Личность и право

Право — это не запрещение, как обычно думают в России, а разре­шение, право на нечто позитивное. Отсюда связь права с личностью, которая характеризуется ответственностью, обусловленной как свобо­дой воли и необходимостью отвечать за свои поступки, так и взаимным признанием друг друга.

стим и наказуем, и одновременно свобода «передвижения» в их преде­лах. Право задает пространство свободы, и оно должно быть достаточ­но широким. Его объем зависит от многих других внешних, и прежде всего социальных, экономических и политических параметров. Право, ориентированное на личность, антиавторитарно, оно исключает обра­щение с людьми как с «винтиками» государственной машины, даже если оно морально обосновывается во имя самого человека или народа. Не­верно представлять право только как «минимум морали» или ее фор­мальное выражение, как то, что вытекает из долга. На самом деле пра­во— это самостоятельная социальная «машина», о которой нужно заботиться, беречь и умело эксплуатировать. Как это ни покажется стран­ным, сбои в функционировании машины могут возникнуть именно по причине абсолютизации морали. Пресекая наиболее опасные формы зла, право оставляет маневр для неморального и вместе с тем необходимого для жизни поведения. Тем самым оно является заслоном не только про­тив насилия, но и против принудительного давления со стороны тради­ций и моральных норм.

Переворот в запретительном понимании права, по-видимому, отно­сится к XVIII столетию. Фуко назвал этот переворот отказом от «права на смерть» в пользу «права на жизнь», когда власть не запрещает, а на­против, рекомендует и советует.

В эпоху абсолютизма, причины которого заключались в ужасном брожении в странах Европы, выражающихся в мятежах и разбоях, не было речи о признании прав личности, и сущность права видели в уго­ловном наказании, подразумевая, что каждый разумный человек усту­пает свои права монарху, чтобы получить защиту. При этом уголовному наказанию подлежало и «неморальное» поведение, например, распущен­ность, чревоугодие, пьянство и т. п. Медицина и право, как показал Фуко, были переполнены жесткими морально-религиозными нормами.

«Секуляризация» права активно протекала в XVIII в., хотя и тогда в юридической системе существовало множество незаметно встроенных, точнее, вросших моральных норм, определявших установки самих за- 260

конодателей. Однако у просветителей мы находим яркое осознание того факта, что моральная, запретительная, сословная «законность» на са­мом деле не уменьшала, а увеличивала количество преступлений, а глав­ное, сковывала инициативу людей жесткими традиционными формами. Тормозом индивидуальной свободы стала нераздельность правитель­ственной и судебной властей. Это приводило к тому, что наказание ис­пользовалось для пополнения рабочей силы, а также для устрашения остальной части населения (публичные казни). Постепенно было осоз­нано, что беспощадное наказание не уменьшает преступлений. Необхо­димо было отличие преступления и проступка, что достигнуто в форму­ле: все, что не запрещено, — разрешено. Поэтому просветители отстаивают лозунг, согласно которому лучше десятки ненаказанных зло­деяний, чем наказание хотя бы одного невиновного.

Вместе с тем разделение морали и права привело к ряду негативных тенденций, о которых говорил Гегель в своей критике формального за­конодательства и который призывал к «одухотворению» государства. Этот призыв оказался особенно близок российской интеллигенции, которая осуждала формализм европейского права и надеялась построить «рус­ский социализм» (Достоевский), минуя стадию буржуазного правового государства. Однако в русской философии редко можно найти призывы к «одухотворению государства». Наоборот, еще К. Аксаков утверждал, что русский народ — негосударственный, не ищущий политических прав, и поэтому позволяющий бесконтрольно властвовать правительству. Вме­сте с тем это вовсе не рабство, ибо взамен политической свободы рус­ский народ культивирует в себе нравственную свободу. Что такая внут­ренняя свобода нереализуема без внешних условий, осознавалось не сразу. Даже у Л. Толстого решение социального вопроса достигается личным нравственным подвигом, т. е. в полном соответствии с христи­анской схемой личного спасения и святости.

В.С. Соловьев в последнем периоде своего творчества все острее осознавал необходимость правового благоустройства общества для раз­вития свободы и нравственности. Он писал в «Оправдании добра»: «Пра­вом и его воплощением — государством — обусловлена действитель­ная организация нравственной жизни в целом человечестве, и при отрицательном отношении к праву как таковому нравственная пропо­ведь, лишенная объективных посредств и опор в чуждой ей реальной среде, осталась бы в лучшем случае только невинным пустословием, а

само право, с другой стороны, при полном отделении своих формаль­ных понятий и учреждений от их нравственных принципов и целей по­теряло бы свое безусловное основание и в сущности ничем уже более не отличалось бы от произвола»⁵. Практическое понимание сбалансирован­ного равновесия права и нравственности складывалось у русской интел­лигенции постепенно.

5.