Введение

Каждая эпоха в истории философии поглощена сво­ими собственными идеями. Их разнообразие и степень освоения зависит от множества причин и условий — не только социальных, политических или практических, но также от причин глубинных и более тонких — ин­теллектуальных, эпистемологических.

Плодотворность метода и концептуальная глубина принимаемых способов и путей решения философских проблем в большей степени зависит от того, что фор­мулируется в качестве исходной точки философствова­ния, какова порождающая их идея. Как и в любой дру­гой интеллектуальной деятельности, в философии вы­бор путей решения проблем и выдвижение основных концептуальных положений имеет свои когнитивные причины. Их настоящая жизнеспособность становится очевидной тогда, когда человек понимает, что все они приводятся в движение благодаря действию, в сущнос­ти, одной глубинной причины — в силу творческой, преобразующей природы человеческого понимания.

Содержание того или иного аспекта исследуемой проблемы предопределяет методику ее решения, из чего можно заключить, что внутри проблемы кроется ее

правильное решение, а задача исследователя сводится лишь к тому, чтобы каким-то хитроумным способом «вытянуть» его из контекста. Но так ли это просто на самом деле или эта простота только кажущаяся? По­пробуем разобраться. Например, ученый, занимающийся научным исследованием в какой-то области знания и пишущий книгу, обуреваем массой самых разных про­блем.

Итак, существуют фразы (предложения, высказы­вания), смысл которых не должен пониматься (и ни­когда не понимается) буквально. Такие фразы могут быть правильно поняты и адекватно истолкованы только в том случае, если понимание ситуации оказывается шире смыслового содержания тех слов, которые составляют фразу. Задумываемся ли мы над обыденными ситуаци­ями подобного рода в нашей повседневной жизни? Скорее всего, нет. Однако они не кажутся нам бессмыс­ленными. Все дело в том, что мы привыкли в повсед­невной жизни (в речи, в языке, в культурно-коммуни­кативных актах) широко использовать не только мета­форический язык, но и такие выражения, значение которых находится как бы вне слов — в зоне молчали­вого понимания, что как раз и придает завершенность и смысл такого рода текстам.

Нечто подобное происходит и с научным понима­нием. При этом ученый в процессе творческой деятель­ности должен прилагать интеллектуальные усилия, адап­тируя собственное концептуальное мышление к сово­купности новых сведений и нового знания. И хотя понимание здесь чрезвычайно близко к знанию, тем не менее, отличается от него. Если знание характеризует определенное отношение к объекту, то понимание вы­ражает знание о нем. В этом смысле понимание высту­пает как результат знания о знании.

Понимание связано с процедурой раскрытия реаль­ного смысла. Оно связано с выявлением содержатель­ного плана знания, его смысла, ценности и значения для других поколений. Создается совершенно иное смысловое пространство, следовательно, формируется особый тип понимания. Конечно, мы можем ограни­

читься признанием того, что деятельность разума неиз­менно направляется к пониманию, и рассматривать эту человеческую способность как данность. Однако при­знание универсальной (эволюционно обусловленной) направленности разума к пониманию не снимает са­мой проблемы. Всегда остается открытым вопрос пра­вильного понимания. Кроме того, накопление знания и опыта понимания создает перспективу для рефлек­сии над тем, как возможно правильное понимание, ка­ким образом это правильное понимание может быть передано. Следовательно, возникает проблема «дешиф­ровки», реконструкции и воспроизведения истинного смысла знания. А это поднимает проблематику пони­мания на философско-методологический уровень ис­следования.

Поиск метода понимания (совокупности методов истолкования) особенно актуален в тех случаях, когда в поле зрения исследователя попадает текст не только философский или строго научный, но также текст ар­хаический, древний, принадлежащий иной (или чуж­дой) культурно-исторической или религиозной тради­ции.

Данное исследование, подчиненное этой внутрен­ней цели, представляет собой попытку дать целостную картину становления метода понимания, вплоть до при­дания ему философского статуса, а также научно-тео­ретического и практического значения. Акцентируя внимание на исследовании проблем, сопряженных с уяснением существа процедур истолкования, я обраща­лась к текстам, содержащим идеи, характерные для того или иного течения философской мысли прошлого, отыс-

кивая следы метода, с помощью которого традицион­ные понятия призваны были поддерживать миропони­мание человека соответствующей эпохи и его собствен­ное мышление.

В книге исследуется процесс перехода от образно­эмоционального к дискурсивному способу мышления. При этом подход к знанию с позиции когнитивной гер­меневтики, т.е. посредством постижения скрытой ме­тодологии процесса познания, позволил обобщить твор­ческий опыт философии понимания, а также выдви­нуть модели интерпретации, пригодные для преодоления трудностей истолкования противоречивых фрагментов философских текстов.

Истоки герменевтики восходят к традиции антич­ной культуры, в частности, к древнегреческой мифоло­гии и даже еще раньше — к глубинам архаического ми­ропонимания, где как раз и обнаруживаются предпосылки классической герменевтики, о которой мы будем раз­мышлять сначала как об искусстве истолкования, затем как о теории истолкования, сопровождающей это ис­кусство и, наконец, как о герменевтической философии. Термин «герменевтика» — (hermeneutike) — происходит от греческого hermeneuein,что значит: высказывать, вы­яснять, излагать, переводить; или же от слова hermeneia — объяснение, истолкование. Между тем, термин «объяснять» имеет несколько сходных, близких по смыслу значений: разъяснять, истолковывать, растолковывать, переводить, сообщать, т.е.

На первый взгляд кажется, что герменевтика имеет отношение непосредственно к языку, к речи, к комму­никации; она связана с умением правильно (грамотно)

говорить и ясно излагать свои мысли, с умением пони­мать и избегать недоразумений. Действительно, герме­невтика имеет отношение к разного рода сообщениям и коммуникативным актам, но таким, сложное содержа­ние которых не всегда может быть понято однозначно. Сложные или неоднозначные сообщения часто нужда­ются в дополнительном их истолковании и разъяснении. Эти сообщения могут быть переданы текстуально; выра­жены в устной речи, в словах, или изложены каким-то иным способом, но так, чтобы содержание и смысл «тек­ста» — будь то простое изъявление чьей-то воли, разъяс­нение какой-то сложной идеи, передача конкретной мысли или словесного символа были понятыми. Не слу­чайно, по-вццимому и то, что_первоначально под «гер­меневтикой» как «hermeneulike techne»понимали искус­ство передачи и толкования скрытого содержания, заклю­ченного в послании, в тексте или даже в иносказании.

Истолкованию могут подлежать все творения и все проявления человеческой духовной деятельности — об­щественный, исторический и психический мир. В самом общем смысле речь идет о понимании творений челове­ка — текста, культуры, а косвенно и его самого. Это обстоятельство очевидным образом предполагает мно­гообразие всевозможных герменевтик, которые должны как-то отличаться друг от друга, например тем, как осу­ществляется процедура истолкования. Гипотетически они отличаются предметом и, соответственно, методом проведения истолкования. Различия между герменев- тиками прежде всего концептуальные. Они вызваны предметом истолкования, способом понимания «тек­ста», поставленными вопросами, методами истолкова­ния и понимания, а также онтологическими и эписте­мологическим основаниями.

В книге показано, что значение слова «герменевти­ка» изменялось исторически в зависимости от контек­ста, традиции и области использования. Однако есть в

них нечто общее для всех. Герменевтика не удовлетво­ряется текущим смыслом вещей, но стремится к исти­не — часто нормативной, скрытой в глубине.

Как вид духовно-практической деятельности и род занятий, искусство истолкования было широко распро­странено во всем мире. Первые опыты истолкования были связаны с различными коммуникативными акта­ми, направленными к поиску ответов на вопросы, ко­торые превосходили простые человеческие возможнос­ти тех, кто искал на них ответы. Поэтому идея того, что можно докучать богам, чтобы они могли высказаться на преходящие, собственно человеческие темы, по-ви­димому, весьма древняя. У разных народов и в разных культурах существовала своя, присущая именно этой исторической традиции практика получения прорица­ния с его последующим истолкованием. Например, в древнем Египте практиковалась инкубация — т.е. сон в храме в надежде на вдохновение или прозрение, кото­рое ниспошлет храмовое божество. Идея, лежащая в основе жертвоприношения девушек майя была та же самая. Однако сама процедура получения божествен­ного сообщения была довольно бесчеловечна: множе­ство девушек было брошено в священную гробницу или глубокий колодец, а те, кто выжил после нескольких часов, возвращались для повторения по памяти посла­ния, воспринятого во время сурового испытания — вир­туального выполнения путешествия в подземный мир.

В разных культурно-исторических традициях суще­ствовали различные, отличающиеся друг от друга пути и способы достижения «божественной коммуникации», порой довольно суровые или даже не безопасные для жизни конкретного человека. Между тем регулярность, с которой эти «священные» контакты могли повторять­ся, позволяет предположить, что одновременно с по­требностью «вступать в контакт» во имя получения «бо­жественного послания», укреплялась потребность в ав­

торитетном (профессиональном) истолковании получен­ного «священного послания». Следовательно, форми­ровалась определенная техника, а вместе с техникой — традиция толкования такого рода посланий, которая закреплялась за определенными людьми и передавалась внутри этой конкретной группы людей: магов, жрецов, прорицателей, оракулов, шаманов, медиумов, пророков, священников и т.д.

В Древней Греции, откуда ведет начало герменев­тика, искусство истолкования имело свою довольно длительную и интересную историю, связанную с раз­витием всего комплекса представлений о мире: мифо­логических, религиозных, философских. Реконструируя эти знания на основании сохранившихся источников и различных комментариев этих первоисточников, мы можем представить себе общую картину формирования герменевтики, а также выделить определенные истори­ческие этапы в ее становлении. При этом будем обра­щать внимание на то, каким образом осуществлялось истолкование, какие исторические формы оно приоб­ретало со временем. Такой философский взгляд на про­цесс становления герменевтики как науки понимания и истолкования дает возможность выявить, классифи­цировать и показать особенности действия ее специ­фических методов и подходов по отношению к самому широкому спектру знания — религиозного, философс­кого, научного. Каждая из этих областей знания выра­ботала собственные своеобразные методы, порой раз­личные в разных культурах и даже в религиях. Однако выявить то, что присуще большинству — в этом состо­яла одна из главных задач предлагаемого исследования.

Исторически сложилось так, что первоначально предметными прерогативными сферами приложения, как бы по своей природе требующими истолкования, были религиозные писания (особенно Библия и Тора), а также тексты сводов права и литература минувших

эпох, которая стала непонятной из-за временного и культурного удаления. Это объективное обстоятельство обусловило выбор того материала, опора на который способствовал формированию моей внутренней фило­софско-концептуальной позиции в отношении рассмат­риваемого комплекса проблем, а также определило структуру монографии и последовательность изложе­ния всего материала книги.

В данном исследовании герменевтика прослежена в большей степени по отношению к древнегреческому литературному и философскому наследию в его исто­рической последовательности. Особое внимание в книге уделено выявлению методов истолкования и интерпре­тации в ветхозаветном (иудейском) и библейском (хри­стианском) экзегезисе, их сравнительному анализу.

Показано, что, рассматривая текст скорее как орга­ническое или когерентное целое, нежели как собрание непересекающихся частей, греческие мыслители стро­или свою аргументацию, основываясь на том, что текст будет непротиворечивым в грамматике, стиле и идеях, которые они использовали для верификации и измене­ния текстуальных пассажей. Расширяя логику части- целого на окончательный продукт писателя или целой философской школы, греки были в состоянии атрибу­тировать произведения с неизвестным происхождени­ем. И хотя толкователи Библии и Торы, еврейские рав­вины, а также ранние отцы Церкви использовали по­добный филологический инструментарий, их библейский экзегезис был наилучшим образом приспособлен к раз­работке аллегорических прочтений, зачастую за счет тек­стуального, буквального значения. Их истолкования искали в видимом знаке скрытый смысл в соответствии с намерением, которое они заблаговременного припи­сывали всему тексту или тому или иному фрагменту. Примеры подобного истолкования мы обнаруживаем у Гомера, Гесиода и Эсхила, а также в Ведах, в Коране и

других священных книгах. Такой подход является ти­пичной стратегией также в тех случаях, когда требуется согласование просветительского и морального мировоз­зрения по отношению к фрагментам или пассажам, ба­нальность и ириземленность которых оказывалась ниже достоинства прославляемых богов.

Средневековье знаменательно тем, что оставило боль­шое количество литературы, посвященной истолкованию Библии. Христианские комментаторы могли «читать» историю Ветхого Завета одновременно как предтечу ана­логичных эпизодов в Новом Завете. Символические уроки христианских усложнений и описание различных алле­горий духовного содеожания, как показано в нашем ис­следовании, в конечном счете, были нацелены на обуче­ние морали и нравственности. Похоже, что весь истол- ковательный базис этих комментариев исходил из того, что каждому аллегорически выраженному знаку или сим­волу предписывался строго определенный смысл скорее нравственно-религиозного, чем текстуального значения. Поэтому, когда Мартин Лютер стал утверждать, что хри­стиане могут переоткрывать свою веру сами посредством чтения Библии, католическая Церковь, со своей сторо­ны, стала настаивать на том, что Библия слишком слож­на и туманна, чтобы читать, понимать и интерпретиро­вать ее без их руководства.

Протестантская экзегеза, которая появилась вско­ре после лютеровского перевода Библии, тяготела к использованию ее текстов для ответов, преимуществен­но, на исторические и социальные ситуации, и в мень­шей степени концентрировалась на выражении соб­ственно теологических принципов. Противоречивые утверждения и трудные пассажи в Новом Завете прояс­нялись посредством сравнения их возможных значений с современной христианской практикой. Такие парал­лели подразумевали, что истолкование может основы­ваться на эмфатическом понимании — самопроекции истолкователя на авторское пространство. Эта была как

раз такая эмпатия, которую Ф.Шлейермахер и В.Диль- тей возвысили затем до уровня методологического фи­лософского принципа в своей попытке создать общую герменевтику.

Зрелый методологический вид герменевтика нача­ла принимать уже в XVI в. в процессе дискуссии между католиками и протестантами на тему роли традиции в переводах Священного Писания. C этого момента гер­меневтика как теория истолкования постепенно транс­формировалась в герменевтику философскую. Из вспо­могательной дисциплины, облегчающей понимание сообщения, по каким-то причинам не подлежащего простому истолкованию, она переросла в фундаменталь­ную науку, имплицитно и эксплицитно вобрав в себя предшествовавший опыт философствования. Этот прак­тический опыт в области герменевтики получил даль­нейшее развитие во второй половине XIX в., когда на первое место выдвинулась проблема поиска объектив­ных исходных оснований гуманитарного знания (В.Диль- тей). Предметной областью герменевтики становится теперь человеческая действительность, которая, соглас­но Дильтею, подлежит не только истолкованию (или интерпретации), но в первую очередь — пониманию. Подобно тому, как гуманитарное знание противопостав­ляется естественнонаучному, а естествознанию предпо­сылается единственно важная функция — функция объяс­нения, понимание противопоставляется объяснению, и в результате проблема понимания становится централь­ной проблемой философской герменевтики.

Философская герменевтика XX в. в лице М.Хайдег- гера и Г.-Г.Гадамера перенесла свое внимание с про­блемы истолкования на экзистенциональное понима­ние, которое рассматривалось скорее как прямой, аутен­тичный способ бытия в мире, а не как способ познания. Реакцией на релятивизм этой позиции было появление так называемой критической герменевтики (К.-О.Апель и Ю.Хабермас), нацеленной на методологически са-

морефлексивную и всеобъемлющую реконструкцию со­циальных оснований дискурса и интерсубъективного по­нимания. Наконец, П.Рикёр в своей феноменологичес­кой герменевтике сделал попытку синтезировать раз­личные герменевтические течения со структурализмом и феноменологией.

Цель моего исследования состояла в том, чтобы показать, как и почему интерес к проблеме понимания, истолкования и интерпретации сопутствовал всей ис­тории развития философской мысли. Оставляя в сторо­не всякие второстепенные и спорные проблемы, сопро­вождавшие развитие герменевтического направления мысли, мне предстояло установить и выявить весь ход развития герменевтики и указать те концепции, кото­рые прибавляли нечто новое к прошлому запасу ее идей, методов и принципов. Я старалась сосредоточить вни­мание на том, чтобы передать общую картину станов­ления герменевтики как определенной области знания, а не заниматься выяснением причин появления той или иной отдельной герменевтической теории. Для целей данного исследования важно было проследить опреде­ленную преемственность идеи, где бы я не нашла ее. Я писала историю становления герменевтики, а не ее летопись, поэтому для меня ценностью обладали толь­ко те доктрины и концепции, в которых наиболее вы­пукло выразилась их методологическая составляющая. Свою исследовательскую задачу я видела в том, чтобы показать, почему движение философских идей неизбеж­но должно было привести к той радикальной перемене, которая произошла в конце XX — начале XXI вв. По­этому впервые введенное мной понятие «когнитивная герменевтика», вынесенное в заголовок книги, оправ­дывает основную цель данного исследования. Она со­стояла также в том, чтобы по возможности более полно и всесторонне раскрыть значение когнитивной герме­невтики как метода научного познания и понимания.