Условия прогресса: институты важнее технологий

Идея прогресса глубоко укоренена в сознании человека. И в течение столетий реальная история исправно поставляла все бо­лее убедительные подтверждения очевидности прогресса. Гуманизм Возрождения, эпоха Просвещения, разрушение сковывавших общест­во сословных перегородок, появление капиталистического хозяйства, промышленная, научно-техническая, информационная революции - вехи на этом пути.

И тем не менее, несмотря на выдающиеся достижения, не­смотря на наличие экзистенциональных корней, идея прогресса в конце XX века переживает свой кризис как в массовом сознании, так и в социологических теориях. «Вполне вероятно, - пишет Р. Нис- бет, - что в этих последних десятилетиях XX века догмат прогресса оказался у порога своей смерти» [7, с. 476]. Симптоматично, что крушение переживает не только идея прогресса. Сегодня многие ав­торитетные интеллектуалы заявляют о конце философии, науки, культуры, истории, субъекта, человека, социальности.

Показательно в этом отношении наблюдение П. Штомпки, ко­торый обращает внимание, что сама категория прогресса все чаще уступает место понятию «кризис». При этом данное понятие, обозна­чавшее в период своего появления временное переходное состояние, рассматривается в наше время как нечто устойчивое, нормальное и типичное. «Этот переход от оптимистического мышления в категори­ях прогресса к пессимистическому мышлению в категориях кризиса - наиболее характерный признак общественного сознания конца ХХ и начала ХХІ вв.» [10, с. 464].

А между тем информационная, компьютерная революция развивается все более ускоряющимися темпами: прогресс в этой об­ласти характеризуется экспоненциальным ростом с периодом удвое­

ния 1-2 года.

Хорошим мерилом силы закона Мура является прогресс в об­ласти суперкомпьютеров. В этой области наблюдается период удвое­ния порядка 12-18 месяцев. В начале 1980-х годов в мире было толь­ко несколько миллионов компьютеров со средней производительно­стью около миллиона 8-битовых операций в секунду. Через 20 лет производительность отдельного компьютера возросла почти в сотни тысяч раз, а суммарное число установленных компьютеров увеличи­лось до одного миллиарда, т. е. в 1000 раз. Если бы авиапромышлен­ность в последние 25 лет развивалась столь же стремительно, как промышленность средств вычислительной техники, то сейчас самолет Боинг стоил бы 500 долларов и совершал облет земного шара за 20 минут, затрачивая при этом пять галлонов (~18,9 л.) топлива. Приведенные факты весьма наглядно отражают рост быстродействия и повышения экономичности ЭВМ.

Имеющиеся прогнозы на будущее еще более поражают вооб­ражение. Знаменитый английский прогнозист Я. Пирсон, прославив­шийся тем, что опубликованный им в 1991 г. список «памятных дат будущего» сбылся на 85%, в 2002 г. опубликовал прогноз на 30 бли­жайших лет с точными датами 500 событий. Вот некоторые даты из этого прогноза:

- после 2011 г. практически все программное обеспечение будет писаться машинами;

- после 2030 г. роботы и физически и умственно превзойдут людей, и, скорее всего, не захотят терпеть диктата своих созда­телей - людей;

- к 2030 г. нанотехнологии позволят напрямую подключать компьютер к человеческому мозгу, что, в свою очередь, позволит «скидывать на диск» свое сознание [3, c.115-116].

Футурологи выделяют четыре разновидности прогресса: ли­нейный прогресс, бесконечный линейный прогресс, экспоненциально ускоряющийся прогресс и гиперболический прогресс - не просто ус­корение темпов, но и достижение бесконечности за конечное время в ближайшем будущем.

чает переход к принципиально иной стратегии развития, обозначае­мой понятием «фазовый переход».

Первым, кто обратил внимание на постоянное ускорение про­гресса и осознал, что оно ведет к фазовому переходу, был американ­ский историк Г. Адамс. В эссе «Закон истории» (1904 г.) и статье «За­кон фазового перехода применительно к истории» он предположил, что в период между 1921 и 2025 гг. произойдет фазовый переход в отношениях между человечеством и технологиями.

Интерес к проблеме предстоящего фазового перехода резко обострился после публикации в 1993 году доклада американского математика и писателя-фантаста В. Винджа «Приближающаяся тех­нологическая сингулярность: как выжить в постчеловеческую эру». Видж высказал идею о том, что с того момента, как человек создаст более умную, чем он сам машину, история станет непредсказуемой, поскольку нельзя предсказать поведение интеллектуально превосхо­дящей системы [9, c. 140].

К настоящему времени представления об экспоненциальном ускорении исторического прогресса и вытекающей отсюда сингуляр­ной точки истории получили весьма широкое признание в общест­вознании. Можно говорить о достижении фактического консенсуса не только по вопросу о неотвратимости приближающейся сингулярно­сти, но и ее временной локализации. Разные эксперты, применяя разные методы прогнозирования, получают одну и ту же дату, а именно в районе 2030 года. Впрочем, по мере приближения указан­ной даты, точка сингулярности все чаще отодвигается на середину XXI в.

Сам феномен ожидаемой сингулярности трактуется по- разному. Полагая это событие по своей драматичности сопоставимым с возникновением жизни на Земле, А.Д. Панов придерживается весь­ма радикальной его оценки: «В обозримом будущем эффекта ускоре­ния исторического времени больше не будет, так как мы уже нахо­димся вблизи точки, в которой эта скорость должна была бы быть формально бесконечна. Так как в истории бесконечные скорости не­достижимы, то характер эволюции всей планетарной системы неиз­бежно должен глубочайшим образом измениться, история должна пройти через точку сингулярности и пойти по совершенно новому руслу.

го, точка кризиса глобального аттрактора истории является и точкой бифуркации - возможны разные результаты преодоления точки син­гулярности и разнообразные траектории развития в постсингулярной стадии. От деталей поведения цивилизации зависит, что это будет за траектория. Глобальная катастрофа, к сожалению, остается одной из возможностей» [8, с.133].

Преобладает, однако, более «спокойное» и конструктивное восприятие. Так, например, Д.И. Дубровский, разделяя идею при­ближения человечества к сингулярному рубежу, «за которым либо деградация и гибель человечества, либо выход на качественно новую ступень социальной самоорганизации», формулирует два воз­можных выхода на качественно новый этап: «Надо либо изменить биологическую природу человека, его психику, потребности и спосо­бы жизнедеятельности, либо пойти по пути воплощения разума и личности в небиологической самореализующейся системе, т.е. ан- тропотехнических преобразований, эволюционного трансгуманизма» [2, с.6]. Полагая оба варианта теоретически мыслимыми, Дубровский более предпочтительным считает второй вариант. Во-первых, он не предполагает радикального вмешательства в геном человека, во- вторых, опирается на сравнительно развитую базу информатики, ки­бернетики и робототехники, в третьих, находится в русле конвер­гентного развития НБИКС (нанотехнологий, биотехнологий, инфор­мационных, когнитивных, социальных технологий и соответствующих им областей знания).

Как бы настойчиво авторы данного подхода не заверяли в своем стремлении выйти на новые формы социальной самоорганиза­ции, трудно избавиться от впечатления, что в основе их стремлений лежат надежды на технологический прорыв, на конвергирование технологий, которые будут становиться все более антропоморфными, и человека, который будет все более машинизированным и в конеч­ном счете станет гибридом с машиной не только в своей телесной организации, но и социально-психологической сущности.

Принципиально по-иному видится решение проблемы сере­дины XXI века А.П. Назаретяну. Рассуждая в рамках обоснованного им закона технико-гуманитарного баланса, постулирующего, что чем выше мощь производственных и боевых технологий, тем более со­

временные средства культурно-психологической регуляции необхо­димы для сохранения общества [6, с.20], Назаретян решение про­блемы середины XXI века связывает с прогрессом культуры и даль­нейшей гуманизацией общественной жизни в целом. При этом он об­ращает внимание на реальные достижения человечества на этом по­прище: «По мере того как на протяжении тысячелетий возрастала убойная мощь оружия и демографическая плотность, коэффициент кровопролитности общества (отношение среднего числа убийств в единицу времени к численности населения) нелинейно, но после­довательно снижается. Согласно статистике ООН и ВОЗ, в современ­ном мире уровень физического насилия достиг беспрецедентно низких показателей, однако это обстоятельство не должно расхола­живать» [6, с. 21].

Полагая, что чрезвычайное ускорение технологической эво­люции ставит перед человечеством вопрос, сможет ли культура са­морегуляции и дальше поспевать за растущими технологическими угрозами, Назаретян в качестве решающего фактора, от которого зависит сохранение или обвал цивилизации в XXI в., рассматривает «способность (или неспособность) разума перерасти инерцию макро- групповых идентификаций. Разум, мыслящий себя в привязке к кон­фессиональной, национальной, классовой и прочей принадлежности, лишен перспективы превратиться в планетарный, и тем более косми­ческий» [6, c. 22]. Заслуживает внимания и предлагаемая Назаретя- ном характеристика определяющего противоречия современного ми­ра: как конфликта между тенденциями глобальной информатизации, замены линейного мышления сетевым, с одной стороны, и ренессан­сом местечковых фундаментализмов, с другой.

К настоящему времени в познавательной практике четко на­метились два принципиально разных подхода к обозначению подле­жащей познанию реальности. Сторонники первого из этих подходов (условно его можно назвать субстратным) исходят из того, что мир состоит из вещей и явлений разной природы и модальности, и позна­вательный процесс заключается в том, чтобы устанавливать их им­манентную сущность для последующей поддержки их положительных свойств и ограничения негативных (например, метод «выкорчевыва­ния» недостатков в педагогике). Сторонники второго подхода, за ко­торым уже прочно закрепилось название «институциональный ана­лиз», исходят из того, что мир не дифференцирован на плохое и хо­рошее, на прогресс или регресс, на истины или заблуждения и все

зависит от характера взаимосвязей складывающихся между явления­ми, и целей, которыми руководствуется действующий субъект.

Различие этих двух подходов весьма наглядно проявляется и в дискурсе по проблеме прогресса. Приверженцы первого подхода, глубоко переживая несовершенство человеческой природы, связы­вают свои надежды с прикладными науками и расширением возмож­ностей технологий. Сторонники второго подхода обращают свои взо­ры к культуре, к ментальным характеристикам общества и человека и, главное, к выращиванию и совершенствованию институтов - норм и правил взаимодействия людей.

Исходная предпосылка возможностей институционального анализа - формирование адекватного мировосприятия. Полезные идеи для формирования адекватной картины действительности при­сутствуют в книге Б. Липтона и С. Бхаэрмана «Спонтанная эволю­ция». Действительность они представляют как единство вертикали материи и духа и горизонтали порядка и беспорядка. Горизонтальное измерение они в частности иллюстрируют следующим образом [4, c. 258]:

Б. Липтон и С. Бхаэрман описывают четыре модели апока­липтического (неадекватного) мировосприятия:

- имеет смысл лишь то, что материально;

- выживает наиболее приспособленный;

- все записано в наших генах;

- эволюция представляет собой случайный процесс.

Альтернативные, адекватные представления в лаконичной тезисной форме авторы выражают следующим образом.

Любое мировоззрение должно признавать и включать в себя как видимую материю, так и незримое поле, состоящее из взаимо-

49

связи всего со всем и из наших духовных и интеллектуальных побуж­дений.

Мы должны осознавать, что наша Вселенная относительна, и понимать, что когда мы пытаемся выиграть что-то для себя за счет других, то наши действия далеки от оптимума.

Полагая, что генетика всецело определяет нашу жизнь, мы тем самым отказываемся от своего влияния на огромную часть под­властной нам реальности. Медицина и биотехнологии отнюдь не все­сильны, а значит, мы во все большей мере должны полагаться на себя как в индивидуальном, так и коллективном обличии.

Мы имеем достаточно оснований полагать, что эволюция представляет собой не случайный процесс, что она развивается по вполне предсказуемым схемам в хаотические динамические системы. Уясняя и постигая эти схемы, мы обретаем способность сотворить вместе с Природой. Можно даже сказать, что существует эволюцион­ный императив, движущий нас в направлении большого знания и опыта с ориентацией на продолжение жизни [4, с.267-269].

Далее с целью наглядной демонстрации преимуществ инсти­туционального подхода к проблеме прогресса мы обращаемся к ста­тье ведущего отечественного институционалиста Е.В. Балацкого, анализирующего закономерности и парадоксы социальной эволюции. Прежде всего Балацкий обращает внимание на наличие двух тенден­ции в развитии современного человечества: с одной стороны, тен­денции к росту уровня общественного интеллекта, а с другой - тен­денции интеллектуальной деградации современного человека. Это противоречие автор называет главным парадоксом эволюции (ГПЭ): «Система, то есть целостность (общество) поступательно развивается и усложняется (умнеет), в то время как существенная часть ее эле­ментов (индивидуумы) деградируют и упрощаются (глупеют)» [1, с. 139].

По мнению Балацого, в основе расхождения эволюционных кривых при формировании личности и общества лежит различие ме­жду общим и частным (специальным) знанием. Общие знания вклю­чают знания истории, мировоззрения, жизненную философию и мо­ральные установки человека. Частные знания - это знания о том, что как работает, что где находится, как с этим обращаться. Специаль­ные знания - это знания узкой профессиональной деятельности, по­лезные практические навыки.

Чем же обусловлены отмеченные противоречивые тенденции в познавательной сфере? Оказывается, они обусловлены действием рыночных механизмов. Частные знания в конечном счете воплоща­ются в новых технологиях, которые, будучи частным благом, образу­ют рынок технологий, где складывается их цена и происходит реали­зация (продажа). При этом возможность экспериментирования и ап­робации разных технологий позволяет объективно сравнивать и оце­нивать их эффективность, а это в свою очередь запускает механизм положительной селекции, когда на рынке «побеждает» по- настоящему лучшая технология.

В отношении общих знаний ситуация иная. Они главным об­разом используются для упорядочивания накопленных знаний и формирования институтов. Однако институты по своей природе яв­ляются общественным благом, а поэтому частные лица их оплачивать не желают. Данный механизм ведет к принципиальному различию между рынком технологий и рынком институтов. Так как общие зна­ния, принимая форму институтов, приводятся в движение стратеги­ческим частным интересом, на рынке институтов «выживают» только те, которые обладают наибольшей рыночной властью. В этом случае более эффективные институты могут «выбраковываться» по причине их несоответствия интересам доминирующих рыночных игроков. Следовательно, подобный механизм может порождать отрицательную селекцию, когда внедряемые институты не являются наиболее эф­фективными.

Завершая приведенный анализ, Балацкий пишет: «В сухом остатке имеем следующее. В капиталистической экономике рынки сконструированы таким образом, что спрос предъявляется в основ­ном на специальные знания. Общие же знания либо вообще не вос­требованы, либо получают не эквивалентную или вообще сомнитель­ную оценку. Именно этот механизм приводит в действие две разно­направленные тенденции - накопление частных знаний и разруше­ние общих знаний. Если к сказанному добавить, что накопление об­щих знаний - процесс чрезвычайно затратный, то ГПЭ становится вполне понятным и объяснимым» [1, с. 142-143].

Балацкий солидаризируется с позицией Б. Липтона и С. Бхаэрмана, обративших внимание на две версии теории эволюции. Согласно Т. Мальтусу и А.Уоллесу, погибает худший (слабейший, наименее приспособленный); согласно Ч.Дарвину, выживает лучший (сильнейший, наиболее приспособленный). В первом случае акцент

делается на самосовершенствовании, во втором - на подавлении внешнего противодействия. Уолессовскую концепцию условно можно назвать холистической (целое важнее части), а дарвинистскую - эгоистической (часть важнее целого). Как известно, возобладала вторая версия, которая и вносит конфликт в эволюционный тренд.

В настоящее время многие социальные аналитики считают, что культивировавшийся человечеством жесткий императив эволю­ции вполне удовлетворительно работал, порождая технологический и социальный прогресс. Однако по мере развития общества все отчет­ливее начинает проявляться противоречие между интересами пра­вящей группы (элиты) и масс. Власть и ресурсы, сосредоточенные в руках элиты, позволяют во многих случаях игнорировать интересы всего общества. Соответственно возникает все большая вероятность того, что они будут принесены в жертву элиты. Тем более, что из эффективных институтов элита перестает быть лучшей частью обще­ства. «Элитой» становятся самые эгоистические члены общества, способные на любые действия ради собственных интересов. Типич­ный пример - мировые войны ХХ столетия.

На основе сказанного Балацкий делает вывод, что эгоистиче­ская эволюционная концепция не срабатывает. Главный парадокс эволюции с сопутствующим ему комплексом социальных проблем свидетельствует о том, что общество подошло к некоторому критиче­скому этапу своего развития, когда требуется замена эгоистической эволюционной парадигмы на холистическую. Необходимость указан­ного сдвига определяется тем, что капиталистическая система, бази­рующаяся на эгоистической концепции эволюции, порождает рыноч­ные искажения в социальной системе, которых со временем стано­вится все больше. В настоящее время указанные искажения достигли такого объема, что угрожают существованию самой социальной сис­темы. Об этом красноречиво свидетельствует ухудшение экологии, долговые кризисы, охватившие многие страны мира, рост напряже­ния в арабском мире, проблемы Евросоюза и пр.

Подвох дарвиновского понятия эволюции состоит в предель­ной многозначности критериев того, что считать лучшим в социаль­ной системе. Если исходить из принципа выживания, то это недву­смысленно подводит к отрицанию всяческих этических норм, ибо собственное выживание важнее системы и принятых в ней правил общежития. Кроме того, эгоистическое стремление многих к домини­рованию в системе не может не подрывать ее общую жизнеспособ­

ность. Действующий в капиталистической системе дарвиновский им­ператив ведет к стремлению обогатиться любой ценой, в том числе за счет эксплуатации других людей. Соответственно и познаватель­ный интерес сдвигается в сторону частных знаний. Игнорирование же общих знаний приводит к ослаблению этической составляющей жиз­ни. В итоге многие оказываются перед неразрешимой дилеммой «лох или грабитель».

Итак, в современном прагматически ориентированном мире непосредственно осязаемый интерес каждого индивида состоит в повышении своей конкурентоспособности. Одним из наиболее дос­тупных инструментов решения этой задачи выступает пополнение социальных знаний и конвертация их в виде технологических инно­ваций в рыночный товар. Что же касается общих знаний, опреде­ляющих «общекультурный» уровень человека, его способность пользоваться всеми накопленными достижениями в их принципиаль­ном виде, то при всей их фундаментальной значимости прагматиче­ской ценности они не имеют. Однако недооценка и дефицит общих знаний чреваты падением способности людей адекватно реа­гировать на события общественной жизни. По словам Балацкого, разрушение общих знаний эквивалентно росту инфантильности и безответственности конкретных людей, что ведет к социальному хао­су и регрессу [1, с. 140].

Описывая механизм функционирования частных и общих знаний в категориях рынка, Балацкий констатирует, что специфика рынка технологий и рынка институтов приводит к тому, что прогрес­сивные институционные инновации запаздывают по сравнению с прогрессивными технологическими инновациями [1, с. 442].

Систематическое отставание в создании эффективных инсти­тутов негативным образом воздействует на трудовую этику, профес­сионализм, деятельность правоохранительных и судебных органов, качество социальных иерархий, стандарты межличностных отноше­ний, общественную и личную мораль. Кем-то верно было подмечено, что в условиях прогрессивного развития общества каждое новое по­коление является более совершенным, чем предыдущее, а в условиях деградирующего общества действует противоположная тенденция. Балацкий справедливо отмечает, что систематическое отставание в создании директивных институтов приводит к эрозии элиты обще­ства и инверсии изначального смысла социальной эволюции как про­гресса самосовершенствования индивидов [1, с. 144]. Сказанное дает все основания утверждать, что изобретение и целенаправленное со­

вершенствование институтов является приоритетным фактором прогресса.

В заключение отметим, что концепция сингулярной точки ис­тории всего лишь гипотеза, хотя и весьма правдоподобная. Неоспо­римой реальностью является относительность, противоречивость, непредсказуемость социального прогресса. Весьма проницательно и рельефно описал эту его черту К. Маркс в речи на юбилее «The people's papezz» в Лондоне 14 апреля 1856 г.: «В наше время каждая вещь как бы чревата своей противоположностью. Мы видим, что ма­шина, обладающая чудесной силой сокращать и делать плодотвор­ным человеческий труд, приводит к голоду и изнурению. Вновь от­крытые источники богатства благодаря каким-то роковым чарам ста­новятся источниками лишения. Победы искусства куплены, по- видимому, ценой морального качества. Человечество в целом приоб­ретает все большую власть над природой, в то время как отдельный человек становится рабом других людей или своего собственного унижения. Кажется, что даже чистый свет науки не может сиять ина­че, как на мрачном фоне невежества» [5, c. 318].

Когда Маркс декларировал эти глубоко прочувствованные инвективы по адресу дегуманизированной наличной реальности, он, конечно, имел в виду проект ее очеловечивания. Ведь теоретически уже было доказано, что «коммунизм есть решение загадки истории». То есть марксово решение имело не технологический, а институцио­нальный характер. Но на практике случалось так, что всегда на пер­вый план выдвигалась сугубо материальная конкретика, да и само «решение» было настолько абстрактным, что служить руководством к действию не могло.

К сожалению, отчуждение остается непреодолимым фактом истории. Все, что мы создаем, человек, в попытке освободиться от зависимости перед природой и социумом, превращает в итоге во враждебную ему силу. Власть, церковь, наука, идеология, деньги, оружие, искусство. Более того, сама сложная структура человека с двумя ее уровнями - природным и духовным - порождает коллизию, которую также можно отнести к явлению отчуждения: природная сторона оказывается враждебной человеку как существу духовному, превращая его в средство для достижения целей, далеких от потреб­ностей духа. Это характерно, в первую очередь, для современного массового общества.

Непреодолимость факта отчуждения выдвигает на первый план проблему координации взаимодействия людей, совершенство­вания механизмов самоорганизации социума, и, в первую очередь,

пересмотра традиционных теорий общественного развития, ведь ме­тафора безграничного роста опиралась на не выдержавшие испыта­ния временем так называемые железные законы истории. Таковых не оказалось. Но это не означает, что не было роста и что он невозмо­жен в дальнейшем. Раньше считалось, что прогресс неизбежен. Ясно, что это заблуждение. Но это не означает, что он невозможен. В ста­рых концепциях прогресса (доктрина провиденциализма) люди фак­тически отсутствуют. Сейчас мы все более отчетливо осознаем, что прогресс могут обеспечить только разумно действующие люди.

Не менее важная задача - поддержание веры в будущее, возрождение исторического оптимизма, в том числе экономического роста. Сейчас фактически общепризнано, что экономический рост - это продукт мировоззрения, поощряющего ориентацию на будущее, которая, в свою очередь, порождает бережливость. А бережливость - это результат ориентации на будущее, которая покоится на идее про­гресса.

Библиографический список

1. Балацкий Е.В. Закономерности и парадоксы социальной эволюции / Е.В. Балацкий // Общественные науки и современность. - 2013, №2.

2. Дубровский Д.И. Природа человека, массовое сознание и глобальное будущее / Д.И. Дубровский // Философские науки. - 2013, №9.

3. Ивашинцев Д.А. Технологическая сингулярность и культу­ра / Д.А. Ивашинцев // Фундаментальные проблемы культуры. - СПб., 2008.

4. Липтон Б. Спонтанная эволюция. Позитивное будущее и как туда добраться / Б. Липтон, С. Бхаэрман. - М., 2010.

5. Маркс К. Избранные произведения. Т. 1 / К. Маркс, Ф. Эн­гельс. - М., 1955.

6. Назаретян А.П. Середина XXI века: загадка сингулярности / А.П. Назаретян // Философия науки. - 2013, №9.

7. Нисбет Р. Прогресс: история идеи / Р. Нисбет. - М., 2011.

8. Панов А.Д. Сингулярная точка истории / А.Д. Панов // Общественные науки и современность. - 2005, №1.

9. Турчин А. Футурология / А. Турчин, М. Батин. - М., 2012.

10. Штомпка П. Социология / П. Штомпка. - М., 2006.

2.2.