся данным выводом для углубления в существо темы.

Отсутствие достаточных объективных (опирающихся на доказательство, обоснование, экспертизу, проверку) и на-

70

личие достаточных субъективных (персональных ожиданий, прозрений, антиципаций) оснований для признания чего-то истинным делают идеологию разновидностью тенденциозного, нарочитого, умышленного, «себе на уме», нагруженного сознания. Такому сознанию присущи:

— спекулятивность — своеобразный примат идей, воспаряющих над реальностью и производных от нее интересов. Продуктам, фрагментам, компонентам сознания, идеям в пределах идеологии уготавливается автономная, конституирующая функция с полным игнорированием земных источников, условий их (идей) возникновения. Идеи превращаются в руководящий, направляющий, определяющий относительно действительности параметр;

— иллюзорность — отсутствие рефлексии и понимания реальных источников идей на фоне демонстрации предметов такими, какими они идеологам кажутся, означает абсурдизацию действительности, изображаемой в превращенном, перевернутом виде, точно в камере обскура. По этой причине идеологический процесс есть творение человеческой головы, в корне своем мистификаторский, ложный;

— догматичность — идеологическое сознание — фокусированное; отправляющемуся от исходных (незыблемых, априорных) принципов идеологу главное — остаться им (принципам) верным, проявить преданность, неотступничество. Идеологу хватает стоицизма не менять своих мнений даже о вещах, которые его огорчают. И в этом смысле вопреки Марку Аврелию идеолог в полной безопасности от них. Идеолог невозмутим и неколебим. Душа его безмятежна,²⁵вращается в

²⁵ Перефразируя Зощенко, можно сказать: идеолог со смущенной душой — это потеря квалификации.

71

модальности de dicto, предопределяющей: а) подмену

позитивных исканий методологией. Идеолог представлен в позиции перстуказующего: не проводя исследований, он поучает, как надлежит проводить их; б) превращение теории в разновидность прожектерского сознания. Прожектерство — модификация

сектанства. Отгороженное от жизни плотно закрытыми дверьми безоглядного доктринерства, подобно сектанству, оно занято выработкой ответов на никем не поставленные и не заданные вопросы; в) отсутствие радикальности, под которой разумеется

способность понимать вещь в ее корне. Мысль идеолога скользит точно по маслу, ибо ищет он не там, где требуется искать, а где светлее. Он не анализирует, а спрягает, согласует, связывает, увязывает, дефилируя по поверхности и останавливаясь у первой неоднозначной версты, дабы самоисчерпаться, утратить интенцию на постижение глубинных смыслов происходящих событий. Он говорит о чем угодно много и преимущественно хорошо, однако далек от сопоставления причин со следствиями, прослеживания сущностных связей наглядно данных частей с природой целого; — апологетичность — будучи субъективно ориентированным типом духовного производства, ввиду локальности, идеология мало- помалу утрачивает способность реалистичного рассмотрения, — чем дальше, тем больше отходит от фактической природы вещей, превращается в искаженное отображение, иллюзию. Не способная к изменению, прогрессивной самокоррекции согласно требованию жизненных реалий идеология становится безоглядной защитницей принятой (заданной) линии. Нестыковка с действительностью, контрпримеры, явные и скрытые противоречия, неувязки до мозга костей враждебны идеологии, но ею не принимаются: не реальность

72

порождает на свет идеологию, а идеология реальность. Чем капитальней рассогласования, тем тверже, несокрушимей идеология. По самой сути своей она противостоит критицизму и в данном отношении сближается с мифом, процесс идеологического творчества становится процессом производства идеологем, смыкается с мифотворчеством;

— авторитарность — обслуживая частные субъективные интересы, идеология приписывает им всеобщность, выдавая за универсальные. Именно по этой причине идеология не терпит диссидентства, инакомыслия. Беспрекословное, слепое подчинение бытия — данному виду сознания, практики — данному множеству идей, реальности — данной совокупности принципов, — подлинное и окончательное кредо идеологии. Идеология вездесуща, воинствующа, всепроникающа, действует по закону железной трубы, имеющей два конца и не оставляющей выбора: либо с нами, либо против нас;

— репрессивность —подведение явлений под искусственные доктринальные схемы не может не сопровождаться профилактической опричной работой: ведь если ложь — принцип, то насилие — метод. Проявляя экспансивную сущность и адресуя установки массам, идеология подталкивает их к соответствующим перекройкам (перестройкам) действительности, связанным с насильственным принятием экзистенциальных, поведенческих, мыслительных стандартов, правил общежития, способов жизни. Несогласные как слой искореняются. В практической амбициозности, предвзятости, силовой нетерпимости скорее запустить доктрину в реальность, исходя из логики борьбы и условий, а не требований объективного обстояния дел заключается глубинная агрессивность идеологии, берущей на

73

вооружение наиболее прямолинейный и одновременно тривиальный метод развязок каких бы то ни было проблем — метод Александра Македонского. Как видно, идеология, представляя сорт

превращенного отображения действительности, оказывается продуктом политипических симбиозов догматизма и начетничества, лицемерия и утопии, застойности мысли и узости интеллекта, рассогласованности слова и дела, тенденциозности и агрессивности и т. д. Индуцируемые идеологией дереализация и дезориентация духовности, разумеется, опасны, однако не в них одних дело. Гораздо опаснее то, что, овладевая массами, идеология реализует себя как мощная материальная сила, — сила, отличающаяся воинственностью и слепотой. Идеология, следовательно, используя оборот Ортеги, не просто объявляет шах истине, не просто деформирует познание и практику. Идеология, в точном смысле слова, обладает натуральной убойной силой, — на деле она разбивает жизни и судьбы общества и опекаемых им людей.

1.4.3 Наука

Мир науки (знания) весьма обширен, разветвлен. Но есть в нем нечто, позволяющее различать общую основу его составляющих. Это нечто — специфический гносеологический этос (множество ценностей, правил, предписаний, стандартов, канонов, императивов), задающий и регулирующий сам ход освоения предметности, генерации результатов, отстаивания убеждений, отношений к коллегам, наследию. Здесь сконцентрирована своеобразная «порождающая грамматика» тех конкретных, крайне различных, переменчивых идей, концепций, теорий, действий, которые в богатстве своем образуют динамический массив реальной науки.

Гносеологический регламент науки, таким образом, — свод жестких, точно фиксируемых требований к формам получения, удостоверения, признания продуктов духовного творчества (истин). 74

В отличие от прочих видов интеллектуальных занятий в деле разыскания истины наука руководствуется началом достаточного основания. Согласно последнему в науку (в идеале) допускаются лишь всесторонне апробированные, выверенные, подвергшиеся экспертизе единицы познания. Отсюда наука как знание есть строгая и точная истина, взятая с обоснованием.

Группа разобщенных знаний не образует науки. Для этого требуется много больше, а именно: «систематическая связь в теоретическом смысле», под которой разумеется обоснование знания и надлежащий порядок и связность в ходе обоснования. Категории «систематически связанное», «логически обоснованное», «структурно упорядоченное» обозначают композицию научного знания, построенного по принципу познания «из основания». Этот принцип в конечном счете и обусловливает тот тип отношения субъекта к истине в условиях науки, какой характеризуется «обязательностью признания».

Факт обязательности признания в форме принудительной реакции «нормально мыслящего» человека на комплексы научного (надлежаще обоснованного, логически эксплицитного,

аподиктичного) знания давно зафиксирован в гносеологии. Чувству, с которым мы соглашаемся в научном суждении, писал Г. Риккерт, «мы придаем не только не зависимое от нас значение, но мы

переживаем в нем нечто, от чего мы зависим. Я чувствую себя, когда я хочу рассуждать вместе с тем связанным чувством «очевидности», с которым я согласен, т. е. я не могу произвольно утверждать или отрицать, я чувствую себя определяемым силой, которой я подчиняюсь, с которой я сообразуюсь и которую я признаю для себя обязательной».²⁶

Поэтому отсутствие аподиктичности в рассуждении выступает показателем выхода за пределы науки (последовательной дискурсии), где наблюдается состояние

²⁶ Риккерт Г. Введение в трансцендентальную философию. Киев, 1904. С. 124.

75

субъективной неуверенности: исходя из каких оснований, как рассуждать, браться за рассуждение.

Таким образом, условия истинности научного знания, устанавливаемые по закону достаточного основания, — сугубо дискурсивно удостоверяемые. Не случайно, вообще говоря, уже Платон, выявляя гносеологическую специфику знания в отличие от субъективной убежденности типа мнения, объявлял условия первого рациональными, а условия второго — чувственными. Так, пожалуй, впервые возникло понимание различия ощущаемой (ненаучной) — «идеационной» (научной) истины.

Ненаука может включать истину, но эта истина остается «в себе», не являясь должным образом удостоверенной. Специфической чертой ненауки является ее соответствие нерефлективной стадии интеллекта, не обремененного контролем и анализом своих собственных ресурсов (процедуры образования и преобразования знания) и стремящегося вывести истину из «чувственной реальности» (Гегель). Наука же содержит теоретически одействованную, рационально обработанную и переработанную истину.

Значит, «научность», характеризующую основополагающие

признаки науки, следует связывать со способом освоения субъектом истины. Именно: освоение согласно кодексу рациональности, принятому в такой сфере духовного производства, как наука. (Относительно слагаемых этого кодекса см. 4.2.5.)

1.4.4 Научная идеология: миф или реальность?

Изложение ПОДВОДИТ К выводу о принципиальной несовместимости идеологии и науки. Несовместимости во всем, что ни взять — теоретико-познавательные стандарты, ресурсы, средства освоения предметности, отношение к истине, правила фиксации, генерации результатов и многое другое.

Идеология есть чувственное освоение истины, она эстематична; наука есть рациональное освоение истины, она ноэматична. Идеология апологетична, представляет некритическое проведение, оправдание заранее принятого взгля-

76

да; наука аргументативна, выступает критическим предприятием развития независимой мысли. Идеология отстаивает интересы, выражает «порядок людей»; наука выявляет объективное обстояние дел, отображает «порядок вещей». Комплексы идеологии

личностны, опосредованы жизненной убежденностью, зиждутся на подвижнической, проповеднической, миссионерской деятельности. Продукты науки безличны, сцеплены с доказательством, их проведение не связано с персональной жертвенностью. Императивы идеологии воздействуют на практический разум, постулаты науки — на разум теоретический, «чистый».

Число подобных сопоставлений без труда множится. Но и сказанного довольно для укрепления понимания, что идеология и наука — нестыкуемые типы духовности, разнокачественные и разновекторные в своей основе. Тогда, спрашивается, откуда взялся кентавр, алогизм, передаваемый сочетанием «научная идеология»?

Упрочению в общественном сознании да и в самом языке понятия «научная идеология» способствовала пропагандистская деятельность Ленина, который со стадии едва ли не первой своей работы — произведения «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» — и далее рефреном проводил мысль о реализации марксизмом своеобразного синтеза партийности и научности. Логика обоснования этой мысли приблизительно такова. Марксизм как социально-политическая доктрина вскрывает наличные формы антагонизма и эксплуатации, прослеживает их эволюцию, показывает преходящий характер, чем служит пролетариату, дабы тот как можно легче и скорее покончил со всякой эксплуатацией. Давая рабочему классу «истинный лозунг борьбы», обслуживая рабочее движение, очерчивая необходимость революционного преобразования общественных институтов под водительством трудящихся, марксизм заинтересован в раскрытии законов общественного прогресса: лишь в этом случае пролетарское дело встраивается во всемирно-историческое дело.

Предшествующие формы идеологии научными не были. Потому что, даже отражая действительные тенденции об-

77

щественного развития, не достигали понимания конкретно­исторического классово-экономического содержания тех социальных преобразований, необходимость которых фактически отстаивали. Такова, в частности, революционная идеология французского материализма. Марксизм же, вводя формационный подход, эксплицирует всемирно-историческую миссию

пролетариата, непререкаемым образом предуказанную его собственным жизненным положением, равно как и всей организацией буржуазного общества.

Революционные занятия, следовательно, вытекают из

познавательных, идеология естественно сращивается с наукой.

В этой, на первый взгляд, гладкой и ясной схеме — множество подводных камней и крайне облачных мест. Пробегая частности, обозначим главное, состоящее в том, что данная (в недавнем общераспространенная, общепринятая) система рассуждений крепится на весьма зыбкой посылке, будто марксизм в действительности, «на самом деле» поставляет универсально адекватную, незыблемую, непроблематизируемую модель динамики мировой истории — ее движущих сил, тенденций, желательных финальных состояний и т. п.

Откуда вытекает «обреченность» марксизма, а в дальнейшем и

адаптированного к эпохе империализма, марксизма-ленинизма на высказывание истины? Где гарантии того, что те же классовые интересы, тактика и стратегия пролетарской борьбы поняты и раскрыты правильно?

Вопросы редуцируются к проблеме, как воспринимать банкротство и крах, представляющей «весомую, грубую, зримую», плотскую материализацию «научной идеологии», практики «реального» социализма». Попробуем разобраться.

Причина тотального кризиса социализма, наличие которого — свершившийся эмпирический факт, согласно расхожей версии усматривается в политических параметрах — таких, как волюнтаризм, субъективизм, подрыв коллегиальности,

гипертрофированная роль далеко не лучших личных качеств власть предержащих, собственно и обусловив-

78

ших уклонение от в принципе верной намеченной классиками генеральной линии вхождения в социализм. В силу той же логики, так как у истоков основных деформаций социализма стоял Сталин, допустивший вульгаризацию исходно добропорядочного плана, не вытекающий из аутентичного наследия сталинизм ответствен за наши беды. Подобные объяснения, трактовки, квалификации не беспочвенны, но отчасти. На более фундаментальном уровне, как представляется, источник пороков и неудач социалистического движения должен связываться не со сталинизмом, а с неадекватными комплексами классического наследия.

Следовательно, выносимый на обсуждение более сильный тезис таков: генератор злоключений социализма — не политические ошибки, а доктринальные просчеты, ущербность не тактического исполнения, а стратегического замысла.

Надлежащее обоснование этого тезиса, разумеется, требует тщательной оценки всей марксистско-ленинской идеологии, играющей роль непосредственного источника и основания принятой у нас теории и практики социалистического строительства. Достойными анализа в этой связи оказываются: и утрированное представление о материи и духе, по которому дух вторичен и произволен; и трудовая теория стоимости, в которую невозможно вместить главный вид человеческой активности — творческую деятельность с информационным итогом, ибо ценность его определена чем угодно, но не затратами усилий; и ленинскую теорию мелкого производства, постоянно рождающего капитализм, хотя подобное производство тысячелетиями никакого капитализма не рождало — ни ежедневно, ни в массовом масштабе; и многое, многое другое. Однако в одной книге осуществить такого рода анализ, разумеется, не под силу. Поэтому сосредоточимся на важнейшем, которым, с нашей точки зрения, выступает образующая идейный фундамент движения к социализму классическая

коммунизма.

79

Развитие общества представляется здесь закономерным естественным прогрессом, обусловливаемым сменой общественно-

экономических формаций, скрытая пружина которого — диалектика производительных сил и производственных отношений. Переход от одной фазы мировой истории к другой происходит не раньше, чем на известной ступени своего развития материальные производительные силы общества войдут в противоречие с наличными производственными отношениями, внутри которых они до сих пор развивались. Когда из форм развития производительных сил эти отношения превратятся в их оковы, наступает эпоха социальной революции, снимающая конфликт передовых производительных сил и выработавших ресурс производственных отношений (через упразднение нисходящей и упрочение восходящей общественной основы). История насчитывает четыре всемирно-исторические революционные эпохи разрешения внутриформационных конфликтов — цепочку переходов от первобытного строя до капитализма, делая исключение для коммунизма. Полагается, что из-за несовместимости собственности, непримиримости коренных классовых интересов социализм (первая фаза коммунизма) непосредственно при капитализме не зарождается. Его становление зависит от выполнения предварительного политического условия — захвата власти пролетариатом, который, опираясь на рычаги государства, инициирует введение социалистических отношений.

Данные уточнения, вовсе не претендующие ни на полноту, ни на строгость, носят сугубо констатирующий характер. Воспроизведение их принято с единственной целью: оттенить в традиционной, кажущейся безоблачной, гладкой концептуальной системе не такие уж безусловные пункты, индуцированные ранее принятыми нерефлектированными допущениями, которые при ближайшем рассмотрении подрывают высокое реноме широко используемой конструкции. Выделим и проанализируем эти допущения.

Допущение первое: социализм — формационно

беспредпосылочное общество.

80

Подобный взгляд на социализм давно подлежит проверке. На фоне признания естественной взаимообусловленности способов производства отличающие каноническую схему агенетизм и изоляционизм в отношении социализма выглядят сомнительными. Сомнительна неравноправность, неравноценность социализма сопоставительно с иными крупными таксонами на пути поступательного движения человечества. Социализм изымается из связи эпох, лишаясь своих истоков. Под последними понимается уровень развития производительных сил, дающий радикальный импульс переходу к новому строю.

Традиционная схема оставляет без прояснения, какой уровень развития производительных сил собственно релевантен переходу к социализму?

Тематизация материально-экономических аспектов вопроса в доктрине отсутствует. Внимание сосредоточивается на проработке политических аспектов вопроса, выстраивающейся в концепцию революционного переворота. И это не случайно.

С высоты нашего времени очевидно (то же вытекает и из

«экзегетической» аргументации), что доктрина жестко ориентирована на реальность слабо развитого капитализма, которая обсуждение общецивилизационных предпосылок социализма не делает актуальным. В дискуссии на этот счет вступали лишь в случаях экстренных, когда, например, для сохранения единства рядов требовалось дезавуировать платформу оппортунизма — отповеди то лидерам II Интернационала (Каутскому, Бернштейну), то российским социалистам (Плеханову, Чхеидзе, Суханову). Капитальное же не дискутировалось: социализм суть антикапитализм, куда можно войти без достижения определенного «уровня культуры» (кто знает, каков он?), сугубо на созидательном, творческом порыве масс, начинающих с завоевания революционным путем власти, а уже потом на основе советского строя двигающихся догонять другие народы.

Разумеется, история не знает сослагательного наклонения, поэтому беспредметно гадать, как потекла бы жизнь, исповедуй тогдашнее политическое руководство иное ми-

81

ровоззрение. Единственное, что можно, это констатировать: в нашей стране, как и во всех странах, осуществивших переход к социализму, минуя капитализм, воплотилась лишь первая часть намеченного плана — революционным путем устанавливалась пролетарская диктатура, которая, однако, не двигалась вдогонку передовым народам, а занималась форсированной культивацией социализма на неподготовленной материально-экономической почве.

Обширные последствия этого хорошо известны. Когда думаешь об эвристической их подоплеке, приходишь к выводу о несостоятельности вводимой канонической схемой точки зрения на социализм как формационно обособленную институцию. Опыт истории со времен Октября настоятельно требует понять, что социализм — не анти-, а посткапитализм, что в него нельзя войти политически, оставляя экономические мероприятия на потом. Перманентное движение к социализму должна направлять не формула революционного натиска («весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем...»), ведущая к авантюре, а формула экономического созидания, основанная на личном интересе («полная материальная подготовка социализма, а затем...»).

Ввиду этого социализм — стандартный формационный таксон, который не может быть изолирован в естественно-исторической динамике, он удовлетворяет типологическим принципам возникновения, развития, смены общественно-экономических формаций (если принимать эту схему социальной динамики) и зарождается не в послереволюционный, а в предреволюционный период гиперкапитализма.

Осуществляющая переход к социализму социалистическая революция, согласно излагаемым позициям, — не однократная радикальная мутация, не перетряхивание «неправедного строя», а протяженная во времени, долгосрочная, упорная трансформация развитого капитализма на принципах роста обобществления, эффективизации и интернационализации общественного производства, перманентного технико-технологического

обновления элемен-

82

тов социальных производительных сил, включая разделение труда, перехода к интенсивному (ресурсосберегающему) типу воспроизводства; достижения гибкости производственных отношений, вызванной изменением в структуре собственности; преобразования хозяйственного механизма, нацеленного на достижение новой меры сочетания рыночного и централизованно­регулируемого начал; перераспределения приоритетов

экономической и социальной политики; модификации властных отношений путем совершенствования парламентаризма.

Может показаться, что предлагаемая точка зрения уязвима критикой от вариативности истории: существовали же локальные формации, имелись фазы, не пройденные отдельными народами. Последнее справедливо, но не отменяет вышесказанного. Дело в том, что проблема универсальности формационного подхода не обсуждается. (Хотя на этот счет не может быть иллюзий: будучи теоретической конструкцией, исходящей из предпосылок, формационный подход не в состоянии охватить всего массива фактов. В каких-то своих частях он должен органично дополняться культурологическим, цивилизационным подходом и т. д.). Вопрос, который обсуждается, стоит только так: 1) формационному

обособлению социализма активно препятствует идея единства, цельности исторического процесса; 2) материально-экономические предпосылки социализма создаются не в послереволюционный период усилиями пролетарской диктатуры, а в предреволюционный период имманентного капиталистического хозяйственного самопрогресса; 3) поступательное движение человечества к

социализму не может уклониться от прохождения такого этапа истории, как капитализм, причем не просто капитализм, а капитализм суперразвитый.

Допущение второе:капитализм достиг своего апогея. Обоснование этого дается в концепции империализма как загнивающего и умирающего капитализма (нарастание противоречий между трудом и капиталом, колониями и метрополиями, пик межимпериалистических противоречий и т. д.), кануна социалистической революции.

83

Однако сегодня несомненно: образ капитализма, который принимали основоположники доктрины, соответствует не вершине формации, а ее начальной, нерепрезентативной стадии. Капитализм, проанализированный в «Капитале», даже по тем временам не характеризовал существа капитализма в целом. Так, Маркс с самого начала абстрагировался от внешнего рынка, что сузило его выводы. Правда, в дальнейшем он намеревался разработать вопрос о роли торговли в появлении вторичных и третичных капиталистических отношений, т. е. вопрос о периферии капиталистической формации, но не сделал этого.²⁷Аналогично империализм, описанный в «Тетрадях по империализму» и в «Империализме как высшей стадии капитализма», не соотносится с позднейшим и тем более современным государственно-монополитическим капитализмом. Совершенно ясно, что развитый государственно­

монополистический капитализм — не рядовая модификация

капитализма свободной конкуренции, а качественно иная фаза капиталистического способа производства, обладающая значительными потенциями внутреннего развития производительных сил. В настоящее время капитализм вступил в новый этап исторической эволюции — принципиальных сдвигов качественного порядка, вызванных сращиванием высокой социально-политической организации с научно-технико­технологической революцией. Последнее по своим масштабам и последствиям сопоставимо (если не более важно) с изменениями начала века.

Итак, восходящее движение цивилизации рассматриваемого базового допущения не оправдало.

Старение идей естественно. Последующие аналитики ревизуют, корректируют, выбраковывают компоненты и фрагменты некогда созданных теорий, да и сами теории, просто потому, что они больше и лучше знают. Все это объяснимо и понятно. Трудно объяснимо и мало понятно невнимание к перспективным идеям, высказываемым современниками. Как бы там ни было, мы не возьмемся объяс-

²⁷Вопросы философии. 1998. № 10. С. 37.

84

нить факта устойчивого невнимания, которое авторы и адепты практического марксизма XX в. проявили в отношении не только к аргументам еще вчерашних своих единомышленников социал- демократов, много лет назад возражавших против представления, будто капитализм уже достиг своего апогея, но и прямых идейных предшественников. Имеется в виду ценное критическое прозрение Энгельса, в конце XIX столетия утверждавшего буквально следующее: «История показала, что и мы, и все мыслившие подобно нам были неправы. Она ясно показала, что состояние экономического развития европейского континента в то время далеко еще не было настолько зрелым, чтобы устранить капиталистический способ производства».²⁸

Допущение третье:переход от капитализма к социализму осуществляется через революционный переворот, диктатуру пролетариата.

Антецедент этого допущения двусоставный. Один аспект связан с идеей формационной обособленности социализма; ему дана оценка выше. Другой состоит в признании неуклонной социально­политической деградации пролетариата в условиях капиталистической реальности.

Тезис «Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей, — обретут же они весь мир» навеян узкой недолговременной полосой общественного развития на заре капитализма, когда преобладала индивидуальная капиталистическая собственность, росла непривлекательность труда, существовала угроза абсолютного и относительного обнищания, падал жизненный уровень, ущемлялись гражданские права, свободы трудящихся. В период экономического бесправия и политической зависимости, поворота от демократии к реакции рабочий класс действительно не имел ничего такого, что требовало бы его опеки и охранения. В этот период призыв к разрушению всего, пролонгирующего господство ответственной за

прозябание и бесправие порочной частной собственности, был оправдан.

²⁸Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 22. С. 535.

85

Но положение вскоре изменилось. Капитализм сумел адаптировать разнообразные хозяйственные и социальные формы к своим нуждам, устоям, принципам. В результате — ремиссия основного противоречия, деиндивидуализация собственности, создание заинтересованным лицам (в первую очередь рабочим) приемлемых условий существования.

Видоизменение форм собственности превращает рабочего в держателя акций, пайщика, совладельца, который небезразличен к судьбе фирмы, ему есть что терять. Отсюда поразительный, небывалый подъем, инициатива, творчество, — чего стоит, скажем, тот же «местечковый» патриотизм японских рабочих, развертывающих борьбу за рационализацию, процветание своих «эксплуататорских» предприятий.

Относительно высокий уровень жизни рабочего класса в развитых капиталистических странах имеет разные причины (сверхэксплуатация природных ресурсов, разграбление стран третьего мира и т. д.), но идентичные последствия. Для нас важно, что он направляет революционный процесс в существенно иное русло, нежели уготованное ему классической схемой.

Путь к социализму через революцию и пролетарскую диктатуру реализовался в экономически отсталых странах, в итоге оказавшихся в историческом тупике. Последнее закономерно, так как насильственный переход к социализму, минуя материальную подготовку его в развитом капитализме, заказан. «Путь к

социализму» индустриально развитых стран реализуется внутриинформационной эволюцией — через эффективизацию общественного производства, повышение благосостояния, качества индивидуального и социального существования.

Допущение четвертое:между капитализмом и социализмом лежит переходный период.

Лейтмотивом здесь служат популярные соображения автора «Критики Готской программы», в которых нашло свою опору позднейшее социалистическое идеологизирование. Захватив власть, пролетариат не может воспользо-

86

ваться наличными политическими и экономическими механизмами, ибо они не социалистичны, приспособлены к подавлению, угнетению, эксплуатации народных масс. Но в обществе без механизмов, соединяющих субъекты с объектами деятельности, невозможно. Возникает задача их перестройки: приспособление властных, хозяйственных процессов, структур к пролетарской надстройке — мировидению, мироощущению наиболее прогрессивной, передовой социальной силы. Эту задачу, собственно, решает переходный период, революционно

превращающий прошлое общество в будущее. В политической сфере осуществляется слом буржуазной военно-бюрократической государственной машины, создается новый государственный аппарат, подавляющий сопротивление «наследия мрачных времен» и обеспечивающий успешное социалистическое строительство. В

экономической сфере проводится обобществление, означающее превращение средств производства в государственную собственность, достигается необходимая плановость развития производительных сил. Политическая власть трудящихся в сочетании с общенародной собственностью на средства производства и планомерной регулируемостью социальной жизни — это ли не база социализма?

Идея переходного периода как опосредствующего звена между капитализмом и коммунизмом является логичным следствием фундаментального и эфемерного ингредиента канонической схемы о формационной обособленности социализма: некогда разорванное когда-то должно быть сшито. Наше отношение к этому ингредиенту схемы, как и к схеме в целом, зафиксировано ранее. Поэтому, избегая повторов, выскажемся по поводу столь же фундаментального, сколь и эфемерного, сопряженного с рассмотренным иного ингредиента схемы, — положения о революционном превращении в переходный период прошлого общества в будущее.

Начнем с уточнения исходных понятий. Во-первых, что значит «революционный»? В контексте анализируемых рассуждений «революционный» трактуется как «коренной»

87

— всестороннее, капитальное преобразование общества и как «насильственный» — преобразование под эгидой силовой

пролетарской диктатуры, преодолевающей сопротивление классовых антагонистов. Во-вторых, что значит «превращение»? Речь идет о системе социальных действий, нацеленных на фронтальную структурную и функциональную перестройку существующего состояния и достижение ранее не существовавшего желательного состояния. В-третьих, что значит «будущее»? Будущее — категория ответственная; обращение к ней требует осторожности, так как она фиксирует то, что актуальным бытием не обладает, речь идет о проекте возможного общественного состояния, достижение которого рассматривается как преимущественная цель социальных действий.

Произведенные уточнения подводят к такой теоретической реконструкции: пролетариат, захватывая власть, независимо от степени формационной зрелости общества (допущение первое и второе) приступает к его всестороннему насильственному преобразованию (допущение третье), руководствуясь идеологией. Hic Rhodus, hic salta.

Что получается, когда идеология, где сущее смешано с должным, действительное с возможным, подлинное с мнимым, становится платформой социальной техники, объяснять не надо. Если логика дела подменяется делом логики, если разум руководствуется не реалиями, а символами, в силу вступает закон обратного отношения жизни и мысли — не первая порождает вторую, а наоборот. В качестве компенсации, правда, можно тешить себя той мыслью, что пролетарская идеология не умышленна, а научна. Однако и здесь необходимо давать себе отчет в том, что эта компенсация — из разряда ad hoc уловок, своеобразная «хорошая мина при плохой игре»; она ничего не компенсирует и не нормализует. Это потому,

что прилагательное «научная» не отменяет существительного «идеология», которое употребляется для обозначения системы нарочитых взглядов, способных обретать плоть различных модусов ложного, превращенного, искаженного, утопического, смещенного, нагруженного, дереализован-

88

ного, воспаленного, деформированного и тому подобного сознания.

Наука и идеология малосовместимы. Наука стоит на истине, на знании положения дел в мире. За истину, за «2x2 = 4» на эшафот не идут; продукты науки безличны, рано или поздно они все равно пробивают себе дорогу. Идеология стоит на ценности, на субъективной оценке мира, дающей руководство как жить, во имя чего жить. За ценность, выражающую правду жизни, на эшафот идут. Ценность субъективна, она воплощается на протяжении жизни человека, который живет единожды и ему не безразлично, что делать и как быть. В науку могут проникать фикции, и социальный резонанс этого мизерный. Каково же, если фикции наводнят идеологию? На индивидуальном уровне может произойти трагедия личности, на социальном — трагедия народа. Говорить хладнокровно об этом недопустимо.

По этой причине идеология — особый тип духовности, требующий к себе отношения благоговейного, трепетного и одновременно взвешенного, осмотрительно трезвого. Тем более подобного отношения требует к себе идеология будущего. Ее можно предлагать, но нельзя навязывать, ее можно обсуждать, но нельзя класть в основу социальной практики. В каких-то своих социальных проявлениях идеология должна ограничиваться наукой, представлением реального, закономерно типического. И это должно быть императивом нормальной, полноценной, т. е. не питаемой иллюзиями жизни.

Так — в модусе должного. В модусе сущего же идеология подавила и поглотила науку, произведя сие в силу своей «подлинной, единственной научности». Понимание экспансивности, репрессивности, нетерпимости, непримиримости нашей всепроникающей, знающей все, что ни есть, так, как оно «в действительности» есть, идеологии дает канву разумения налично социалистической до мозга костей идеологичной реальности. Почему социализм деформирован? Потому что идеологичен. Не имея материально-экономических, он имеет «идеологические» основания.

89

Однако существовать in vivo без точки опоры нельзя, потому социализм существует in vitro, в самопроявлениях идеологов.

Идеологическое давление пролетарских надстроечных институтов в насильственном творении нового строя закономерно. Оно компенсирует отсутствие материально-экономической, естественно-формационной подготовленности социализма и одновременно разрушает прямое предназначение переходного периода, вырождая намечаемое движение к социализму в движение от социализма (итоговая ситуация исторического тупика). Реальной и концептуальной необходимости в переходном периоде нет. Введение его избыточно, так как служит для покрытия

искусственного таксономического разлома, вызванного

легковесным предположением формационной обособленности социализма.

Допущение пятое:применительно к социализму утверждается примат надстроечных образований относительно базисных.

Поскольку в качестве conditio sine qua non конституирования социализма полагается революционная диктатура пролетариата, подобное допущение понятно. Однако требует изъятия из более общего и широкого теоретического контекста, ибо связано с конверсией принципиального тезиса о доминирующем статусе базиса и производности от него надстройки как идейного отображения или организационного оформления господствующих материальных отношений. Опять социализм выпадает из общей схемы. Насколько это оправдано?

На наш взгляд, формационный подход (где в качестве фрагмента фигурирует учение о диалектике базиса и надстройки) соотносится с общемировым глобальным уровнем, фиксируя статистически преимущественную тенденцию. При определенных предпосылках последняя справедлива, так что противопоставлять ей частности, явления бесполезно. Формационный подход не может быть использован для планирования и прогнозирования развития конкретных социальных организмов, на нем нельзя

90

основывать стратегию и тактику политической деятельности и т. д.; надо учитывать также неодноколейность,

незапрограммированность исторического процесса, который неидемпотентен, реализуется как вероятностное резюме вариативных усилий человечества. Поэтому сам по себе фактор «возмущающего влияния» (в том числе надстроечного) — феномен вторичных и третичных общественных отношений, прорывы формационного движения, экзотическое развитие с невыраженной или выраженной симптоматикой обратного соотношения надстройки и базиса на локальном уровне — должен найти и находит надлежащее место в общей, глубокой теории истории. С этим мы не спорим.

Мы спорим с трактовкой социализма как какой-то квазикультуры, входящей в историю и идущей по ней «своим» путем, «своим» шагом: не как все — материальной, а

идеологической подготовкой, не развитием производительных сил, а насильственной (революционной) диктатурой. Общеизвестно, что заслугой формационной теории является прочная связь прогресса производства с общественными отношениями, отображающая существо исторического развития. Почему же эту связь надо приносить в жертву?

Как быстро поразительная дисгармоничность эскиза сообщается и факту социалистической цивилизации. Иного и не дано: не может не быть социализм деформированным, если его существование вызвано не необходимыми (базисная готовность) и достаточными (надстроечная готовность), а лишь достаточными причинами. За подтверждением ходить далеко не нужно. Довольно задать вопрос: насколько эффективно движение к социализму под железной (диктатура ведь) опекой надстройки? Не апеллируя к данным,

ответим: настолько, что экономический базис социализма так и не был создан. Не действовал основной экономический закон социализма (обеспечение всестороннего развития трудящихся за счет максимального удовлетворения их материальных и духовных потребностей), столь капитальные законы, как планомерность и пропорциональность.

91

Предпочтительнее к социализму иной путь — путь внутреннего самоперерождения капитализма под влиянием, с одной стороны, НТР, обусловливающей достижение принципиально новых технико-технологических и социальных состояний; с другой, — выработкой национальных и наднациональных механизмов регулирования экономических и политических противоречий, макро- и мирохозяйственных тенденций, преодолением на этой основе разрушительных сил анархии и рыночной стихии; с третьей стороны, экономической и политической интеграцией пролетариата в капиталистическую систему — развертывание широких социальных программ для населения, развитие отношений общественной собственности, особенно общественного присвоения результатов труда, участия трудящихся в управлении производством, распределении прибылей и т. п.

Допущение шестое:пролетариат — носитель сущностных отношений будущего, а потому в своей социально-политической преобразовательной деятельности прав.²⁹

Социально-политическая правота рабочего класса, с точки зрения «научной идеологии», представляющая гарант движения в верном направлении, определяется следующим. Отстаивая частный, классовый интерес в борьбе за гуманное, справедливое мироустройство, пролетариат выступает как носитель универсального общественного интереса. Установление диктатуры пролетариата не только воздает должное человеку труда, делая его центром общественной жизни, но и предоставляет возможность всеобщего перехода к органически целостному бесклассовому обществу, члены которого располагают свободой развития и применения своих способностей и сил, не посягая при этом на основные условия самого этого общества. Так, сводя счеты с социальным неравенством, угнетением, подневольностью, порабощением, отчуждением, зави-

²⁹Сравни не допускающую сомнений декларацию Каменева: рабочий класс «не может ошибаться». Собственно, почему?

92

симостью, порывая с борьбой за существование, навеянным свыше природой и историей порядком вещей, пролетариат делает нечто большее, нежели преобразует неправедное общество. Он преобразует всю неправедную предысторию, открывая новую эпоху сознательного, свободного творения исторического процесса.

Неадекватность этой теоретической конструкции — в неточной расстановке акцентов.

При всей условности периодизаций уместно различать до- и постнаучно-техническую фазы человеческой цивилизации. Первая насчитывает тысячи лет. Вторая берет начало со второй половины нашего столетия. Характерная примета последней фазы — развертывание НТР, под которой понимается небывалый по своим

масштабам и интенсивности процесс внедрения науки во все сферы социальной практики. Процесс этот обладает статусом переворота, не имеющего аналогов в истории.

Ни формирование производящей экономики в эпоху перехода от палеолита к неолиту, ни революция XVIII в., открывающая возможность утилизации энергии пара — перевороты в жизни человечества капитальные, значительные, — не идут в сравнение с недавним научно-техническим переворотом. Дело здесь в глубине, повсеместности качественных сдвигов, способах, темпах преобразований, силе, степени воздействия на общественное целое.

Недавняя НТР — феномен многомерный, объемный, разноплановый. Это — широкая ассоциация познавательных и социальных образований, движений, тенденций, которые обусловили кардинальную перестройку всей системы производительной деятельности, охватывая труд и потребление, материальную и духовную сферы, общество и личность. Следовательно, объективное содержание НТР как общественного явления — качественное преобразование производительных сил, влекущее за собой изменение принципов, устоев жизни человека с его потребностями и запросами, стремлениями и идеалами.

Что нас здесь интересует преимущественно? То, что воплотившись в практику общественных масштабов, со-

93

провождающие НТР интеллектуализация и рационализация, модернизация и техническое перевооружение, изменение статуса совокупного работника, вытеснение живого труда

автоматизированным и многое другое, обновляющее понятие производительных сил, сделали реальной ситуацию, в которой рабочий класс не является ни первой, ни наиболее могучей производительной силой. С устойчивостью, присущей закону, чем дальше, тем больше ею становятся интеллектуалы (среднего ранга

— техники, технологи, операторы, программисты, техники-аграрии и высшего — инженерно-технические работники, конструкторы). Резонируют с указанными процессы в социальной сфере. Превращение политики в самостоятельный отсек духовного производства, требующий специальной подготовки, рост сферы обслуживания, непроизводительной прослойки, занятой в инфраструктуре, и т. д. также подорвали главенствующую общественную роль пролетариата.

Таким образом, уже в настоящий момент ясно, что пролетариат не обладает особым футурологическим кредитом ни в количественном (абсолютное снижение численности), ни в качественном (передислокация в требующие наименьшей квалификации, образовательного ценза отрасли) отношении. Следовательно, с позиций социальной перспективы, рабочий класс

— аутсайдер; он вызван к жизни сравнительно недолговечной полосой общественного развития относительно несовершенного, слабооснащенного производства, зиждущегося на живой малоподготовленной силе, и вынужден уступить свое место подлинной носительнице отношений будущего — интеллигенции. Тенденция «сдачи» рабочим классом своих позиций налицо в современных высокоразвитых странах (доля пролетариата

составляет там лишь 15-17%), и она нарастает. Серьезно выпадает из этой тенденции Россия, где удельный вес рабочего класса в общественной жизни непропорционально значителен. Последнее объясняется абсолютно прозаичными обстоятельствами — цивилизационной отсталостью, экстенсивностью общества.

94

Вывод следует сам собой. С тактической точки зрения пролетариат в силу своего экономического положения в современном производстве не способен быть политическим вождем масс; со стратегической точки зрения пролетариат как класс архаичен, звание путеводителя человечества по реальности он уступает интеллигенции. Понимание этого разрушает догму о состоятельности насильственно-преобразовательных акций

пролетариата на пути выполнения им всемирно-социалистической миссии.

Наше итоговое оценочное суждение таково. Каноническая схема естественно-исторического прогресса крепится на ряде далеко не бесспорных допущений, при ближайшем рассмотрении критики не выдерживающих и обусловливающих внутреннюю антиномичность доктрины. Действительно. С одной стороны, в ней прорабатывается формационный мотив, настаивающий на естественно-историчности, объективности развертывания общественно-экономических

формаций, через фазы которых нельзя перескочить произвольно, отменяя их декретами. С другой стороны, в ней прорабатывается волюнтаристский, силовой мотив революционного импульса, толчка истории, контроль над которым берут коммунисты. Последнее не что иное, как идея насильственного переустройства наличного порядка вещей и насильственного творения нового мира.

Поскольку мотивы эти взаимоисключаемы — естественное развитие истории несовместимо с ускорением ее хода за счет революционного подталкивания — произошло концептуальное, стратегическое и тактическое размежевание, соответствующее социал-демократическому и коммунистическому пути развития. Преимущество первого перед вторым в настоящий момент очевидно. Из сказанного следует:

1) социализм — не обособленный формационный таксон, а закономерное общественное состояние, могущее возникнуть вследствие органичной самоликвидации капитализма. В него нельзя войти политическим путем (захват власти); вхождение в него возможно долговременным, исчисля-

95

ющимся десятилетиями путем объективных материально­экономических и социально-политических цивилизационных преобразований;

2) социализм — не антикапитализм, а посткапитализм, осознание чего вело к снятию противостояния двух блоков, двух фрагментов цивилизации. Основным противоречием современной эпохи не могло быть декларированное, покоившееся на формационном разрыве противоречие между капитализмом и социализмом — двумя внутренне связанными консеквентными фазами непрерывного, целостного исторического прогресса. Требовало редактуры также и понятие содержания современной эпохи: переход к социализму возможен не насильственным прерыванием

капитализма, а его фронтальным развитием;

3) переход человечества к новому строю — не локальное, а, как минимум, региональное или даже глобальное явление, охватывающее индустриально, социально, политически

высокоразвитые страны.

На фоне этого выглядит дезориентирующей заложенная в доктрине силовая тенденция «заставить быть счастливыми» представителей отдельных отсталых народов, искусственно сократить, форсировать объективно длительные муки родов нового строя через «якобинизм», «диктатуру».

Таким образом, фундаментальные причины нашего кризиса скрыты в доктрине, которая должна взять ответственность за практические злоключения социалистических представлений, за то, что сопоставительно с развитыми капиталистическими странами в настоящий момент мы дальше, а не ближе от жизненного воплощения идеалов, принципов социализма.

Марксизм, включая элемент науки (система экономических политологических, социологических, философских взглядов в узком смысле), иммунитета к улучшению не имеет, требует уточнения, развития. Наличие проблем,

96

затрудмений, несостыковок с действительностью — общая и повсеместная ситуация в науке. Наука в отличие от ненауки ищет истину, а потому ошибается, блуждает, лишь изредка, невзначай, достигая ясного. Наука вследствие отмеченного подвержена корректировкам, согласованиям, фальсификациям. Памятуя об этом, марксизму надлежало оперативно озаботиться причинами несоответствия течения истории предсказаниям теории. Во-первых, революционный процесс не шел по пути, предуказанному доктриной. Во-вторых, имело место не разложение, а упрочение капитализма, подрывающее исходную концептуальную модель его (капитализма) формационного истощения. В-третьих, следовало реагировать на критику доктрины из лагеря «гуманистов», которые, обобщив опыт Сен-Жюста и его подручных, вынесли мораль о невозможности использования насилия как инструмента облагодетельствованя человечества и которые небеспочвенно сомневались в приемлемости силовых рычагов (пролетарская диктатура) конструирования новой реальности. Никаких шагов в данном направлении, однако, к несчастью, предпринято не было (на большой и острый вопрос «почему» должны еще дать свой ответ историки).

Будучи ученым, Маркс, разумеется, не был гарантирован от концептуальных непоследовательностей, несовершенств, изъянов, разнообразных ошибок. Это нормально. Ненормально то, что в ходе идеологизации взглядов Маркса произошла канонизация: положения марксистской теории возведены в абсолют, превращены в символ веры, знамя движения. После этого никакие ошибки уже не могли быть локализованы в теории и в последующем из нее выдворены. Дело, таким образом, не в присутствии в марксизме как научной системе неадекватностей (концептуальных лакун, рассогласований), дело в отсутствии в марксизме как идеологии атрибутивных науке способов их выявления, корректировки,

компенсации, изъятия.

Догматизированная идеология с порога отметала самую возможность прогрессивной модификации исходной теории. Корректирующая деятельность строго контролиро-

97

валась в соответствии с хлестким надзирательным идеологическим клише: «ревизионизм». Понятие ревизионизма, как известно, имеет два смысла — ревизионист тот, кто развивает, и тот, кто извращает. В рамках истеричной ждановско-сусловской синодики, блюдущей чистоту рядов, два смысла понятия «ревизионизм» совместились: модифицирующая деятельность подверглась остракизму, прекратив существование; попытки пересматривать отжившее беспощадно пресекались, вытравливались. Творческая мысль в марксизме атрофировалась, исподволь, медленно, но верно вырождалась в защиту, «борьбу с происками», охранение.

Применительно к эпистемологическому случаю все было бы просто. Отсутствие обратной связи с действительностью выбило бы у теории из-под ног почву, обрекло ее на дискредитацию, неминуемую гибель. Не то — применительно к случаю идеологическому. Функционирование продуктов идеологии подчиняется своеобразному правилу обратного отношения реализма к агрессивности: уменьшение одного влечет увеличение другого. Пагубность и социальный масштаб этого увеличения многократно усиливаются, расширяются огосударствлением идеологии. Идеология становится прямым инструментом творения действительности, манипулятором человеческих жизней.

Одно дело отрешенно-непрактические упражнения теоретика, иное дело — практически-жизненные упражнения идеолога.

За насильственную перекройку действительности,

сопровождавшие ее неисчислимые беззакония, преступления, повлекшие за собой многочисленные бедствия, страдания народа, за уйму разбитых судеб, человеческих жизней, существований, за создание иллюзорной, не имеющей формационных корней, нежизнеспособной нереалистической рукотворной реальности, — за все это прямая вина марксистской идеологии. Так, просуществовав с начала века вплоть до наших дней, марксизм как идеология, надо полагать, завершил свое существование, при этом

98

рельефнейшим образом показав эпистемологическую бесплодность и социальную опасность комбинации «научная идеология».

1.4.5 Начала идеологии — границы науки

ПОД стать химерической «научной идеологии» — злокачественное образование «идеологичная наука». Инъекция в объективный поиск субъективных интересов сообщает науке чуждую ей избирательность, тенденциозность, кладет независимому, неангажированному познанию ясный и однозначный предел. Беспощадный, недвусмысленный развал парадигмы науки вследствие внедрения идеологем с точки зрения исторической совпал с мракобесной демагогической борьбой с «буржуазной»

наукой за построение на ее обломках нового (новоязовского) «пролетарского» знания. Квалифицировать сие некогда санкционированное тоталитарным режимом шельмовское действо в терминах парламентских возможным не представляется. Поэтому не удостоим оценочного суждения всяких там рабочекласснокрестьянских (без дефиса) познавательных формирований, пикирующихся с «капиталистической лженаукой», — многостаночных прикладных марксизмов-ленинизмов в хирургии, кузнечном деле, рыбном хозяйстве, венерологии и т. п. чертовщину. Аналогичным образом с соответствующим воздержанием от лексики телесного низа поступим с базировавшимися на «единственно верной, марксистско- ленинской» мичуринской биологии, тщаниями критиков теории относительности, квантовой механики, теории резонанса и прочая, и прочая. Все они, воспроизводя мысль Данте, не стоят слов, взглянул — и мимо.

О чем хочется сказать, используя имеющиеся возможности, так это о том, что наука (в том числе обществознание), как таковая, не может быть идеологизированной, позиционной, субъективно ориентированной. В этом смысле тезис о двух типах наук «буржуазной» и «пролетарской» и будто бы имеющемся их противостоянии сам по себе бессодержательный, фиктивный. Нет ни буржуазной, ни пролетарской науки. Есть одна наука — объективное, не

99

зависимое от интересов исследование реальности, опирающееся на универсальную категоризацию явлений.

Геометрические аксиомы отрицались, если противоречили бы интересам людей, — апеллировал к идее Гоббса классик. Неверно. Геометрические и шире — математические аксиомы действительно отрицаются. Но мотивом отрицания выступают не интересы, а приверженность разной семантике.

Существуют евклидова и неевклидовы геометрии. Имеются «традиционный» и «нетрадиционные» (Клиффорда, Грассмана, Буля) варианты алгебр. Известны различные направления в области оснований математики, между которым затруднен, если возможен, консенсус. Вообще альтернативность, полиморфность науки — стандартное гносеологическое явление, связано с неоднозначностью исканий истины, ибо истина — процесс и как завершенное, доопределенное во всех своих частях состояние субъекту не дана. Плюрализм подходов в науке, следовательно, детерминирован логикой познавательной деятельности, стремлением проиграть всевозможные рациональные ходы, а вовсе не интересами. Верно, в науковедении подчас говорится об интересах, но лишь в контекстах социологических, — при характеристике разъедающей науку групповщины.

Как ясно, союз идеологии с наукой противопоказан последней. Оуществленный насильственно (идеологический пресс сталинского тоталитаризма) или добровольно (классическая механика и естественный ее мировоззренческий финал в лапласовском детерминизме и механицизме), он слишком дорого обходится устремленной к истине свободно текущей, независимой,

неподвластной внешним давлениям, влияниям конъюнктуры мысли.

1.5