Процесс цивилизации

В пространстве, где насилие является повседневным, сдержанное поведение является ненужным. Там, где власть зависит от силы, не нуж­ны особая предусмотрительность и расчетливость.

Каким образом формируется новый субъект сдержанного и дально­видного поведения? Разумеется, важную роль в подавлении агрессив­ных аффектов играет Христианство, которое трансформировало и ис­пользовало античную заботу о себе. Вместе с тем исповедь и покаяние, страх возмездия в виде божественного суда (обряд похорон, собствен­но, являлся политической церемонией передачи души из рук одной вла­сти в руки другой, более могущественной) рассчитан скорее на форми­рование зависимых, чем свободных сословий.

Свободные мужчины в Греции ничего не боялись, ибо искусство уп­равления собою давало им достаточную уверенность, что бы они ни со­вершали.

держание, как позже утверждал Лютер, никто не спасется. Осуществля­емое на пределе человеческих возможностей желание и ужасный пара­лизующий страх объясняют различие в поведении римских императо­ров и первых христианских королей. Последние были жестоки и кровожадны не менее первых, но они переживали периоды ужасного раскаяния и нередко накладывали на себя жестокую епитимию. В тер­минах различия культуры стыда и вины можно сказать, что античное общество культивировало стыд, возникавший при нарушении общепри­нятых норм и ценностей, особенно таких, как честь, мужество, слава, а Христианство культивирует виновность.

На вопрос Сократа, кто будет управлять управляющими, Христиан­ство дало свой ответ. Страх и вина — вот что управляет каждым, кто бы он ни был. Но такого универсального страха, вероятно, было недоста­точно в повседневной жизни. Поэтому наряду с чувством вины снова приходится использовать культуру стыда. Рыцари принимают кодекс чести и стремятся соблюдать его во что бы то ни стало. Так возникают новые ритуалы. Что нового вносят в эту стратегию придворные? Оче­видно — сдержанность, самодисциплину, дальновидность и расчетли­вость. Они находятся в более сложной сети зависимостей, где насилие заменяется управлением. Сюда по-новому входят деньги. Конечно, при­дворный их тратит, а не накапливает, однако он постоянно рассчитыва­ет, где их можно взять и на что их можно потратить. На почве более сложных экономических и политических зависимостей между людьми разных сословий складывается новое искусство управлять самим собою, и речь идет уже не столько о телесной, сколько о душевной работе.

Может быть, это поможет понять то значение, которое придворное общество придает этикету и, в частности, такому, который регламен­тирует способы приема пищи. Регламентация удовольствий не столько от секса, сколько от еды составляет в средние века главную заботу. Дело тут не в экономике. Секс — это собственность, которая вроде бы не

подлежит отчуждению. И тем не менее современное общество научи­лось его эксплуатировать, а следовательно, интенсифицировать и про­изводить все более странные эротические удовольствия, которые дос­тупны даже импотентам. С едой несколько сложнее и проще. Раньше она никогда не была в избытке и, как правило, в рот тому, кто насы­щался, смотрело множество тех, кто не имел доступа к вкусной пище. Но думается, регламентация приема пищи в виде этикета и правил по­ведения за столом не объяснима ограниченным количеством еды. Уже христианский аскетизм прививал культ сдержанности. Но он протекал на фоне неумеренного обжорства тех, кто мог неограниченно насы­щаться.

Точно так же ограничивалось сексуальное поведение. Ведь культ Пре­красной Дамы и обходительное обращение с женщинами, учтивость и изящество мужчин — все это не что иное, как управление сексуальным инстинктом. Возможно, он не дан от рождения, а пробуждается в какой- то мере искусственно. Рыцарь и придворный были обязаны изображать любовь и служить Прекрасной Даме. Поведение мужчин и женщин яв­ляется знаковым. Однако как и желание пищи, сексуальный голод изна­чален, и обществу приходится с ним мириться.

Есть два изначально контролируемых культурой процесса, которые можно считать внутренними, — еда и секс. Однако именно сексуаль­ность становится преимущественным предметом манипуляций со сто­роны власти. В греческой культуре это объясняется тем, что «диетика» удовольствий в форме экономии и эротики, как форм власти над собой, становится первичной сферой свободы. Так у греков произошла встре­ча самости с сексуальностью. Однако автономизация сексуальности, завоеванная греками, вскоре была порабощена сначала моральными практиками исповеди и признания, а затем науками о сексе.

Самодисциплина, самоконтроль, умение смотреть на несколько хо­дов вперед— вот что культивируется в дисциплинарных пространствах придворного общества. Духовная аскеза христианских монахов, учти­вость и хорошие манеры благородного сословия оказываются частью общецивилизационного процесса, в котором все более важное значение приобретает моделирование искусства жизни. Жизнь становится не толь­ко этическим, но и эстетическим феноменом, в котором выше всего це­нится целостность и завершенность.

Эти старые технологии и эстетики существования модифицирова­лись, но не исчезли. В буржуазном обществе, как показал М. Вебер, ас- кетичность, самодисциплина и расчет направлены на умножение капи­тала. Он становится чем-то священным, и поэтому бережливость, расчетливость, экономность считаются главными ценностями. Сегодня проблема жизни ставится и решается с точки зрения уникальности и индивидуальной свободы, которые стали высшими ценностями в бур­жуазном обществе. А между тем даже в Европе трудно указать на нечто подобное. Хотя по-прежнему люди остаются верными идеалам свобо­ды, гласности, демократии, правового государства, однако формы жиз­ни изменились настолько радикально, что старые ценности, и прежде всего этические, подверглись значительной инфляции.

Буржуазные революции покончили с сословным строем, препятство­вавшим самореализации буржуазии, но усвоенный ею в подражание придворным стандарт поведения сохраняется, получая новое обоснова­ние в представлении о достоинстве «цивилизованного человека», отли­чающем его от дикаря. Повседневные ритуалы поддерживают уже на более широком социальном пространстве тип личности, формирование которого сделало возможным параллельное образование гигантских политических и экономических единств.

В новое время люди вынуждены существовать в постоянной тесной связи друг с другом, в постоянной зависимости друг от друга, большей частью в силу экономических обязательств. В сфере политики и юрисп­руденции это сказывается в узаконивании запрета на своевольное при­менение физической силы, когда исключительное право на убийство закрепляется за государством. Однако цивилизованный человек не только подчиняется этим законам, но и не имеет желания поступать вопреки им, поскольку сравнительно с человеком средних веков он утратил спо­

собность испытывать удовольствие от проявления грубой силы. Во всех мельчайших жизненных обстоятельствах цивилизованный человек при­вык мысленно оглядываться на окружающих, побуждаемый желанием произвести приятное впечатление; в силу интериоризации открытых социальных требований во внутренний самоконтроль он бессознатель­но обеспокоен необходимостью соответствовать стандарту приличий. Стремление выглядеть прилично, укоренившееся в человеке как стыд и неприязнь ко всему грубому, в гораздо большей степени способствова­ло пацификации буржуазного общества, чем юридические запреты. Ци­вилизация, подобно любому социальному процессу, осуществляется прежде всего как изменение жизненного мира людей, их желаний, их способности переживать нечто как приятное или неприятное.