Трансформация философии

Трансформация философии — естественный процесс обретения и изменения ею тематического облика; опосредованная взаимодействием со всеми нормами культуры внутренняя динамика проблем и решений, венчающаяся упрочением полнокровной предметно-методической структуры философского знания.

1.7.1 Субстанциализм

Капитальнейшая проблема ищущего ума — проблема формо- и структурообразования в мире. Ход морфогенеза во многом не прояснен и поныне. Как идут цепные реакции усложнения? Как строится целое из частей? Как работает эволюционная фабрика действительности? Данные и аналогичные им вопросы не дают покоя людям, начи-

128

ная с древности. Античные мудрецы проблему возникновения мирового порядка (космоса) из хаоса толковали как проблему архэ: космос с помощью логики выстраивался в мысли из некоего предельного сущностного, устойчивого, автономного основания, порождающего наблюдаемое вещественное много- и разнообразие. Архэ и есть такого рода исходное предельное основание, первоначало, ответственное за происхождение вещности.

Принятие за архэ некоторой материально специфицированной стихии — «воды» (Фалес), «воздуха» (Анаксимен), «четырех корней» (Эмпедокл) и т. д. дает начало субстратному подходу, вытесняемому в дальнейшем более абстрактным субстанциальным подходом, не связывающим сущностное первоначало с каким-то конкретным предметным образом. Но это к слову. На данной стадии изложения нам важно подчеркнуть, что безотносительно к конкретной трактовке природы архэ в истоках философии

находится проблематика единого сущностного творящего начала, моделирование принципов проявления которого, собственно, влечет развертывание философии.

Философ, по Аристотелю, — человек, изучающий сущность вообще, располагающий знанием о существующем как таковом, указывающий наиболее достоверные начала для всего. Откуда в итоге вытекает: философия есть «исследование сущего как такового и того, что ему как таковому присуще».³⁸Подобное исследование могло сложиться и состояться при достаточно развитых, отработанных логико-теоретических, дискурсивно-рациональных техниках систематизации мыслительного материала. Когда они отдифференцировались, откристаллизовались? Проясне-

³⁸ Аристотель. Соч. в 4-х т. М., 1976. Т.1. С. 124—125.

129

ние вопроса, очевидно, предполагает более детальное изучение проблемы происхождения научного дискурса как такового.

1.7.2 Философия и наука в античности

Кристаллизация в древнегреческой культуре теоретической (рациональной системно-логической) формы освоения

действительности открывает эпоху синкретического существования философии и науки. Философия и наука ни предметно, ни методически не разделялись, — выявились, обособились концептуальные способы исследования, которые в виде отрешенных умозрительных спекулятивных техник оказывались общими для философии и науки. Начало философии и начало науки в этом отношении совпадают. В определенном смысле здесь правильно говорить не о двух, а о едином и единственном начале — начале теоретической формы мысли вообще, представленной фундаментальным знанием.

Суммируя вышеизложенное, процесс вызревания научно­теоретического сознания связывается нами с серией концептуальных революций, обусловивших последовательность переходов от мифа к логосу, от логоса к преднауке и от преднауки к науке.

1. Гносеологическое существо перехода от мифа к логосу выявлено в 1.2.4.

2. Переход от логоса к преднауке ассоциируется нами с

формированием рецептурно-эмпирического, утилитарно­

технологического знания, функционировавшего как система индуктивных генерализаций и технических навыков. В историческом времени этот гносеологический процесс совпадает с функционированием древневосточной культуры (См.: 4.1.2).

3. Переход от преднауки к науке толкуется нами как упрочение рационально-теоретической парадигмы мышления, оформившейся в античной Греции в ходе реализации многообразных тенденций, находящих рефлективное воплощение в творчестве Пифагора,

130

Парменида, Платона (программа «трех П»), заложивших эпистемологический базис фундаментального знания.

Пифагор.Фигура этого мыслителя в контексте наших рассуждений примечательна в двух отношениях. Первое — предпринимаемая в рамках пифагоровского союза сакрализация числа. Уяснение гносеологической природы сакрализации как некоей процедуры позволяет уточнить ход наукообразования.

Принципом функционирования науки на стадии развитой теоретизации является трансформация предметной реальности из плана частного, индуктивно заданного, в план общий, конституированный наличием специализированных понятийно­логических, идеальных конструкций, которые складываются как категориальная обработка и проработка предметной реальности и которые репрезентируют ее в пространстве «чистых», универсально-типических случаев и смыслов. Предтечей этого в условиях архаичного сознания оказывается сакрализация, обеспечивавшая пифагорейцам введение представления об абстрактной числовой действительности как особом идейном континууме, располагающемся по ту сторону чувственности. Последнее позволяло наладить идеально-логическую

арифметическую деятельность, которая в отличие от бытовавших на Древнем Востоке сцепленных с эмпирическим опытом утилитарно­рецептурных вычислений осуществлялась как теорийное движение (почти парение) в особом, не зависимом от эмпирии, мире идеализаций.

Второе — активно внедряемая пифагорейцами в общественное сознание доктрина упорядоченного, законосообразного космоса, который принимался ими за гармонию и число.

131

тельства для перспектив оформления грядущей науки, очевидно, переоценить трудно.

Парменид.У историков философии нет единства в вопросе о взаимовлиянии Гераклита и Парменида. Является ли воззрение элейца ответом на концепцию Эфесского мыслителя, адресуется ли, напротив, теория эфессца в качестве ответа миропониманию элейца, знал ли один о другом что-либо и была ли вообще между ними возможна полемика... Во всем этом, повторяем, должной ясности нет, что и дает простор для известной свободы.

Для наших целей удобней исходить из признания знакомства Парменида с теорией Гераклита, усматривая в развиваемом им взгляде непосредственный ответ оппоненту.

Заслуга Парменида — в соединении метафизической и физической реальности за счет наделения последней умопостигаемыми, сверхчувственными свойствами.

Парменидовское бытие двойственно. В нем различается неподвижно-неизменная сущность — единое и наслаивающееся на него становящееся — существование.

Поскольку в природе материального не заложено неизменное,

единое Парменида — не материальное, а материально-идеальное бытие, отождествляемое со знанием. Мышление и бытие, — утверждает Парменид, — одно и то же. Тождественность мышления и бытия — в общности, проявляющейся в равноприсущности им сущностного, необходимого, неизменного. Идея умопостигаемого бытия, сопрягаемых с ним таких гносеологических императивов, как инвариантность, сущностность, необходимость и т. д., является кардинальной в эпистемологическом отношении. Ее

кардинальность, в частности, продемонстрировал Ф.Клейн, принявший понятие инвариантности за базовую структуру в экспликации природы продуктов науки.

Клейн определяет предмет науки (геометрии) через понятие инвариантных свойств, которые остаются неизменными относительно определенных групп преобразований.

132

где группы преобразований истолковываются посредством движения пространства в «самом себе». Клейновская интерпретация справедлива и относительно других разделов науки. Благодатный материал в смысле ее приложения поставляет физика, где в определение теории входит указание присущего ей типа преобразования, относительно которого формулировки теории инвариантны. Инвариантные же свойства и отношения, изучаемые наукой, составляют то, что в гносеологии обычно называют существенными, необходимыми характеристиками объектов. Учет данного обстоятельства дает возможность истолковать природу научной теории через призму понятий инварианта-преобразования.

Если наука на стадии научной теории есть знание всеобщее, аподиктическое, оно может возникнуть лишь как результат воспроизведения существенного, повторяющегося, необходимого, внутренне устойчивого в явлениях. Критерием такого воспроизведения и выступает требование инвариантности положений (утверждения, уравнения, законы и т. д.) научной теории относительно групп преобразований.

Для теоретических систем это требование реализуется в принципах выделения и определения предмета теории посредством понятия свойств, сохраняющих устойчивость относительно заданных преобразований. Для эмпирических систем это требование реализуется через установку на формулировку законов, которые как существенные отношения действительности имеют структуру, отвечающую принципам инвариантности (симметрии законов). К этим принципам относятся сдвиги в пространстве и времени, поворот на фиксированный угол, движение по прямой с постоянной скоростью, перестановка одинаковых атомов или одинаковых частиц, изменения квантово- механической фазы, замена вещества антивеществом.

В общем смысле эти принципы задают стабильность, устойчивость, неизменность законов науки, независимость их сущности от определенности места и времени.

Таким образом, идея инвариантов является ключом к рациональному понятию реальности в каждом аспекте мира.

133

Будучи множеством законов, взятых со следствиями, научные

теории выступают знанием об инвариантных связях в системе идеализаций. Последнее позволяет теории отражать мир со стороны сущности, давать объект в его необходимости, всесторонних отношениях, что и отличает теорию как всеобщее, аподиктическое знание от нетеоретичных продуктов познания, схватывающих мир со стороны явления, в рамках Analisis situs.

Платон.Философия Платона гармонично тематизирует проблемы, составляющие идейное ядро концепций Пифагора и Парменида. Исходя из дихотомии: понятие, мысль, знание — образ, чувство, мнение, подобно Пармениду, Платон полагает, что мнение принадлежит становлению, тогда как мышление — сущности. На обоснование этого нацелена платоновская онтологическая конструкция, сепарирующая сущность от существования. С гипостазированным царством идей коррелируется ноэсис — сфера инвариантно-умопостигаемого. С чувственно зримым потоком естественного сущего коррелируется докса — сфера преходяще­летучего. Сильная сторона такого подхода в наделении понятийных образований (идей) статусом родовых сущностей вещей, постижение которых является целью познания. Действуя по принципу эпистемологических параллелей, не будет натяжкой утверждать, что платоновская идеальная онтология — некий прообраз теоретизированного мира. В настоящее время является общим местом, что знание имеет дело не с миром самим по себе, а с миром для нас — преобразованным, данным в человеческой практике. Но дело не только или не столько в этом. Знание — продукт концептуальной деятельности, противостоящей различным образованиям как практически-обыденной, так и стихийно­эмпирической деятельности. Фундаментальным основанием такого противопоставления выступает основание опосредствованности отражения действительности.

Свойство опосредствованности отражения заключается в наличии промежуточной области абстрактных, концептуальных моделей, осуществляющих связь знания (теории) с действительностью.

134

Теоретическое знание опосредствованно связано с действительностью, ибо воспроизводит ее не в непосредственных — чувственных, эмоционально-созерцательных, сенситивных формах (практически-обыденное, стихийно-эмпирическое

познание), а в формах мыслительных, интеллектуально- преобразующих, рациональных.

Отношения в теоретическом знании никоим образом не могут быть прямолинейно уподоблены локализованным в пространстве и времени действительным отношениям. Теоретические отношения идеальны. Мир знания — мир искусственных, не обнаруживаемых в объективной реальности объектов: это мир идеализаций, мыслительных форм, средств познания, концепций, различных исследовательских программ, условностей, допущений.

Генетически знание связано с объективным миром, но опосредствовано. Исследование идеальных, созданных для специальных целей, при строго фиксированных условиях теоретических объектов, образующих в совокупности реальность

теоретического мира, — вот что лежит в основе деятельности теоретика.

Соответственно объект теории — сложное концептуальное образование, замещающее, в идеальной форме воспроизводящее свойства объекта материального. Наличие своего объекта, т. е. в конечном счете совокупности идеальных связей, представляющих модельно-аналоговую схему, закон, способ действия, организации действительного предмета, является показателем развитости, самостоятельности, зрелости теории. Отсутствие объекта исследования равносильно отсутствию теории, означает дотеоретическую — описательно-эмпирическую — форму существования науки.

Призвание теории — идеальное воссоздание предметной реальности, представляющее экспозицию ее сущности. Последняя не лежит на поверхности, будучи скрыта за проявлениями, неспецифическими модусами бытия вещей, видимостью, кажимостью и т. д. Форма проявления и сущность вещей непосредственно, как правило, не совпадают, в противном случае любая наука была бы излишня. И Пла-

135

тон, который, пускай в неадекватной форме, настойчиво подчеркивал это, расценивая умопостигаемые идеи как стабильные праформы изменчивых вещей, глубоко прав.

Мотив сверхчувственного, которое олицетворяет у Платона родовую идеально-инвариантную сущность вещей и которое позволяет ему конституировать знание, можно назвать парменидовским мотивом платоновской философии. Другой ее мотив — пифагорейский. Интеллектуальная способность, по Платону, многопланова. Первый ее раздел — познание, второй — рассуждение, третий — вера, четвертый — уподобление. Поскольку последние два раздела влекут лишь мнение, сосредоточим внимание на первых двух. Цель познания, в понимании Платона, выделение идей как праэлементов сущего. Способ реализации цели — рассуждение. Поскольку предметом рассуждения выступают числа, по ходу проведения рассуждений осуществляется своеобразная математизация — систематическое оформление мыслей в математических терминах. Демонстрацией данных взглядов является «Тимей», представляющий описание диалектики космоса на математической основе.

Во всем этом нельзя не видеть развития пифагорейской доктрины математики как инструмента интеллектуального конструирования действительности.

Резюмируя, подчеркнем, — парменидовский мотив

платоновской философии: предмет знания — идеи — оказывается предтечей глубокой концепции знания как теоретизированного, идеализированного, очеловеченного мира; пифагоровский мотив платоновской философии: предмет рассуждения — число — оказывается прообразом исключительно эвристичного толкования математики как средства исследования (логики мышления), языка науки.

Значение учения Платона — в соединении парменидовского и пифагоровского начал эпистемологии. Сепарация сущности и

существования (Парменид) с наделением ее теоретико-идеальным статусом в сочетании с признанием в математике способа интеллектуального моделирования, конструирования связей действительности

136

(Пифагор) содержит все необходимые предпосылки для оформления науки. Продемонстрируем это.

«Материей» складывающейся в античной Греции науки послужило выработанное древневосточной цивилизацией индуктивно-рецептурное, утилитарно-технологическое знание. Поскольку оно связано с практическим опытом, функционирует как некая технология реализации целей, получения непосредственных осязаемых эффектов, оно сцеплено с конкретными ситуациями, раздробленно, частично. Оно не фундаментально, а материально­практично.

Процесс наукообразования в Греции осуществлялся как превращение этого донаучно-практического, индуктивно­эмпирического знания в фундаментальное в результате теоретизации и концептуализации. Данный тезис важен в двух отношениях. Во-первых, он подкрепляет глубокий взгляд, по которому истоки науки — в практической деятельности человечества. Признание в индуктивно-эмпирическом, рецептурном, утилитарно-технологическом знании традиционных восточных обществ фактуры будущей науки в полной мере соответствует этому взгляду. Во-вторых, он фундирует единственно справедливое толкование науки не как индуктивно-эмпирического, раздробленного, частичного, ситуационного, а как рационально проработанного, логически систематизированного, теоретически универсального, упорядоченного знания.

Вначале мыслительные процессы и связанные с ними комплексы знания в античности принципиально ничем не отличались от бытовавших на Древнем Востоке. Они совершались не в вербально­логическом, а в стихийно-эмпирическом, наглядно-действенном плане, в них доминировали не интерсубъективные, общезначимые фигуры доказательства (они еще не сложились), а частные рецепты, технические приемы, навыки, сцепленные с конкретными видами деятельности. Впоследствии первоначально ненаучные, по своему гносеологическому статусу сходные с древневосточными знания трансформируются в науку. Исторически первой формой науки выступила математика.

137

Греческое μαυημα означает «наука вообще», а не математика в нашем понимании. Ее исходный пункт — констатации, допущения об идейно-идеальных объектах, отвечающие «очевидности», а также фиксированные правила рассуждений, упорядочивающие операции с данными объектами. По ходу реализации

охарактеризованной выше программы «трех П», превратившей «идеализацию» в стержень познавательных процессов, математика с самого начала разрабатывается как единая теоретико-логическая дисциплина, развивающаяся на собственной концептуальной основе (система предпосылок в совокупности с выделяемыми законами правильного мышления, на базе которых производится преобразование предпосылок, вполне достаточна для этого)

независимо от практических нужд, эмпирии. Последнее дало простор столь капитальным для процесса наукообразования познавательным комплексам, как систематическое доказательство, рациональное обоснование, логическая дедукция, концептуализация и т. д. Прогрессируя и консолидируясь, эти комплексы в конечном счете обусловили тот тип идеологии, тот тип отношения к реальности, какой именуется наукой.

Сказанное без труда проецируется на материал истории науки. Скажем, в алгебре, несмотря на близость методов решения задач в вавилонских клинописных и греческих текстах, очевидно серьезное различие. Оно состоит в том, что греческая математика ассимилирует достижения восточной, включая их в более глубокий содержательный контекст, изменяя их форму, обогащая новыми результатами. На этом основании, в частности, считается, что алгебра Диофанта — не заимствование с Востока, а плод сугубо греческого развития.

В силу стечения обстоятельств (рабовладение,

противопоставление «эпистема» — «технэ», засилье

созерцательности, интенции на абстрактно-теоретическое рассмотрение предметов в «чистом» виде и т. п.) деятельность математиков по идеальному моделированию действительности универсализировалась: она органически срасталась со всеми частями познания, выступала не как особая отрасль

138

теоретизирования, а как теоретизирование в целом, «наука вообще».

Все это не могло не наложить отпечаток на познание естественных явлений, которое функционировало как умозрительно-натурфилософское природознание. Подлинно же научного опытного естествознания античность не знала. Не знала во многом потому, что составляющая ядро эпистемологии программа «трех П» противопоставляла идеализированные конструкции чувственной конкретности и никак не способствовала формированию представлений о необходимости идентификации идеализаций с предметной областью.

Понимание того, что «само по себе логико-математическое теоретизирование, каким бы ярким оно ни было, не гарантирует истины и что в естественных науках самая изящная логическая теория ничего не стоит без сравнения ее с экспериментами и наблюдениями»,³⁹пришло много позже. Заслуга же греков, выявившаяся вследствие реализации программы «трех П» в разработке методов поисковой дедукции, которая используется на стадии развитого теоретизирующего естествознания, где ограничен выход в опыт и индуктивные искания едва невозможны.

Подведем итоги. Анализируя особенности древнего знания, обоснованно констатировать некую дивергенцию человеческого мышления. В результате правильно выделять множество путей развития интеллекта, лишь один из которых дает начало науке. Причины этого, во многом, заключались в специфике всего общественно-политического и материально-практического уклада народов, который, накладывая отпечаток на характер осуществляемого ими духовного производства, предопределял его

возможность выступать «порождающей структурой» науки. Только то стечение (социокультурных) обстоятельств, которое реализовалось в античной Греции, смогло обеспечить условия для возникновения науки. Почему случилось так?

³⁹ Эйнштейн А. Собр. научн. трудов. М., 1967. Т. 4. С. 326.

139

Могло ли все или что-то оказаться по-другому? Подробный анализ этих вопросов еще ждет своего исследования. Мы лишь стремились показать, что главное, почему наука возникла не на Древнем Востоке, а в Древней Греции, состоит в том, что именно здесь получили развитие, оформились такие необходимые для процесса наукообразования отношения, как интерсубъективность, общезначимость, надличностность, субстанциальность, идеальное моделирование действительности и т. п.

Основанием становления и более поздней консолидации этих отношений послужила реализация программы «трех П».

Разделение умственного и физического, управленческого и исполнительского, слова и дела и многого другого, без чего с самых далеких рубежей невозможна наука, было и на Востоке, тем не менее, это не привело к оформлению там науки. Главным образом потому, что древневосточная культура не располагала условиями для выработки перечисленных выше отношений. Можно ли на этом основании гипертрофировать историческую роль античной, европейской культуры, умаляя значение древневосточной? Разумеется, нет. Историю европейской культуры, точно так же, как и историю Европы вообще, невозможно понять без соотнесения их с иными культурами и судьбами иных народов. Ибо история Европы есть история глубокой и тесной взаимосвязи западного мира с другими (в первую очередь, восточным) мирами. Используя мысль Д.Оддриджа, можно сказать: европейская культура не является автаркичной, она функционировала и продолжает функционировать как результат ассимиляции широкого притока идей, не ограниченных линией, которую мы называем континентальной границей. В нашем случае, в случае обсуждения вопроса наукообразования, правильная позиция заключается в признании самостоятельной ценности, значимости обеих культур. Это находит солидное обоснование, в особенности, если учитывать значение миграционных потоков знания с востока на запад для перспектив оформления науки. Ясно, что без тех непреходя-

140

щих достижений, какие выработала восточная мысль и какими она обогатила мысль западную, исторические судьбы последней были бы гораздо более «запутанными». Поэтому речь может идти о взаимопроникновении древневосточной и античной, европейской культур в рамках общечеловеческой культуры.

Вместе с тем не вызывает сомнения факт оформления науки именно в лоне античной культуры. Иначе говоря, древневосточная ветвь науки в ходе развития цивилизации оказалась бесперспективной. Является ли данное заключение окончательным? Для нас — да. Однако это не означает невозможности других мнений. Некоторые, как, например, Д. Прайс, представляют дело таким образом, что оформление науки в культуре античности, и даже шире — в европейской культуре, — вызвано случайным и

чуть ли не патологическим отклонением от магистралей древневосточных культур, якобы индуцировавших особое научное сознание. На это можно заметить.

1. «Если признать, что для науки характерны два момента: а) использование идеальных моделей в качестве «ядра» картины мира и б) использование имперсональной (надличностной) системы способов логического построения, развертывания, доказательства научных положений, то ее (науки) возникновение не было неизбежным в эволюции познания».⁴⁰Действительно: поскольку своему оформлению наука обязана возникновению той социальной системы, которая актуализировала эти моменты, а возникновение данной системы в процессе общественного развития само по себе не фатально, — во всяком случае, большая часть народов мира не прошла через эту стадию, — постольку оформление науки в условиях Древней Греции оказывается результатом «стечения обстоятельств», вовсе не обязательного в истории.

⁴⁰ Зотов А. Ф. Структура современного научного исследования природы // Природа. 1981. № 4. С. 81.

141

2. Тезис о возможности иных типов научного сознания, нежели общеизвестный, уходящий корнями в античность, который поддерживается также столь серьезным исследователем древней науки, как Нидам, оставаясь до сих пор строго неподкрепленным ни фактически, ни концептуально, представляется спекулятивным.

Поэтому, с одной стороны, избегая спекуляций, а, с другой, отметая европоцентризм и вовсе не умаляя достоинств восточной культуры, в особенности в связи с радикальностью процессов миграции знаний с востока на запад в ранней античности для судеб науки, мы, тем не менее, исходя из фактов, констатируем следующее.

То, что с гносеологической точки зрения именуется наукой, т. е., по крайней мере, является теоретическим (теорийным) познанием, имея в виду логически обоснованное мышление, понятиями и категориями, а также основывается на идее «внеличностностного порядка, бесконечной причинной цепи, пронизывающей все бытие, трансцендентной по отношению к человеку, но рационально постижимой»,⁴¹возникло именно в Европе (античная Греция) в результате реализации программы «трех П».

В контексте сказанного понятно, почему на входе в свою академию Платон вывесил лозунг «Негеометр — да не войдет», а последователь Платона Ксенократ, говоря: «Иди, тебе нечем ухватиться за философию», отказывал в посвящении в «академики» человеку, далекому от математики.

Древний этап синкретического сосуществования философии и науки намечает тем не менее предпосылки их дифференциации. Объективная логика сбора, систематизации, концептуализации фактического материала, рефлексия вечных проблем бытия (жизнь, смерть, природа человека, его назначение в мире, индивид перед лицом тайн Вселенной, потенциал познающей мысли и т. д.) сти-

⁴¹ Философия в современном мире. Философия и наука. М., 1972. С. 38.

142

мулируют обособление дисциплинарной, жанровой, языковой систем философии и науки.

В науке автономизируются математика, естествознание, история.

В философии упрочаются онтология, этика, эстетика, логика.

Начиная, пожалуй, с Аристотеля, философский язык отходит от обыденной разговорной и научной речи, обогащается широким спектром технических терминов, становится профессиональным диалектом, кодифицированной лексикой. Далее идут заимствования из эллинистической культуры, ощущается латинское влияние. Сложившаяся к средневековью выразительная база философии составляет основу стилей философских школ, отдельных маститых мыслителей.

1.7.3 Философия и наука в Средневековье

В эпоху Средневековья процесс позитивного и прогрессивного размежевания философии и науки стопорится, причиной чего служит универсальная теизация духовно-культурной жизни. (См.: 4.1.4)

Выход из Средневековья сопровождается углублением предметно-методической дифференцировки философии и науки.

Набирающая силу дивергенция формирует ареалы:

а) конкретно-научное (фактуально-эмпирическое,

феноменологическое) исследование;

б) натурфилософия — пограничная сфера, синтезирующая

элементы философии и науки и претендующая на роль сущностной (нефеноменологической), фундаментальной теории

действительности;

в) жанровая философская система с суверенной онтологией, гносеологией (возникшей лишь в Новое время), логикой, этикой, эстетикой, теориями менее общего уровня (философия истории, философия права, философия религии).

143

1.7.4 Философия в Новое время

Развитие философии в начале этой эпохи определяется максимой: в философии важны выводы, а не поиски. Социально­критический пафос философского творчества свое

непосредственное и адекватное гносеологического проповеди. В господствующей

откровения, жанровом формой

воплощение находит в роде нравственной, стилистическом выражения идей

гражданской

отношении

становится

спекулятивная трактат-система, тематизирующая некие

познавательные, моральные, поведенческие абсолюты.

Уязвимые по мысли, художественно неровные метафизики универсума (Бэкон, Гоббс, Локк, Декарт, Спиноза, Юм, Лейбниц) в согласии с началом nihil fit sine ratione вскрывали конечные общеобязательные основания действительности. Найти основание — обосновать — значит представить необходимость в мысли. Но представить мыслительную необходимость социологически означает оправдать. Некритический позитивизм классической спекулятивной философии состоял в апологетике реальности, где нет места невсеобщему, ненеобходимому — спонтанному. Случай в жизни и жизнь случайности, подвергаясь остракизму, исключались из рассмотрения как малозначимые, неподлинные. Теория

концентрировалась на вопросах универсальных,

«принципиальных», аподиктиче ских.

Вершина спекулятивной категориально-логической археологии действительности — философия Гегеля, рациональный порядок мира конституирующая панлогическим кредо: «Все действительное разумно и все разумное действительно». Эта итожащая эволюцию нововременной метафизики формула, узаконивающая схему рациональной необходимости сущего, предстала предметом всесторонней критики. Оппонентов и справа и слева не устраивали отрешенность, догматичность, созерцательность, «чистота» рефлексии мира, ее безразличность, невосприимчивость к «фактам» жизни. Отход и отказ от спекулятивности выразились в смене ориентации творческого процесса: абстрактно-логическое категориальное конструирование действительности вытеснилось положительной ана-

144

литикой реалий. Радикальную субституцию метода спекулятивных абсолютов почти одновременно провели Фейербах, Кьеркегор, Маркс, за личиной «принципиальных» сущностей соответственно обнаружившие чувственную, жизненную, предметно-практическую, т. е. вполне мирскую основу существования. Из самодовлеющего умозрительного

теоретизирования вследствие этого философия трансформируется в заземленное интеллектуальное раздумье — искание.

О классическом «системном» философе можно сказать словами Ф. Шлегеля: «Он слишком умен, чтобы быть героем, — это значит, что он слишком много видит, слишком многое носит в себе, чтобы действовать. Его внутренняя полнота, внутреннее богатство... становятся односторонностью ввиду жизни и деятельности». Драма классической философии, следовательно, в наличии знания при отсутствии жизнезнания и жизнедействия. Постклассическая философия приближена к жизни. Такие ее свойства, как текучесть, творимость, изменчивость, хрупкость предопределяют

незавершенность философии, ее открытость по композиции, неокончательности суждений. Всякая центрированная философией ценность, над которой она надстраивается, относительно жизни неполна, недостаточно фундаментальна, чем и обусловливается невозможность абсолютной философии. (Обращаем внимание в связи со сказанным на симптоматическую неоконченность многих жизненных — «Житие великого грешника», «Кому на Руси жить хорошо», «Евгений Онегин», «Мертвые души», «Былое и думы» — и научных — «Капитал» — эпопей.)

Приходит конец метафизики как отрешенно-мыслительному моделированию абсолютных основоположений, принципов, смыслов. Традиционная спекулятивная философия исчезает, сдавая позиции ведущим конкретный анализ, предметно ориентированным науке, логике, психологии, гносеологии, методологии, социологии, антропологии. Метафизика умирает. Философия живет. Живет в виде самосознания, критики, синтеза действительности,

145

по задачам, способам постановок, разработки проблем смыкаясь с литературной эпопеей.

Значение эпопеи в обострении вопросов, а не ответов. Со

сближением философии и эпопеи крепнет убеждение: в философии важнее не выводы, а поиски. В тематизации капитальных, вечных проблем жизни, познания, мироздания не принципиально, кто прав, принципиально оплодотворение мысли и деятельности.

Не сбиваясь на встречающиеся даже в эпопее надорванные, пронзительные и только вследствие того слышные ноты, философия усваивает саму интенцию высокой литературы «быть не врачом, а болью». Боль времен, диагностика, но не терапия задает панорамную композицию философии, раздвигает традиционные жанровые горизонты.

После немецкой философской классики жанровое единство философии как совокупность устойчивых выразительных линий подвергается эрозии. Отнюдь не редки идейные проявления без четкой принадлежности к стандартному трактату. Преобладающая форма строгой спекулятивной системы теснится свободной миниатюрой, эссе, фрагментом, не чурающимися романтическими бросками чувств, однако предметно очерченных.

Малоупотребительные грамматические и лексические фигуры, редкие слова, экзотизмы, отвергаемые классикой содержательные построения, образы непродуктивных парадигм, — таковы

шиболеты антиметафизической неспекулятивной философии, зачастую лишенной и внешней завершенности, и внутренней целостности.

«Бог умер» — разрушающий стратегию постижения, конструирования классических абсолютов ницшеанский тезис оказывается камертоном новой нигилистической философии, исключающей непреложные общеобязательные основания бытия, вводящей презумпцию сущностной безопорности реальности.

В ситуации дисгармонии (период интенсивных гражданских и социальных перемен), томления духа, кризиса, краха устойчивого, надежного, очевидного, в условиях при-

146

(«Человек, как сирота бездомный,

Стоит теперь, и немощен и гол,

Лицом к лицу пред пропастию темной»),

надлежности к «бытию-в-пропасти», «бытию-для-смерти», когда мир становится многолюднее, а личность более одинокой (ибо больше людей, не знающих друг друга), иное невозможно. Питающая сознание классиков стимулированная извне импрессия сменяется инициированной изнутри экспрессией. Потенциалы одного и другого, несомненно, не сопоставимы. Стилистически и фабуально философия мельчает. Жанровое мышление в ней вытесняется авторским. Течения, направления, школы, учения в философии возникают и исчезают с большей интенсивностью. Идейно наблюдается отчетливое давление экстрафилософских (религия, идеология) факторов. Выразительно легализуется ассоциативность с подчеркнутой ролью детали, вторжение стихийного субъективного начала; падают ограничения классической лексики, утрачивается интенция на свойственное категориальному мышлению точное обозначение понятий, рушится все, образующее основу стиля, практикуется некий намек на стиль. Между тем никакого сращения философии с публицистикой, беллетристикой, погрязающих в обиходных истинах, революциях

по случаям, «дряни, мусоре» каждого дня, не происходит. Это потому, что развернутые знамена философии не позволяют доводам уходить в звуки трубы. В философии, как и в боговдохновенной поэзии, говоря словами Мицкевича, по целям силы напрягают, а не по силам цели выбирают. Проявляя своего рода кенотическую любовь к человечеству, философия выполняет для него высокую просветительно-рефлективную миссию.

В науке прогресс линеен, содержательно, методически выражается расширением предметного, оперативного,

интерпретативного фонда. Обогащение знания управляется общей динамикой проблем и решений: от одной проблемы к другой через решение предыдущей. В философии прогресс не линеен. Проблемное поле здесь относительно

147

стабильно. Приращение знания обеспечивается не динамикой предметной сферы (тут нет направленного движения от проблемы к проблеме через нахождение решения), а углублением рефлексии, достижением остроты, высоты понимания традиционных проблем. Изменениям подвержены лишь трактовки способов существования (modus essendi), толкования (modus inttelligendie), обозначения (modus significendi) компонентов предметной сферы.

Обилие (стилистическое, риторическое, категориальное) подходов к способам реализации философии как ценностного явления, их несоизмеримость, несопоставимость, сугубая расходимость, неоговоренность, неидентичность оценок, расслоенность понятийных линий (светское — религиозное; сциентистское — антисциентистское; дискурсивное — недискурсивное; эссенциальное — экзистенциальное;

универсальное — уникальное и т. д.) не разрушает достойно значимого концептуального и социального проявления философии как критики духа, самосознания времени, идейного синтеза завоеваний, приобретений, утрат истории и культуры. «Мир слишком богат, чтобы быть выраженным на одном единственном языке. Мы должны использовать ряд описаний, не сводимых друг к другу, хотя и связанных между собой тем, что технически именуется трансформацией», — говорит Пригожин. В этом суть. Многоликость, плюральность мира постигаются не философиями, а философией. Высота, глубина жизни в высоте, глубине наших понятий о ней. Схватывание жизни не производится философскими суждениями ex extenso. Это под силу совокупному философскому суждению, как таковому. Задним числом снимая частичность партикулярных пониманий жизни, оно достигает универсального ее понимания.

«Каждый последующий философ... необходимо включает предшествующие философские системы в свою собственную»⁴²; оценка философских доктрин, исходя из обобщения историко­философского процесса в целом, вхож-

⁴² Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. X. С. 133.

148

дение в теорию через приобщение к завоеваниям мысли предшественников и служит основой прогрессивной эволюции философии. Важно при этом представлять одно. Свобода в вершении философии не безгранична. По содержанию и форме

философия может быть любой. Но до известных пределов. Последними служат меры воплощения ума и души. Чем значительнее хочет стать человек, тем дольше он должен взрослеть. Чтобы иметь возможность предаваться философии, надо обнаруживать в себе великое чувство отсутствия собственного горизонта.

1.8