Характер научного прогресса

Развитие науки (знания) — перманентное возрастание ее содержательного потенциала — инструментального, категориального, фактологического, что отражает и выражает ориентацию науки на совершенно фундаментальную цель:

адекватное проникновение в природу вещей, доказательное освоение истины.

Принимая во внимание, что знание — симбиоз формализма и интерпретации, последовательно рассмотрим цепочки научного прогресса, начиная со стадии языкового каркаса (терминология, лексика), через поиск интерпретаций, введение идеализаций, оформление концептульных пространств до интенсивной теоретизации и трансляции знания в культуру.

Языковый каркас. Изменение знания неотделимо от сдвигов в артикуляции — языке, в котором знание как коммуникационная и коммутационная сущность фиксируется. Научное творчество есть в непоследнюю очередь словотворчество: обновление знания протекает как обновление языка. «Трудно поверить, — подмечает Пуанкаре, — какую огромную экономию мысли может осуществить одно хорошо подобранное слово. Часто достаточно изобрести... новое слово, и это слово становится творцом. Факт... приобретает свое значение лишь с того дня, когда более проницательный мыслитель подметит сходство, которое он извлечет на свет и символически обозначит тем или иным термином».⁴⁶¹Таковы инновации Лейбница, Галуа, Гамильтона, Кантора, Гильберта и др., обобщение опыта кото-

⁴⁶¹ Пуанкаре Л. О науке. М., 1983. С. 300-301.

755

рых позволяет вывести закон «новые сущности — новые имена», характеризующий прогресс науки с точки зрения динамики выразительных средств мысли.

Скрупулезное изучение лингвистических аспектов деятельности в науке показало, что теоретический синтаксис обладает рядом черт, содержащих условия внутреннего прогресса знания. Этими чертами являются полиморфизм, инверсность, неполнота.

Полиморфизм.Понятие полиморфности указывает на то, что семантические ресурсы научных понятий, включенных в систему знания, полностью никогда ею не исчерпываются; имеется возможность такого расширения понятийной сферы, обусловленная наличием резерва, «свободного пробега» понятий, которая

образовывала бы новый семантический потенциал, а, следовательно, приводила к утверждению новых систем знания.

Свойства научного языка позволяют преодолевать ту черту научного мышления, которая именуется строгой дедуктивностью и которая связана с четкой фиксацией и формальнологической организацией понятийного аппарата, тормозящей расширение знания. С этих позиций рост знания может интерпретироваться как снятие формальных требований однозначности научного языка. Чем выше формальная организованность языка теории, тем большая у него однозначность, но тем меньше у него способность к экспансии — возможности быть нетривиально саморасширенным,

привлеченным к описанию дополнительного круга явлений. Напротив, чем больше семантических степеней свободы у языка, чем больше его эвристическая экспансивность, тем ниже уровень его формальной организации.

Таким образом, предпосылку роста знания составляет объективно присущее науке противоречие однозначности

756

и полиформности. В самом деле: «нечеткие и неотчетливые слова с их неровными краями, неясность разграничительных линий между понятиями, их многообразие и пестрота — все это создает возможность для нарушения строго дедуктивных форм мышления».⁴⁶²Научное мышление, естественно, должно быть достаточно логичным, базироваться на дедуктивной логике, однако, дабы не быть тавтологичным, оно должно строиться так, чтобы допускались нарушения в строгой логике системы постулатов или в правилах вывода, которые бы обеспечивали развертывание недемонстративных способов умозаключений (форм мышления). Уточняя мысль, подчеркнем, что правила вывода во всяком логически корректном мышлении «нарушаться» не могут, — в противном случае наука предстала бы собранием паралогизмов. В данном случае, когда говорится о «нарушениях» в строгой логике системы постулатов или правилах вывода, подразумевается самая отдаленная предпосылка прогресса знания, заключающаяся в принципиальной возможности научных понятий менять содержание, что позволяет преодолевать жесткий логически однозначный строй наличного знания, обусловливая семантические сдвиги.

Следовательно, указывая на трансформационную способность понятий, следует учитывать факт развития знания с точки зрения объективной мобильности семантического потенциала науки, возможной лишь по причине существования полиморфизма, обеспечивающего введение дополнительной информации (через изменение содержания понятий) в традиционный концептуальный фонд.

Инверсность.Инверсность научных объектов (идей, принципов, предметов) есть их познавательная полифункциональность, взаимооборачиваемость, заместимость, другими словами, —

способность выступать в виде «собственных» в качественно различных и даже гносеологически не сопоставимых системах знания (эпистемологических контекстах). Включение инверсного объекта в фар-

⁴⁶² Математизация научного знания. М., 1972. С. 113.

757

ватер некой системы является предпосылкой ее внутреннего прогресса. Феномен инверсности основан на осуществляющейся в научном познании переинтерпретации традиционного для определенного замкнутого эпистемологического контекста семантического и операционального статуса объектов, которая сопровождается установлением новых ассоциативных связей, трансплантирующих объекты в непривычные эпистемологические условия, что вызывает прогрессивные сдвиги в проблемном, концептуальном поле знания.

Иллюстрируем нашу мысль, выводя некоторые характерные для

обсуждаемого явления правила, на конкретных ситуациях истории науки. Остановимся на показательной истории становления принципа наименьшего действия в физике.

Существовал выдвинутый Аристотелем сугубо телеологический принцип, будто все в природе благодаря провидению творца осуществляется с минимальной затратой действия. В 1744 г. Мопертюи в мемуаре парижской академии инкорпорирует этот принцип из метафизики, привлекая его для объяснения оптических и механических явлений. Спустя время он обобщает этот принцип на всякое движение и говорит об общем принципе наименьшего действия в природе, утверждающем минимальность количества действия.

Мопертюи нашел применение этого принципа к конечным изменениям скоростей. Впоследствии Эйлер обобщает его и на непрерывные движения, а также в отличие от Мопертюи связывает его с законом живых сил: сумма всех живых сил в теле — наименьшая.

Лагранж распространяет принцип Эйлера для материальной точки на случай произвольной системы точек и применяет его к динамике системы. В итоге Якоби именует принцип наименьшего действия «матерью аналитической механики». Какова логика развития знания в данном случае? На первой стадии существует идея, не имеющая прямого научного смысла. На второй стадии осуще-

758

ствляется инкорпорация идеи в контекст знания, что позволяет наделить ее реальным внутринаучным содержанием (объяснение оптических, механических явлений, вывод законов рычага, удара упругих тел). Чаще всего содержание это довольно бедно; имеется значительный атавистический элемент первоначального неспецифического (в зависимости от определенности «донорной» области) содержания.

Мопертюи обосновывал физическое применение этого принципа тем, что он «оставляет мир в постоянной потребности (явно не физически продиктованной — В. И.) в могуществе творца и является необходимым следствием из наиболее мудрого употребления этого могущества». На третьей стадии происходит изменение эмпирического поля действия принципа (новации Эйлера) при сохранении и относительной неизменности его общетеоретического истолкования (упреки Якоби в адрес Эйлера, Даламбера и др. за некую метафизическую оценку принципа). На четвертой стадии завершается наполнение первоначально чужеродного данной науке принципа внутринаучным содержанием и реализуется отказ от не связанной с определенностью науки- акцептора первичной семантики. Как известно, Эйлер в конце трактата «De isoperimetricis» показывает, что m∕Svds имеет минимум, последнее и рассматривается Лагранжем как собственно физическое содержание принципа наименьшего действия, на который он смотрит «не как на метафизический...

С точки зрения семантической, поскольку наиболее очевидными инверсными объектами являются единицы языка — термины,

понятия, — развитие науки базируется на перманентной

инкорпорации терминов, понятий из сопредельных языковых сфер. Последнее возможно в силу паранимии, или употребляемости слов обыденного языка

⁴⁶³ Лагранж П. Аналитическая механика. Т. М.-Л., 1950. С. 320.

759

(всякий несобственный язык некоторой системы знания является относительно ее собственного языка обыденным) со строго фиксированными значениями, становящимися внутринаучными. В этом отношении характерна, скажем, история появления в физике термина «кварк».

Гелл-Манн, исследователь вопроса комплексной структуры адронов, — по типу криков чаек назвал их (адронов)

предполагаемые составные частицы кварками. С позиций физики, да и позиций здравого смысла используемая Гелл-Манном аналогия нерациональна. (Может быть, несколько удачнее поэтому термин Цвейга «тузы», выглядящий действительно более обоснованным ввиду прямолинейной ассоциируемости с «тузами» некоего фундаментального начала.) Итак, мотив, почему в теорию элементарных частиц введено понятие кварка, понятен — для проведения идеи комплексной структуры адронов. Однако далее при разработке теории образования адронов из кварков столкнулись с трудностями. Суть их, не вдаваясь в детали, заключалась в том, что требовалось «либо нарушить принцип Паули и разрешить двум одинаковым кваркам занимать, вопреки принципу Паули, одно и то же состояние, ввести так называемую парастатистику, либо наделить эти кварки каким-то новым качеством, по которому эти частицы могли бы различаться и таким образом реализовывать структуры, не входя в противоречие с принципом Паули».⁴⁶⁴ Победил второй путь как оптимальный. Но в ходе его реализации кварки пришлось наделить примечательными свойствами: в физике элементарных частиц возникли представления «цвета», «запаха», «очарования», «шарма» кварков.

⁴⁶⁴ Марков М. А. О единстве и многообразии форм материи в физической картине мира // Вопросы философии. 1980. M 11. С. 63—64.

760

шим обычным понятием цвета: кварки слишком малы, чтобы их можно было наблюдать в лучах видимого света».⁴⁶⁵Тем не менее введение в теорию подобных представлений показательно. Оставляя физическую сторону дела физикам и предоставляя им разбираться в вопросах справедливости приписывания элементарным частицам — весьма плотским сущностям — одухотворенных субстанций шарма, очарованья, отметим, что с гносеологической точки зрения ситуация сама по себе не является уникальной, свидетельствующей о каком-то лирическом

перерождении физики. Эпистемологически ситуация выступает лишним подтверждением того, впрочем, очевидного тезиса, что развитие науки реализуется через развитие ее языка. Причудливые «цвет», «запах», «очарованье», «шарм», равно, как и глюоны —

«склеивающие силы», требуемые для объединения кварков в адроны, — сами кварки и многое другое, — все это воплощение становления научного языка, его лексики, терминологического состава, за которыми, естественно, — семантическое поле теории, содержание научного знания.

При классификации этих процессов стоит сказать, что введение инверсных понятий (идей, предметов) осуществляется следующим образом.

а) Оно может иметь источником сопредельные системы знания (понятие «напряжение» ввел в теорию строительства Навье, заимствуя его из теории электричества; в математическую теорию множества Кантор ввел «физическое» понятие мощности).

б) Оно может осуществляться на предельно «аллегорической», сугубо традукционной основе (введение кварка).

в) Оно может проходить как использование «традиционного» объекта или понятия, но с существенной переинтерпретацией его содержатель-

⁴⁶⁵ Хокинг С. Виден ли конец теоретической физики?// Природа. 1982. № 5. С. 52.

761

ного, функционального статуса. В данном случае можно сослаться на пример атомизма. Концепция античного атомизма, будучи развита в фарватере той культуры, согласовывалась с ее познавательными установками элементаризма: при попытке объяснить мироздание в соответствии с требованиями рациональности предлагалось многое выводить из немногого, ограниченного числа оснований. В этом — своеобразное сочетание как принципа простоты, так и стремления провести идеи онтологического и теоретико-методологического монизма. Именно под этим углом зрения следует оценивать концепции «воды», «апейрона», «огня», «четырех корней» и т. д. как первооснов сущего. Данным интенциям отвечает и концепция атомизма. Ни Левкипп, ни Демокрит не располагали научным инструментарием, дабы подтвердить, что мир атомарен; они не могли сослаться на какую-либо процедуру, обосновывающую атомизм. Античная концепция атомизма в силу этого — натурфилософская, оформленная типично умозрительным, спекулятивным путем. Только так следует расценивать (поскольку теперь-то мы знаем «верные» ответы) не идущие к делу элементы атомизма, типа утверждений, будто атомы имеют крючки и т. п. Вместе с тем концепция атомизма оказалась живучей; точнее, не концепция атомизма, а концепция элементаризма, которую она олицетворяла и которой действительно нельзя отказать в эвристичности. Ей наука в конечном счете обязана возникновением подлинного атомизма, под которым понимается физическая доктрина, возникшая на рубеже XIX—XX столетий вследствие многосложных усилий специалистов, разработавших научнообоснованную, опирающуюся не на умозрительные, а на точные процедуры концепцию

762

мироздания. Таким образом, общая комбинаторная идея, в русле которой формировался атомизм (идея составляемости сложного из однородного простого, многого из единого), пройдя через века, оказала несомненное, поразительное по силе влияние на точную

науку, воскресила атомистическую картину мира в лице строго обоснованного современного учения.

Подлинный прогресс науки в данном случае усматривается в изменении содержания инверсного понятия атом, семантической эволюции, какую прошел «атом Демокрита» до «современного атома».

С точки зрения самого широкого подхода к оценке свойства инверсности прогресс науки моделируется как процесс 1) заимствования «работающих абстракций»; 2) уточнения их смыслов и значений; 3) окончательной элиминации «метафоричной» основы, наделения абстракций позитивным содержанием. Являясь предпосылкой прогресса науки, подобно полиморфизму, инверсность обеспечивает условия перестройки понятийного фонда знания. Если полиморфизм обусловливает свойство объективной мобильности семантических ресурсов наличных систем знания, то инверсность конкретизирует способ актуализации этого свойства. Элементы знания мобильны в том числе и потому, что представляют сплав действительности и возможности. Действительность — актуальная представленность, семантическая выраженность объекта науки в наличных системах знания. Возможность — множество потенциальных представлений, семантических выражений, связанных с грядущим вовлечением объекта науки (благодаря присущей ему инверсности) в очередные системы знания. С этих позиций основа прогресса науки в виртуальной неограниченности, многоликости объектов науки, отсутствии монополии на их «предпочтительное» использование в границах какой-то наперед заданной наделяемой чертами «фундаментальности» концептуальной конструкции.

763

Неполнота.Неполнота, или отсутствие полноты, представляется многозначным фактором, который, отвлекаясь от формально­логического словоупотребления, применительно к проблемам развития знания обозначает следующее.

В содержательном истолковании неполнота означает отсутствие исчерпывающей информации об изучаемой действительности, что составляет объективную предпосылку прогресса науки, так как в противном случае науке некуда и не для чего было прогрессировать. В порядке уточнения скажем, что объективная неполнота наличных теорий предопределяет прогресс в науке, стимулируя формирование субъективного стремления добиваться их полноты, которое выражается в тенденции достигать гносеологически желательного исчерпывающего описания, формулировать более мощные теории, дающие большую информацию о действительности.⁴⁶⁶В более формальном истолковании неполнота означает отсутствие абсолютной замкнутости, или невозможности не апеллировать при обосновании утверждений систем знания к побочным соображениям (допущениям), в них не включаемым. Идеал максимально полной (замкнутой) научной теории не достижим, что вытекает из аргументов общефилософского, методологического, логико­математического порядка. Факт формальной неполноты теорий является предпосылкой прогресса, поскольку дает возможность

присоединять дополнительные допущения (предложения), иные, чем принятые принципы, постулаты, аксиомы и т. д., и получать, таким образом, новые теории.

Конкретизируя процессы развития знания, детерминируемые неполнотой, укажем на универсализацию, интеграцию, унификацию.

Универсализация. Ж.Дьедонне, говоря о прогрессе математики, подчеркивает, что «подлинный прогресс боль-

⁴⁶⁶ Полнота — способность теории решать проблемы, возникающие в границах ее применимости.

764

шей частью обусловливается углублением понимания изучаемых явлений, происходящим обычно за счет включения их в более широкие рамки».⁴⁶⁷Последнее, как показал опыт исследования, справедливо не только для математики, но верно в общем случае, так что может быть экстраполировано на науку в целом. Поэтому важно зафиксировать два момента: прогресс науки состоит в углублении понимания; углубление понимания осуществляется путем включения предыдущего знания в «более широкие рамки».

Что значит «углубление понимания»? Для ответа обратимся к Л. И. Мандельштаму, который говорит о двух степенях понимания. Первая — когда вы изучили какой-нибудь вопрос и как будто знаете все, что нужно, но вы еще не можете самостоятельно ответить на новый вопрос, относящийся к изучаемой области. И вторая — когда появляется общая картина, ясное понимание всех связей.⁴⁶⁸Именно с этой степенью понимания следует связывать прогресс науки. Существенным является, что вторая степень понимания возникает на базе более глубокого, адекватного сравнительно с первой степенью понимания знания, что в итоге позволяет снимать появляющиеся относительно данной предметной области вопросы.

Разъясним тезис, что углубление понимания достигается путем включения предыдущего знания в «более широкие рамки».

В развитии знания обнаружена закономерность: что в предшествующей теории (Γ₁) выступало в виде более или менее случайной фиксации предмета на эмпирическом уровне, в последующей родственной теории (Т₂) выступает в виде необходимо выводимого следствия на теоретическом уровне. Так, теория покоящегося эфира Лоренца объясняла отрицательный результат опыта Майкельсона-

⁴⁶⁷ Дьедонне Ж. О прогрессе математики // Историко-математические исследования. М., 1976. Вып. 21. С. 16.

⁴⁶⁸ Мандельштам Л. И. Полное собрание сочинений. М., 1948. М., 1948­1950. Т. V. С. 10.

765

Морли на основе гипотезы сокращения линейных размеров тел в направлении движения, превращаясь в описание эмпирии a tergo. В специальной же теории относительности отрицательный результат опыта Майкельсона-Морли, так сказать, запланирован (экстраполирован) на теоретическом уровне за счет принятия иной пространственно-временной картины. То же следует сказать и о феномене «красного смещения», который фиксируется СТО, однако адекватного понимания, почему он имеет место, удается достигнуть

лишь в ОТО.

Следовательно, содержательно «более широкие рамки» означают не что иное, как большую степень развитости Т₂, ее глубину, которая является результатом уточнения Т₁, что позволяет теоретически предсказывать, выводить в Т₂эмпирически фиксируемый, но теоретически не до конца понимаемый в Т₁факт. Формально «более широкие рамки» означают наличие новой теории, из которой предшествующая выводится в качестве предельного случая. «Лучший удел физической теории, —

подчеркивает А.Эйнштейн, — состоит в том, чтобы указывать путь создания новой более общей теории, в рамках которой она сама 469 остается предельным случаем».

Интеграция. Выражением тенденции преодолевать неполноту выступает интеграция, которая наряду с дифференциацией является мощным инструментом как развития науки, так и наукообразования. Возникновение наук осуществляется в результате их познавательного самоопределения: из некоего первичного знания, исторически «предельным» выражением которого является нерасчлененное архаичное протознание, благодаря дифференциации и интеграции обособляется специальный комплекс вопросов (предмет), требующий специального методического изучения, что и дает начало новой производной науке. Показателен в этом отношении пример так называемых синтетических наук, возникающих ввиду необходимости описания из-

⁴⁶⁹ Эйнштейн А. Собрание научных трудов. М., 1965—1967. Т. II. С. 568. 766

вестного предмета средствами не одной, а многих систем знания. Таково, скажем, научно обоснованное описание биосферы, которое невозможно на языке какой-либо науки, ибо «сущность биосферы такова, что ее научное описание достижимо только путем одновременного применения представлений многих наук».⁴⁷⁰Таким образом, в результате интеграционных процессов достигается синтетическое объединение ранее не связанных разделов, что приводит к углублению представлений о природе изучаемых явлений. Унификация. Один из стимулов развития науки составляет тенденция, выражаемая, к примеру, лейбницевским требованием «мини-макса», утверждающим гносеологическую желательность теоретического выражения максимального числа сущностей минимальным числом независимых допущений. Можно настаивать, что эволюция знания подчиняется требованию, определяемому этим принципом. Под данным углом зрения должны быть рассмотрены многочисленные перестройки, реорганизации теорий (в том числе на основе аксиоматизации, формализации), свидетельствующие о поиске наиболее оптимального способа построения. Поскольку, как говорил Эйнштейн, «одна теория отличается от другой главным образом выбором «кирпичей» для фундамента, т. е. ни к чему не сводимых основных понятий, на которых построена вся теория»,⁴⁷¹ постольку прогресс науки заключается в выборе все более фундаментальных «кирпичей», способных все в более уменьшающемся числе выдерживать все более возрастающие нагрузки. Этому, собственно, отвечает и радикальный призыв М.

Планка «объединить пестрое многообразие физических явлений в единую систему, а если возможно, то в одну-единственную формулу».⁴⁷²

⁴⁷⁰ Хильми Г. Ф. Современное состояние научных концепций биосферы // Методологические аспекты исследования биосферы. М., 1975. С. 94.

⁴⁷¹ Эйнштейн А. Собрание научных трудов. М., 1965—1967. Т. II. С. 787.

⁴⁷² Планк М. Единство физической картины мира. М., 1966.

767

Таким образом, неполнота выступает такой предпосылкой прогресса знания, какая характеризует и его содержательный аспект, связанный с необходимостью перехода от менее фундаментальных — в смысле широты, глубины — познаний ко все более фундаментальным, и его формальный аспект, связанный с необходимостью перестройки, реорганизации наличных теорий с целью максимальной реализации требования замкнутости.

Интерпретация. Установление значений, истолкование терминов теоретического языка, формирование условий их понимания. Последнее осуществляется на основе предикации, или приписывания объектам мысли таких свойств, которые придают им содержательное значение, наделяют денотатом. Задача интерпретации — поставить в соответствие абстрактным понятиям конкретные объекты, формальные и математические операции идентифицировать с реальными прообразами. Интерпретация разделяется на естественную, эмпирическую, семантическую.

Естественная интерпретациязаключается в интуитивном представлении объектов, фигурирующих в теоретическом языке, связана с конструированием наглядных образов («точка» — что не имеет частей, «поле» — среда, проводящая электромагнитные волны). Аппарат естественной интерпретации, сущность которой сводится к обеспечению чувственно-наглядной созерцаемости теоретических объектов, весьма ограничен, т. к. сталкивается с отсутствием аналогий в случае введения нетривиальных теоретических объектов («мнимое число», «тензор»).

Эмпирическая интерпретацияобеспечивает наблюдаемость предсказываемых теорией ситуаций (вывод эмпирически осуществимых следствий): верифицируемость теории (оправдание через опытную апробацию следствий из основных посылок). На этих двух моментах по большей части и основывается предпочтительность эмпирической интерпретации перед другими ее видами для научных теорий: теоретические положения для проверки должны быть в конце концов реализованы в сфере материальной деятельности, которая представляет собой оперирование с эмпи-

768

рическими объектами. Особая роль эмпирической интерпретации выявляется в ситуации методологической рефлексии теории: невозможность эмпирической интерпретации базисных утверждений зачастую оказывается равнозначной фальсификации (ситуация в квантовой механике при попытке использовать абстракции «траектория электрона», «орбита элементарной

частицы»).

Семантическая интерпретацияпредставляет форму отображения одной абстрактной области (теории) на предметную

область другой, выступающей в виде модели. Модель — совокупность конструктов, в оперировании которыми можно решить, насколько положения абстрактной теории выполнимы. Открытие неинтерпретированного исчисления не соответствует открытию знания. О таком открытии речь может идти в случае наделения формализма семантической интерпретацией. Чтобы показать это, обратимся к истории создания неевклидовой геометрии.

Идея неевклидовой геометрии возникла в связи с тем, что постулат параллельности, принятый в «Началах», выглядел не столь очевидно, как другие евклидовские постулаты. Чтобы избавиться от него, пятый постулат вначале исключали из множества других постулатов, пытаясь доказывать положения геометрии без его помощи. Тщательный анализ, ситуации, однако, показал, что пятый постулат необходим, — оставались утверждения, не доказуемые без обращения к нему. Тогда возникла идея доказать пятый постулат — вывести его в качестве теоремы. Линия, идущая от Птолемея, Прокла, также не увенчалась успехом. Наконец, к XIX столетию крах многочисленных усилий вывести пятый постулат из других привел к заключению: доказательство пятого постулата неосуществимо, он независимое основоположение теории.

Осознание этого определило искания Лобачевского. Отталкиваясь от факта независимости пятого постулата, он вывел следствия из допущения, противоположного евклидовскому постулату, и заметил, что подобное допущение не влечет противоречие.

769

Совершив, таким образом, открытие, Лобачевский, тем не менее, не мог доказать непротиворечивости гиперболической геометрии, т. к. не мог найти ей подходящей интерпретации. Отсутствие последней, по существу, оставляло открытым вопрос о ее непротиворечивости (истинности). В самом деле, на естественно возникавший вопрос, можно ли с полной уверенностью утверждать, что неевклидова геометрия логически совершенно правильна, что дальнейшее ее развитие не приведет ни к какому противоречию, Лобачевский ответить не мог. Соображения, которые он выдвигал, — главным образом согласие «полученных результатов и применение неевклидовой геометрии к разысканию значений определенных интегралов могли привести только к субъективной уверенности в этом тех, кто усвоил его систему, но они не давали и не могли дать строгого убедительного разрешения этого основного вопроса».⁴⁷³Проведение семантической интерпретации формальной системы означает нахождение такой области объектов, отношения между которыми могут ею описываться. Если она существует, система адекватна, если нет, система неадекватна. Содержательная интерпретация, а вместе с ней доказательство непротиворечивости гиперболической геометрии осуществлены в результате достижений Бельтрами, Клейна, Пуанкаре, в особенности, когда Клейну удалось найти евклидову модель неевклидовых геометрий.

Поскольку открытие неинтерпретированного исчисления не является открытием знания, в науке нередкость ситуации, когда в отсутствие интерпретации в достаточной мере неясно, знанием о

чем является полученное «формальное знание». Учитывая важность, а также недостаточную разработанность проблем интерпретации, разберем особенности этой процедуры в гипотетико-дедуктивных науках.

Возьмем ситуацию, сложившуюся в физике в связи с отказом от описания электромагнитных процессов на базе представлений теории эфира и переходом к их описанию

⁴⁷³ Каган В.Ф. Основания геометрии. Ч. 1. М.-Л., 1948. С. 475.

770

на базе теории поля. К концу XIX в. идея эфира нашла столь широкое применение, что почти все виды энергии были описаны с позиций электромагнитной теории эфира. В качестве одного из существенных следствий, которое требовалось установить, исходя из условий подтверждения этой теории, было предположение, что движение всякого имеющего достаточно большую скорость тела должно сопровождаться возникновением эфирного ветра. Для решения вопроса, увлекает ли эфир световые волны, как того требует теория, поставлен ряд опытов (Майкельсона 1881 г., Майкельсона-Морли 1882 г., Траутона и Нобла 1903 г.), давших лишь отрицательные результаты. Поскольку свойства, приписываемые эфиру — быть привилегированной системой отсчета — теорией покоящегося эфира Лоренца, не только не находили себе практического оправдания, но становились бессмысленными, т. к. если «наблюдатель обнаруживает одни и те же явления в своей системе отсчета независимо от того, покоится ли она в эфире или движется в нем равномерно и прямолинейно», и «каждый из двух наблюдателей, движущихся относительно друг друга, может с равным правом утверждать, что именно он покоится в эфире»,⁴⁷⁴то эфира вообще не должно существовать.

Возник вопрос об определении свойств, какими с физической точки зрения должен обладать эфир как онтологическая реальность. Ни одна из известных в то время физических теорий не могла дать удовлетворительного ответа на этот кажущийся несложным вопрос. Теория несжимаемого эфира Стокса и теория сжимаемого эфира Планка, теория неподвижного эфира Френеля и теория упругостного эфира Мак-Куллоха, теория квазижесткого эфира Кельвина и теория Гретца — механические теории встречались с непреодолимыми трудностями. Основной недостаток названных теорий состоял в том, что они «становились все более искусственными по мере возрастания

⁴⁷⁴ Борн М. Эйнштейновская теория относительности. М., 1964. С. 268­269.

771

количества случаев, требующих детального уточнения».⁴⁷⁵В предположении несжимаемого эфира следовало, что при взаимодействии с ним должны испытывать эффекты трения планеты, что привело бы к изменению их скорости и траекторий орбит, а этого не наблюдалось. Попытки применить к световому эфиру уравнения теории упругости твердого тела приводили к требованию продольных волн, которые в действительности не существовали. С существенными затруднениями встречались также иные механические теории эфира, теория Френеля и т. д.

Таким образом, в результате опробования теорий выяснилось,

что эфиру не удается приписать никаких определенных, более или менее соответствующих реальным, свойств. Отсюда следовало, что понятие эфира неинтерпретируемо, а потому противоречиво.

Однако удаление эфира из контекста науки поставило физику перед проблемой: в структуре электромагнетизма эфир выполнял роль носителя световых колебаний, трактовка же механизма колебаний, по меткому замечанию Борна, немыслима без чего-то, что колеблется. Изгнание эфира, начисто лишая электромагнитную теорию агента, выступающего материальным носителем, передатчиком колебаний, означало возникновение подобной «немыслимой» ситуации. И хотя все понимали, что «эфир есть среда, которая должна озабочиваться передачею всех действий между заряженными частицами»,⁴⁷⁶этой среде не удавалось приписать никаких не ведущих к противоречию свойств. Вследствие этого физика оказалась перед лицом своеобразного кризиса, приемлемый выход из которого связывался с переходом к теории поля.

Осмысление сущности указанного перехода, по всей видимости, стоит начать с анализа деятельности Фарадея, великой и основной задачей которого «была задача о том,

475

Лоренц Г. А. Видимые и невидимые движения. Одесса, 1904. С. 66.

⁴⁷⁵ Там же. С. 100.

772

существуют ли силы, действующие на расстоянии непосредственно без участия какой-либо промежуточной среды»⁴⁷⁷ — эфира.

После того, как Эрстед установил, что ток, проходящий по проводнику, приводит в движение магнитную стрелку, стало ясно, что ток создает магнитное поле и что электрическое и магнитное поля взаимосвязаны. Осознание этого позволило Фарадею, во- первых, сформулировать два постулата: а) изменение

электрического состояния среды порождает магнитное состояние; б) изменение магнитного состояния среды порождает электрическое; а, во-вторых, в противоположность ранее принятой трактовке электрических силовых линий как математических приписать им образ физической реальности.

Проведение идеи физической реальности электрических силовых линий поставило вопрос семантической (физической) интерпретации природы электричества. На этот счет современная Фарадею культура располагала возможностями: а) электричество — род соединения «электрического флюида с частицами материи» (Франклин, Эпинус, Кевендиш, Моссоти); б) электричество — род соединения «двух электрических флюидов» (Пуассон, Дюрре). Фарадей отказывается от этих интерпретаций как не представляющих образов относительно способности передавать взаимодействия между зарядами без участия промежуточной среды и, ставя принятую им ранее идею о физической реальности электрических силовых линий в непосредственную связь с проблемой содержательной интерпретации электричества, приходит к выводу, что электрические явления «могут зависеть не от того, что можно назвать электрической жидкостью, а скорее от колебаний или других изменений материи, в которой электрические

478 явления имеют место».

⁴⁷⁷ Гельмгольц Г. Фарадеевская речь. СПб., 1898. С. 6.

⁴⁷⁸ Фарадеи М. Избранные труды по электричеству. M.-Л., 1939. С. 195.

773

Уточняя введенное в теорию понятие «колебаний или других изменений материи», Фарадей принимает допущения о свойствах этой материи, состоящей, по его мнению, из мельчайших невидимых частиц. Принятые Фарадеем допущения свелись: а) все частицы — проводники; б) они могут быть поляризованы; в) поляризованные частицы создают напряжение и стремятся вернуться в свои естественные состояния. Так стало возможным интерпретировать взаимодействия электрических зарядов без обращения к эфирной среде. На этой стадии открытия можно констатировать, что Фарадею удалось элиминировать представление промежуточной эфирной среды, выступающей передатчиком электрических взаимодействий, за счет построения отличной от принимаемой в теории эфира онтологии, основанной на понятии проводимости мельчайших частиц. Казалось бы, сказанное освобождало от неудовлетворительных моментов эфирной теории, так как в первую очередь открываю возможность переходу к более ясной теории поляризованных частиц. Однако этого не произошло, и вот в силу каких обстоятельств. Место эфирной среды — передатчика электрических взаимодействий — заняли материальные частицы, новые онтологические носители электричества. Выдвижение этой идеи знаменовало поворот в теории электромагнетизма, и поворот величайшей

парадигматической значимости. Однако для его завершения Фарадею требовалось обосновать онтологическую определенность введенных им частиц — носителей, передатчиков электричества. Для решения данной задачи перед Фарадеем открывался перспективный путь соединения его гипотетического построения с атомизмом, однако этот путь оказался для Фарадея запредельным. Фарадей рассуждал следующим образом. Если между атомами, согласно утверждениям атомистов, допустить незаполненное свободное пространство, то оно должно либо проводить ток (металлы), либо не проводить тока (неметаллы). Подобного рода дилемма, однако, сразу же наталкивала на скептический вопрос: как может некоторая вещь (свободное пространство) быть противоположной в од-

774

ном и том же отношении — снять который Фарадей не умел, в силу чего не мог принять атомизма. Решение он мотивировал доводом: «Я не люблю термина атом, потому что хотя и очень легко говорить об атомах, однако, чрезвычайно трудно составить себе ясное представление об их природе».⁴⁷⁹Непризнание атомизма означало по существу невозможность согласиться с допущением свободного пространства между атомами, что требовало признания непрерывности материи. Дело не только в том, что последнее убеждение не удавалось связать с гипотезой частиц — носителей электричества и что, как отмечает Бернал, именно тот факт, что Фарадей не настаивал на атомной природе электричества, задержал открытие электрона на 60 лет. Важнее, что в самом признании непрерывности материи ясно звучали отголоски концепции эфира

— непрерывной среды-носителя электромагнитных свойств, Фарадей не создал теории поля, однако он обеспечил две исключительно важные для ее создания предпосылки. Во-первых, обосновал онтологический статус электромагнитных силовых линий, придав им образ объективной, а не математической реальности. Во-вторых, предложил новую идею, что помимо эфира с неменьшим успехом может быть и какой-то другой передатчик электричества, хотя какой именно, неизвестно.

Поскольку невозможность допущения осуществления физических процессов в пустом мировом пространстве в конечном счете и привела к гипотезе эфира, Максвелл, исходя из этого, а также из идеи Фарадея, что передатчиком электромагнитных взаимодействий в пространстве может быть и неэфирная субстанция, вводит в электромагнитную теорию понятие особого «состояния материи», передающего электромагнитные эффекты, которое отождествляет с понятием поля. Физический смысл этого «состояния» первоначально вовсе не был ясен, т. к. представление о поле к тому же плохо согласовывалось с представ-

⁴⁷⁹ Фарадей М. Избранные труды по электричеству. М.-Л., 1939. С. 182. 775

лением о молекулярном строении вещества. Поэтому среди физиков было стремление трактовать максвелловскую теорию как феноменологическую. В известной мере оправдывая подобные стремления, Лоренц писал: «хотя мы все время интересуемся этим «состоянием», нам вовсе не надо пытаться как-нибудь его себе наглядно представить: реальной необходимости в этом нет; мы можем широко развить теорию и выяснить целый ряд явлений, не прибегая к умозрительным представлениям».⁴⁸⁰

Однако, никак не определив этого состояния, не снабдив его интерпретацией, невозможно было удовлетвориться теорией Максвелла в целом — построена она была именно на базе этого понятия. Поэтому в дальнейшем понятие этого «состояния» все же пытались определить, привлекая понятие «силы», а именно: электромагнитное поле есть «особое состояние, которое дает начало силе, действующей на наэлектризованное тело». Что это за особое состояние, дающее начало «силе», было столь же неясно, как и само понятие «силы». Однако важность подобной трактовки «поля» через «силу» заключалась в том, что она позволяла на символическом языке представлять поле «силой», действующей на единицу заряда тела.

Интерпретация поля посредством допущения силы, отождествляемой с силой особого состояния среды, была в значительной мере ограничена, так как не представляла удовлетворительного толкования поля как физической реальности. Вместе с тем она позволяла Максвеллу строить формальную систему уравнений, теории поля, в которой математические соотношения приобретали исключительную значимость. Последнее давало право, в частности Герцу, квалифицировать теорию поля Максвелла как систему уравнений Максвелла, которым так и не удавалось найти удовлетворительного физического смысла. Анализируя историю «полевых» представлений на этой стадии, Иоффе вспоминает: «Автор электромагнитной те-

⁴⁸⁰ Лоренц Г. А. Теория электронов и ее применение к явлениям света и теплового излучения. М.-Л., 1934. С. 14.

776

ории рассказывал мне, что, познакомившись впервые с уравнениями Максвелла, он не смог понять их физического смысла и обратился к переводчику сочинения Максвелла. Но и тот подтвердил, что никакого физического смысла эти уравнения не имеют, понять их нельзя, их следует рассматривать как чисто математическую абстракцию».⁴⁸¹

Создание абстрактно-математической теории, построенной на уравнениях для электромагнитного поля Максвелла, было значительным шагом вперед на пути оформления теории поля, поскольку феноменологическая, формально-вычислительная основа последней была создана. На этой стадии открытия преждевременно утверждать, что Максвеллом непосредственно сформировано новое знание. Превращение абстрактной теории Максвелла в собственно физическое знание следует связывать с моментом разработки Лоренцем гипотезы электронов — реальных материальных носителей электричества. Она, с одной стороны, позволила снять ту сверхпроблему, которая возникла перед Фарадеем. С другой стороны, гипотеза электронов позволяла преодолеть абстрактно­феноменологический характер построения Максвелла, придав ему физический смысл. Предпосылки введения имеющей реформирующую важность гипотезы осознавалась Лоренцем следующим образом: «Если мы хотим понять, каким образом электрические и магнитные свойства зависят от температуры, плотности, химического строения или кристаллического состояния вещества... мы будем вынуждены обратиться к какой-нибудь гипотезе относительно механизма, лежащего в основе этих явлений»,⁴⁸²исключающей необходимость эфира. Эта гипотеза была гипотезой электронов — прямых носителей электромагнитных взаимодействий в пространстве.

⁴⁸¹ Иоффе А. Б. Основные проблемы современной физики. 1949. С. 327.

⁴⁸² Лоренц Г. А. Теория электронов и ее применение к явлениям света и теплового излучения. С. 21 —22.

777

Но и этим еще нельзя окончательно датировать оформление нового знания: «только частная теория относительности дает уравнениям Максвелла удовлетворительное, формальное толкование».⁴⁸³Итак, лишь с появлением частной теории относительности, в полной мере вытеснившей понятие эфира из контекста физической теории, можно обосновывать возможность электромагнитных процессов в электромагнитном поле. Последнее — завершающий этап перехода от эфирных к полевым представлениям.

Подведем итоги. Об истинности абстрактной физической (теория поля) или математической (гиперболическая геометрия) теории имеет смысл говорить после того, как ей удастся найти адекватную интерпретацию. До этого момента разговор об истинности неинтерпретированной абстрактной теории является бессодержательным. Подчеркнем, что истина в абстрактной форме дается как бы раньше—в виде некоторого неинтерпретированного содержания, которое не может рассматриваться в качестве

истинностного.

Лобачевский не располагал в полном смысле слова истинным знанием, поскольку, будучи не в состояния интерпретировать построение, не показал его непротиворечивость. Лишь после работ Бельтрами, Клейна, Пуанкаре возможно фиксировать возникновение нового знания в завершенном виде. То же справедливо и относительно Фарадея, который, выдвинув абстрактную идею неэфирного носителя электромагнетизма, четко не представлял, что это должен был быть за носитель. На причины временного несоответствия двух планов открытия — получения формализма и его интерпретации — специально указывает Дирак, отмечая, что легче открыть математическую формулу, необходимую для какой-нибудь основной физической теории, чем ее интерпретировать. Это потому, что число случаев, среди которых приходится выби-

⁴⁸³ Эйнштейн А. Физика и реальность. М., 1965. С. 151.

778

рать при открытии формализма, весьма определенно, так как в математике немного основных идей, тогда как при их физической интерпретации могут обнаруживаться чрезвычайно неожиданные вещи. Насколько нетривиальной оказалась проблема нахождения реального материального носителя электромагнитных процессов в пространстве, свидетельствует тот факт, что теория поля Максвелла, казалось бы, базирующаяся на признании поля в качестве объективной реальности, рассматривалась

современниками как чисто феноменологическая теория — система уравнений, так и не получивших до создания СТО удовлетворительного формального толкования. Таким образом, и в этом случае неверно, что Фарадей или Максвелл произвели знание, т. е. получили в полной мере осознаваемую, интерпретируемую, обоснованную, доказательную истину.

Относительно неинтерпретированного, не согласованного с системой наличного знания вновь открываемого революционного знания часто складывается отношение «недоверия», под которым понимается не «недостаток веры, ибо основания для такового заключаются в недостаточности доказательства, но то состояние ума, когда мы вполне убеждены, что какое-нибудь мнение несправедливо, до такой степени убеждены, что если бы даже в пользу этого мнения было приведено весьма строгое доказательство... мы все-таки считали бы это мнение... ложным или ошибочным».⁴⁸⁴Поскольку с отношением недоверия к знанию, получаемому на ранних этапах открытия, мы встречаемся всякий раз, когда открывается парадигматическое знание, возникновение этого отношения можно считать общим местом в практике науки. С отношением недоверия к добытому знанию сталкивались Гаусс и Мейер, Коперник и Галилей, Больцман и Смолуховский, Дарвин, Мендель и многие другие первопроходцы науки. В чем причины и каковы основания того,

⁴⁸⁴ Милль Д., Тэн И. Наведение как метод исследования природы. СПб., 1861. С. 155.

779

что новое знание встречается отношением недоверия? На некоторые причины этого действительного явления мы отчасти

указывали ранее. Здесь же дополнительно укажем на два обстоятельства.

Во-первых, революционное знание является неассоциативным, что значительно осложняет его понимание (понимание основано на образовании цепей ассоциаций, вызванных воздействием понимаемого, которые возникают в уме при участии знакомых, привычных образов). Причины неассоциативности

парадигматического знания в его новизне — в том, что ему трудно найти удовлетворительное толкование, согласовать с системой общепринятого знания. Наиболее приемлемым, успешно применяемым в науке средством обеспечения понимания нового знания является аппарат аналогий.

Во-вторых, отношение недоверия к новому знанию обусловливается отсутствием у большинства членов научного сообщества убежденности в истинности его содержания. Так, даже после того, как окончательно выяснилось, что наличные теории эфира не только перестали иметь успех, но и вовсе оказались обесцененными, поскольку приводили к противоречиям, мгновенного отказа от теории эфира в целом не последовало. Это потому, что мало кто из реально работающих в науке ученых на деле мог поверить в истинность теории поля, которая, по словам Ритца, несмотря ни на что основывалась на невероятном допущении колебаний в пустом пространстве.

Отсутствие уверенности современников в истинности нового знания объясняется без обращения к социально-психологическим факторам; здесь представляется возможным ограничиться исключительно гносеологическими соображениями: скажем, «Майкельсон, экспериментальные работы которого сыграли большую роль в уничтожении теории эфира, отвергает теорию света, лишенную эфира, как немыслимую»⁴⁸⁵по вполне объективным причинам: в

⁴⁸⁵ Борн М. Теория относительности Эйнштейна и ее физические основы. Л.-М., 1938. С. 173.

780

то время не существовало удовлетворительной интерпретации уравнений Максвелла для электромагнитного поля; кроме того, не было надлежащего толкования поля как объективной реальности.

Идеализация. Идеализация — вид абстракции, выступающей специфической формой познания, которая предполагает мысленную реконструкцию предмета посредством отвлечения от некоторых его свойств или пополнения их. Будучи обобщенными образами, абстракции выполняются на системе моделей. Если таких систем нет, абстракции семантически пусты. Непустые, содержательные абстракции подразделяются на две группы. Одни выполняются на материальных моделях, их именуют материальными. Другие реализуются на моделях идеальных, их называют идеальными. Последние фиксируют непосредственно не существующие в действительности, но имеющие в ней некие аналоги предметные признаки. Данный этап абстракций, собственно, образует множество идеализаций; они вводят в мысль идеальные элементы, через творческие определения наделяют их ментальным существованием.

Способствуя исследованию, моделированию поведения

Ильин

идеальных объектов, идеализации расширяют разрешающие возможности интеллекта, позволяют теоретизировать, строить отвлеченные схемы, концептуализации реальности.

Присутствие в познании идеализаций служит показателем развитости отраслей знания, соответствует теоретической стадии функционирования мысли. Поскольку теория есть набор идеализации, а введением идеализаций неизбежно выделение лишь некоторых (основных, решающих) черт и факторов с игнорированием остального, входящего в состав действительного целого, возникает серьезный вопрос о степени правомерности идеализации: каковы пределы, границы допустимого идеализирования признаков в надежде получать адекватные результаты? Вопрос этот, понятно, универсального, верного на все случаи жизни ответа попросту не имеет. Однако рефлек-

781

тивная его проработка способствует наращиванию методологического потенциала знания.

Так, оказывается, что в определенных моментах идеализации могут вступать в острый конфликт с реальностью, особенно когда это относится к фундаментальным допущениям теорий. Скажем, в недавнем прошлом наша социальная теория оперировала, казалось бы, самоочевидной идеализацией всемерной конструируемости действительности на плановой основе. Сейчас же ясно: допущение, будто можно строить общество по теории, из ряда фантомных. Возможно проектировать производство вещности (объектов, продукции), а не человеческих состояний: их становление в принципе не планируемо. (Реальное бытие общества — «сложное сочетание, равнодействующая, всегда неожиданная, наших личных и групповых судеб, стремлений, действий, целей, но вовсе не результат единого (кем и куда направленного?) строительства».)⁴⁸⁶ Отсюда (по крайней мере в настоящем) бессмысленно и вредно интенсифицировать рычаги центрального регулирования (тотальный план); акценты правильнее переносить на интегральный эффект самоорганизации целесообразно, свободно действующих локальных социальных (человеческих) формирований.

За этим — новая сетка допущений, скрывающая целую исследовательскую и политическую программу. Между тем и она не абсолютна: при катастрофическом дефиците ресурсов, в условиях падения темпов роста централизованно-регулируемый способ жизни может реанимироваться. В качестве резюме из сказанного следуют выводы: 1 ) ответ о границах и пределах идеализаций дает опыт; лишь практическое опробывание абстрактных конструкций, сопоставление их с фактическими данными позволяет судить о законности или незаконности идеализации;

⁴⁸⁶ Перестройка и нравственность // Вопросы философии. 1990. № 7. С. 15.

782

2) интерпретация места и роли идеализации в отображении действительности производится за счет фиксации гносеологической направленности конкретных познавательных актов, в структуре которых фигурируют идеализации;

3) идеализации, релевантные при одних постановках,

некорректны при постановках других; трансформация познавательных ситуаций видоизменяет исследовательский интерес, что в некоторой предметной системе считать принципиальным, и, следовательно, вопрос о принятии идеализации решается контекстуально.

С целью иллюстрации данных регулятивных тезисов замкнем анализ на материал, для чего оценим теоретические возможности моделирования исторического процесса.

Одна линия рассуждений, как основное, существенное полагает экономический фактор, который детерминирует социальный процесс в отвлечении от политических, властных и прочих параметров. Правомерно ли такое отвлечение? В известном смысле безусловно, ориентируясь преимущественно на динамику западных обществ от рабовладения до капитализма. Если же расширять предметное поле, вводить в круг рассмотрения иные исторические пласты, потребуется принять в расчет другие факторы, так что обозначенная идеализированная модель исторического развития окажется недостаточной. Последнее подчеркивали адепты новой линии рассуждений, которые, дискутируя с поборниками первой линии и опираясь на опыт социальных деспотий, считали недопустимым игнорирование в модели истории властно­политической тематики. В русле проведения позиции легализуется существенно отличная от охарактеризованной выше фундаментальная идеализация, дающая начало политарной формационной модели.

Данные линии рассуждений, воплощенные соответственно в марксистской и анархистской традиции, так сказать, рядоположны, ибо разнятся выделением (и не-

783

дооценкой) в качестве базовых, в общем, однопорядковых факторов — отношений собственности или отношений власти. В настоящий момент основные установки такого подхода находятся за границами допустимого. Ни отношения собственности, ни отношения власти уже не могут претендовать на титул структурообразующего каркаса, задающего способ связи многообразных социальных связей. Способом связи в целое элементов социальных систем современности оказывается обеспечение гармонического сосуществования общества и природы при осуществлении производства и воспроизводства жизни, поддержание рациональной коэволюции естественной и искусственной среды обитания человечества на основе нового мировидения путем учета экоценностей. Такой подход наводит на оригинальную линию рассуждений с моделью общественно­экологической формации. Здесь в качестве центральной принимается идеализация типа экологического императива: в результате воздействий человека на окружение недопустим подрыв условий жизни и выживания человечества. Через ее призму и концептуализируются социально-исторические реалии.

Таким образом, наряду с общественно-экономическими, общественно-политическими возможны общественно­

экологические формации, где экономика и политика имеют одинаково подчиненный характер по отношению к

целесообразному природопользованию, природопотреблению,

природовосстановлению.

Оценка приведенных теоретических ходов, направлений поиска проливает дополнительный свет на гносеологическое существо идеализаций вообще и социальных идеализаций в особенности.

Идеализация представляет разновидность мысленного эксперимента, складывающегося из этапов:

1) выделение в натурной ситуации комплекса принципиальных с позиций анализа параметров (отношения собственности, власти и т. д.) на фоне пренебрежения иными признаками предметов;

784

2) конституирование выделенных признаков как инвариантных, репрезентативных для некоторого класса явлений (отношения собственности, власти и т. д. как структурообразующие факторы, связывающие общество в единое целое);

3) операция предельного перехода. Путем отбрасывания

«возмущающего воздействия» условий на выделенные отношения осуществляется переход к предельному случаю, т. е. к собственно идеализированному предмету, — «собственность» как базис общественно-экономической формации, «власть» как основа

общественно-политической формации и т. д.

Ввиду того, что идеализация — стандартный процесс теоретического познания, отдельные виды идеализаций и развитые из них концептуальные модели нет никаких резонов канонизировать. С этих позиций марксистская схема общественно­экономической формации — не приоритетная; ее неразумно наделять каким-то избыточным пафосом.

Марксистская модель работоспособна в материале западноевропейской цивилизации, но не применима к цивилизации азиатской. Поскольку реальность азиатского (кабально-общинного) способа производства и воспроизводства жизни такова, что поддерживается не экономическими, а властно-политическими механизмами задания общественной целостности. Марксистская версия теории истории существенно неполна: она не охватывает колоссальный массив фактического, начиная от шумеро­вавилонской культуры и кончая славянской и восточноевропейской культурой, включая этап социал-сталинизма.

Однако и поносить марксистскую историософию было бы также неправильно: значительно упрощая действительность и наделяя ее объекты весьма «сильными» характеристиками, какими на деле они не обладают, принимаемые марксизмом идеализирующие предпосылки и идеализации все же «схватывают» существенное, на определенном кругу явлений их адекватность демонстрируется обстоятельно.

785

Отсюда мораль: без иконописи и прикрас, но и без легковесных развенчаний — именно таково должно быть отношение к научным социальным идеализациям.

Критерии научности идеализаций.В общем случае критерием солидности, обоснованности, правомерности идеализаций служат строго формулируемые правила введения и удаления. К ним относятся:

для введения — аппарат явных определений, операции

мысленного эксперимента, процедуры обобщения опытных данных; для удаления — приложения теоретических схем, конструкций, построений, фактическая выполнимость положений, предсказаний систем знания, их компонентов, комплексов, подтверждаемость теории по ее эмпирически верифицируемым следствиям, различные виды интерпретаций.

Лейтмотивом служат следующие соображения. Демаркация научной (содержательной) и ненаучной (пустой) абстракции проходит по рубежу опытной выполнимости: в случае науки потенциальная, сложная, опосредованная, но проекция идеализаций на эмпирию (в идеале) должна быть; в случае ненауки наличие такой проекции необязательно. Оговорим, что требование эмпирической оправдываемости весьма жесткое, и надо признать: в реальном познании далеко не все идеализации ему отвечают. Отсутствие эмпирических эквивалентов само по себе для однозначной выбраковки идеализаций недостаточно; какой-то период с вхождением в теорию эмпирически неудостоверяемых идеализаций мириться будут. Но особого удовлетворения это не вызывает.

О чем свидетельствует опытная неадаптированность идеализаций? Во-первых, об отсутствии демонстрации, поставляющей основания убежденности в их (идеализации) правомерности. Поскольку наука — не блуждание в потемках путем проб и ошибок, а специализированное познавательное предприятие, нацеленное на разыскание строгой и точной (обоснованной) истины, подрыв интенции на обоснование в любом виде гносеологически не

786

желателен. Во-вторых, о неосуществимости важнейшей для опытных наук процедуры замыкания содержания абстракций на опыт. Невозможность редуктивного ряда (через множество опосредований, число которых подчас весьма внушительно), где в качестве завершающего звена цепи имеет место фиксируемое в аппарате остенсивных определений концептуальное образование, означает для понятия приговор фиктивности. Хотя и относительной, но фиктивности.

К примеру, что означают такие теоретические конструкции, как фридмон, тахион, партон и т. д.? Каковы их денотаты? Как объекты (имена) они вводятся в теорию, но не могут быть из нее устранены. В теории, действительно, за исключением случаев тривиальных (подпадающих под явное действие закона противоречия) допустить, ввести, приписать существование можно практически всему. Однако эпистемологические активы теории от этого не возрастают. Скорее, наоборот. Ибо дело упирается в капитальнейшую проблему фундирования утверждений существования, которая в границах перебора логических диспозиций не решается.

Отсюда для эспериментальных наук — императив опытной адаптированности идеализаций. Где он выполняется, вопрос оправданности идеализаций решается сам собой, где нет, — возникает познавательное напряжение. Скажем: чем теоретическое допущение коммунизма отличается от соответствующих допущений партонов, фридмонов? Для снятия проблемы неизвестно

иного пути, как апелляция к приему исключения абстракций, что применительно к нашему случаю означает установление «бытийственного» наполнения коммунистической идеи, возможности ее состыковки с предметными реалиями.

При попытке осуществить перевод идеальной конструкции «коммунистическая формация» на язык реальности, конечно, надлежит отдавать отчет в ее непосредственной нереифицируемости. Прибегать к далеко идущим оценочным суждениям на этом основании не сто-

787

ит, потому что возможны аргументы к нерепрезентативности наличной практики, которая не отменяет существование реальностей потенциальных (хотя доводы «к будущему» со всех точек зрения несовершенны, отметать их с порога в данном конкретном случае нельзя). Поэтому, соглашаясь, что право окончательного вердикта о коммунистической перспективе остается за еще не осуществленной практикой, положимся тем не менее на доступный арсенал и попытаемся рассмотреть обсуждаемую идеализацию как внелингвистическую сущность, поддающуюся уточнению в обозримое число языковых предложений.

Обопремся при этом на идею транслируемости свойства эмпирической оправдываемости для идеализаций, возникших в кильватере единого концептуального ствола. Это означает, что если для обслуживающих концептуальную схему «коммунизма» многочисленных предположений, приближений, допущений, понятий менее отрешенного порядка будет осуществлена реификация, свойство опытной адаптированности распространится на идеализированную модель коммунизма в целом. Не стремясь к систематичности, укажем в связи с этим лишь на следующие моменты.

1. Идея коммунизма, как таковая, качественна: ни в период выдвижения, ни тем более в современное время не может быть скоординирована с понятием планетарных возможностей, биосферных геоусловий проживания человечества. В настоящий момент ясно: образ полного потока богатств, потребляемых свободными (ассоциированными) производителями, фиктивен, ибо не имеет экспликации в терминах глобалистики. Простые подсчеты показывают: если жизненный уровень людей поднять до сопоставимого с уровнем жизни граждан развитых стран, потребуется в течение 50 лет удвоить переработку всех природных ресурсов, увеличив производство энергии в 500 раз. Последнее (с позиций существующих представлений) невозможно.

788

Более того, даже поддержание имеющегося в развитых странах уровня жизни, предполагающее наращивание темпов роста, с каждым годом становится все более и более затруднительным. Темпы роста при современном состоянии цивилизации (подчеркивание этого лишает тезис универсальности, но наполняет его реалистичностью: утверждения науки обязаны сопрягаться с действительностью) небезграничны, так как планетарные запасы исчерпаемы. В этой связи возникают колоссальные проблемы перераспределения, готовности к жизни при нулевом или даже отрицательном росте, удовлетворительного решения которых

человечество (пока) не знает. 2. Природа общественной

собственности. В теории — большая проблема уточнить категорию общественной собственности как экономическую, — опыт в полной мере обнажает ее неэкономичность. В нашей истории общественная собственность реализовалась в системе властных, а не собственно хозяйственных отношений: реально она представляла власть одних людей над другими через вещи, удаляя от свободной производительной активности. Попытки воплотить идею общественной собственности при социализме увенчались огосударствлением, разложившим веками складывавшуюся экономическую систему производительных сил. Ныне наше возвращение в цивилизацию связывается с разгосударствлением, деколлективизацией. Но тогда чему учит теория? И главное: возможна ли вообще экономически работоспособная общественная собственность. В каком случае и при каких обстоятельствах коллективность соединима с эффективностью? Возможен ли социализм как реальное, а не фискальное формационное образование на базе не ведущей в тупик общественной собственности?

789

3. Вопрос механизмов стимуляции и регуляции общественного труда. Целью социалистического общественного производства объявляется не получение прибыли, а повышение народного благосостояния, всестороннее развитие личности. Механизмом связи людей в подобном производстве не может быть рынок. Оставляя в стороне силовое давление администрирования, теория уповает на сознательность, энтузиазм людей. Между тем до сих пор практика демонстрировала несбыточность таких упований.

Для стимуляции и регуляции совместной производительной деятельности через сознательность, внутренне мотивированный, а не дисциплинарный энтузиазм, предварительно требуется соблюсти великое множество конвенансов: упразднить политические институты, осуществить самоуправление, перейти к творческому, рассчитанному на высокое самоосуществление созидательному труду и т. д. Возникает круг: новый тип производительного труда, регулируемый сознательностью, покоится на предварительной материализации производительной трудовой деятельности нового типа. Как разорвать этот круг, теория не разъясняет. (На опыте (пока) преодоление нейтрально-директивного управления производством сопровождается усилением не сознательности, а стихийности в самых темных, нерациональных, нецелесообразных формах, в формах атомизации производящих субъектов через эскалацию натурализации и этнизации.)

4. Задача совместить коммунистический «практический

гуманизм» с коллективизмом. Коммунистический практический гуманизм, или признание человека наивысшей ценностью, целью, а не средством общественной жизнедеятельности,

эмансипированным субъектом социального действия, на практике поддерживается не коллективизмом, а здоровым индивидуализмом. Последний обслуживается выработанным цивилизацией механизмом защиты

790

прав и свобод, достоинства самодостаточного гражданина в

полном согласии с интерпретацией свободы как автономии личности в социуме. Автономному свободному существу — соответствующие гарантии самореализации. Растворение же личности в общественном целом, помещение ее в среду социалистического коллективизма разворачивает насущный вопрос человеческой свободы из ракурса «соотношение автономии личности и социального патернализма» в ракурс «познание и следование необходимости», что само по себе (и тем более на фоне истории) чревато развалом предпосылок как свободы, так и гуманизма.

Не будем загружать изложение анализом иных теоретических блоков-слагаемых доктрины коммунизма, оценка которых к тому же самоцелью не является. Как видно, образующие контекст концептуальной схемы коммунизма многоразличные предположения и допущения более частного порядка на действительность (пока) не проецируются.

Следовательно, идеализирующие предпосылки, идеализации «коммунистической формации» под операцию исключения не подпадают: они не согласуются с реальным положением дел, не сводятся к объектам других (менее абстрактных) теорий, эмпирически не интерпретируются. Из сказанного вытекает если не фиктивность (такая квалификация была бы чрезмерной на фоне терпимого отношения к эмпирически неадаптированным, но допускаемым в наукооборот «кваркам», «тахионам» и т. д.), то недостаточная обоснованность идеальной модели коммунизма. Перспектива ее совершенствования видится в рамках уяснения причин несоответствия течения истории постулатам теории, оснований фактической ненаполненности идеализаций. Поэтому главное заключается в необходимости получения ответов на ряд сопряженных вопросов типа: почему революционный процесс идет не по пути, предуказанному доктриной? почему имеет место не раз- 791

ложение, а упрочение капитализма? почему рабочий класс не авангардная, а арьергардная производительная и социальная сила? возможно ли прибегать к насилию как инструменту облагодетельствования человечества при переходе от предыстории к истории? разумно, допустимо ли конструировать социальную реальность по предписаниям теории?

От идеализаций к теоретизациям. Процесс мыслительного восхождения от начальной точки теории — идеализации к развернутой теории достаточно эксплицирован применительно к естествознанию. Полученные здесь методологические результаты, идеи, директивы общезначимы. Это потому, что ситуация наиболее развитого в концептуальном плане (теоретическая культура, уровень математизации, мера операционализации и т. п.) естествознания вполне репрезентативна, а значит (по принципу нетривиальной индукции: справедливое для сложного случая справедливо для случая простого) охватывает и ситуацию типологически сходного с ним обществознания. Интеллектуальные процессы, ответственные за формирование социальной теории, действительно, по существу, изоморфны соответствующим процессам, процедурам, тенденциям, сопутствующим становлению

естественнонаучной теории. В этом нетрудно убедиться на любом конкретном примере.

Так, впервые подобравшиеся к закону капитала меркантилисты вводили формулу Д-Д'. С позиций отслеживания начальных звеньев генезиса теоретических структур перед нами — рациональная модель (II ступень) жизни, ежедневно разыгрывающейся на наших глазах, когда в сфере торговли и кредита деньги обмениваются на большие деньги.

Рационально-логическая модель-принцип Д-Д' трансформирует эмпирические данные на понятийный язык (погружая в систему концептов, конструктов), в абстрактном поле воспроизводит, воссоздает реальные связи и отношения, позволяет изучать их арсеналом мыследеятельности. В отличие от эмпирического уровня на модельной

792

ступени используются термины теоретического языка, применяются характерные для теоретического уровня (Т-уровень) приемы анализа — моделирование, первичное объяснение и т. д. Однако близость Т-уровню не означает совпадения с ним. В отличие от движения на Т-уровне на стадии модели познание все- таки привязано к материалу, не в состоянии оторваться от него, воспарить над ним. Отмеченные черты свидетельствуют о глубокой родственности социальных и естественнонаучных моделей как важнейших эпистемологических образований, обеспечивающих взаимоопосредствование, синтез теории и эмпирии.

К естественнонаучным моделям традиционно предъявляют требования репрезентативности (полномочное концептуальное представительство), подобия (соответствие объекту по выделенным параметрам), трансляции (перенос информации с образа на прообраз). К социальным моделям, замещающим вещественные отношения смысловыми, в полной мере предъявимо, пожалуй, лишь первое требование. Требования подобия и трансляции реализуемы, как правило, в простейших случаях, когда через абстракцию отождествления удается выхолостить символическое,

метафизическое, гуманитарное измерения событий и расцепить модель как откровенный аналог реальной вещи — социологическое исследование, питаемое одномерной схемой личности, которой в редукции ее «богатого внутреннего мира» вменяется некая автоматическая, априорно заданная ориентация, способность, реакция, акция.

Трансформируя явление на язык теоретических конструктов, концептуальная модель становится генератором новых теоретических представлений. Последнее передается известным фактом содержательного ветвления исходной модели, расщепления ее на ряд частных концептуальных структур, привносящих в понимание явления дополнительные модуляции, нестандартные семантические нюансы. Возвращаясь к перипетиям меркантилистов, можно установить, что если для раннего меркантилизма (Стаффорд, Скаруффи) характерна идея денежного баланса,

793

обосновывавшая политику приращения денежного богатства сугубо законодательным путем, то поздний меркантилизм (Мен,

Серра, Монкретьен) проводит линию активного протекционизма — идея положительного сальдо в торговом балансе, стимуляции экспорта, ограничения импорта. На ступени II, следовательно, в связи с интенсификацией концептуальной деятельности, стремлением усовершенствовать модель, сделать ее адекватной охватываемым явлениям идет процесс пролиферации: между моделью (М) и изучаемым объектом (О) устанавливается челночная связь М^?0, обусловливающая сериацию моделей.⁴⁸⁷

Попытки подыскать удовлетворительное объяснение обнаруженного меркантилистами факта самовозрастания капитала наводят на парадокс: деньги, обмениваемые на большие деньги, противоречат природе денег. Как отмечалось, перспективу снятия этого парадокса меркантилисты усматривали в распространении формулы Д-Д' на сферу торгового капитала. Однако здесь их ждала неудача: капитал не возникает непосредственно в обращении, ибо торговля базируется на эквивалентном обмене, а не на надувательстве.

Задача откорректировать выдвинутые меркантилистами концептуальные модели определила появление на теоретической авансцене физиократов, которые, сместив анализ со сферы обращения на сферу производства, реализовали более глубокий ход, связанный с изучением воспроизводства и распределения общественного продукта в капиталистической системе хозяйствования. В результате их деятельности: логико­теоретических проработок возможностей, соотнесения абстрактных объектов с действительностью, выведения и оценки разнообразных следствий, — оформилась дескриптивная теория. Дескриптивная потому, что не до конца, не в полной мере проясняла «тайну» прибавочной стоимости, связывая ее получение преиму-

⁴⁸⁷ Методы научного познания и физика. М., 1985. С. 52.

794

щественно с «более эксплицитным» сельскохозяйственным трудом. Другими словами, теория физиократов — типичная сущностно-неполная, феноменологическая теория. Поэтому III ступень развития знания с учетом сказанного графически выглядит так:

где Э — эмпирия; Τ — теория; М-модель; ДТ — дескриптивная теория.

По мере погружения с поверхности на сущностный уровень создается адекватная концептуальная лексика (система терминов, понятий, принципов), вбирающая положительное содержание предшествующих моделей и конструкций, «снимающая» их и выражающая природу изучаемых предметов. Становление истинной концепции капитала совпадает с теоретической экспозицией закона капитала, который исходную формулу Д-Д' дополняет недостающим опосредствующим компонентом, преобразуя ее в формулу Д—Т—Д', где под Τ понимается рабочая сила, выступающая товаром, сама потребительная стоимость которого обладает свойством быть источником стоимостей. С этой фазы отсчитывается оформление частной теории, обладающей достаточным запасом эвристики для успешного выполнения своих познавательных функций. Эпистемологический процесс на этой IV

Кристаллизуясь из ДТ вследствие внутренних порождающих процедур (дедуктивное развертывание аппарата, процедуры расширяющего синтеза), ЧТ отличается от своей прародительницы качественно, а именно: более четкой, жесткой, компетентной, систематичной фиксацией сущности. Однако, возникая как переработка конкретных концептуальных моделей, с количественной точки зрения ЧТ достаточно узка: она соотносится с каким-то выделенным подмножеством явлений, не покрывающим всех элементов множества, к которому принадлежит. В нашем случае формирование марксистской политэкономии капитализма стимулируется тремя концептуальными потоками:

1) творчество Аристотеля, впервые обсудившего проблему сущностного общего, скрытого за внешностью отдельных вещей, что оказалось идеей-предтечей последующей модели абстрактного труда как конституента стоимости;

2) рассмотренное выше творчество меркантилистов;

3) творчество представителей классической буржуазной политэкономии (Петти, Смит, Рикардо, Буагильбер, Тюрго, Кенэ, Сисмонди), давших толчок трудовой теории стоимости.

С сущностной стороны превосходство марксистской

ми соображениями о прибавочной стоимости, ренте, прибыли, проценте, производственной эксплуатации и т. д. Однако в отношении широты охвата явлений дело обстоит далеко не благополучно. Марксистская политэкономия капитализма, во- первых, не тематизирует вопросы периферии капиталистической формации (роль торговли, внешнего рынка и т. д.); во-вторых, подвергая концептуализации по сути дела одну из качественных стадий существования капитализма, соответствующую

мануфактурной кооперации, она ничего не говорит о следующих за ней ступенях: машинном производстве, конвейере автоматизации; в ней ничего нет по поводу реальности третьего мира, многие субъекты которого пошли по смешанно-нетрадиционному пути развития.

Выделенные позиции не второстепенны, они не идут по части ординарных вопросов экстенсивного расширения теории. Современная их рефлексия, надо думать, могла бы стимулировать куда более полноценную и даже здравую картину, нежели имеющаяся.

Главное же состоит в том, что рефлексия позволила бы осмыслить, почему капитализм «не выпал из русла поступательного развития человеческой цивилизации» (как, исходя из модели обнищания, пророчит доктрина), почему в его недрах «формируются механизмы, отвечающие на потребности времени» (чего доктрина не допускает) и, наконец, почему здесь «складывается система предпосылок и элементов более прогрессивных общественных отношений социалистического типа»⁴⁸⁸(что доктрина исключает).

Таким образом, на наш взгляд, фундаментальной адекватной теории (ступень V) политэкономия капитализма (пока) не знает. С методологической точки зрения ее создание видится на пути взаимодействия и синтеза различных частных теорий, проводящих концептуализацию рассмотренных выше (и не только их) проблемных областей. В итоге получается следующая общая схема:

⁴⁸⁸ Галкин А. А. и др. Капитализм сегодня: парадоксы развития. М., 1989. С. 3.

Становление ФТ предполагает поглощение какого-то семейства ЧТ, производимое на несравненно более широкой и глубокой содержательной основе. Если ЧТ концептуализируют выделенные фрагменты предметных областей, то ФТ — предметные области в целом. Утверждения (законы, принципы, постулаты) ФТ соответствуют максимально сущностным пластам реальности, доступ к которым только и открывает наличный познавательный арсенал. Оформление ФТ обеспечивается образованием предельно общих, информативно емких понятий, вводимых не только через генерализацию опыта, но и при опоре на весьма тонкие неэмпирические — интер- и метатеоретические соображения, в частности, на соображения непротиворечивости, замкнутости,

гомогенности, полноты, красоты и т. п. По этой причине ФТ представляет собой крайне опосредованное воссоздание действительности.

Охарактеризованные мыслительные процессы, процедуры типологичны, они инвариантны деятельности теоретика вообще — безотносительно к предметному антуражу поиска. Вместе с тем особенности материала, преимущественное задействование тех или иных ресурсов накладывают отпечаток на стиль мыследеятельности, предопределяют несхожесть

интеллектуального интерьера в случае естественнонаучного и социального теоретического

798

творчества. Говоря о специфических чертах теоретизирования в социальном познании, укажем на следующее.

Многоразличные нюансы познавательной деятельности в социальной сфере проистекают из нестандартности самого предмета анализа — социальной реальности. В отличие от предмета естественнонаучной теории предмет социальной теории (CT) — рукотворная, перманентно созидаемая реальность, отягощенная личностным, гуманитарным началом. В силу этого предмет CT подвижен, изменчив, динамичен, историчен. В естествознании ФТ рано или поздно обнаружит предел своей применимости, самоисчерпается, но будет уточнена и сохранит значимость утверждений для некоторого очерченного интервала. Ее реноме не пострадает, ибо не упразднится круг явлений, природу которых она корректно воспроизводит. В ситуации CT, отображающей предмет становящийся, несамотождественный, процесс приращения знаний о нем не может быть линейным, поэтому развитие науки здесь не дискретизируется: в онтологическом отношении теориям не устанавливаются границы применимости, в гносеологическом отношении взаимосвязи между взаимозаменяемыми родственными теориями не управляются принципом соответствия. Картина теоретизирования в CT весьма напоминает образ никогда не завершаемой стройки, где сооружаемое здание одновременно перестраивается.

Действительно, если ньютонова механика описывает поведение материальных тел (точнее — точек), движение которых исчезающе малосопоставимо со скоростью света, то законы ее, выведенные для подобных тел, не дискредитируются после появления релятивистской и квантовой физики. Аналогичного нельзя утверждать о той же марксистской политэкономии капитализма, которая оценивает то, чего нет. Не существует капитализма эпохи свободной конкуренции и первоначального накопления, не существует биполярной системы мира, как нет и многого другого, на раскрытие сущности чего притязает марксизм. Вероятно, вследствие этого мы оказываемся перед необходимостью создания адекватной теории социализирован-

799

ного, высокоцивилизованного капитализма — теории, саму мысль о которой ортодоксальный марксизм едва ли не счел бы кощунственной.

Немалые сложности возникают и на подходах к концептуализации феномена деятельности. Природа последней —

двуслойна. В ней просматривается слой более или менее универсальных регулирований межиндивидного общения, взаимодействия, коммуникации (интеракции), но также и слой уникальных антропологических инициаций. Традиционный взгляд, подчеркивая различие законов естественного и общественного универсумов, выделяет стихийность, слепоту, бессознательность первых и осмысленность, целесообразность, сознательность вторых. Презумпция рациональности социума и происходящего в нем вдохновляюща: мы понимаем человека (и его проявления) ввиду его рациональности — он поступает разумно-целесообразно, — однако сама по себе беспочвенна и безосновательна. Вмещать человеческое в узкий горизонт рационального — большая натяжка. Довольно задаться вопросом: обречен ли человек действовать рационально?

В методологическом плане субъект есть особый объект, движимый собственными целями. Всегда ли цели его разумны и целесообразны? Далеко нет. В нашей жизни сильна игра случая, проявлений чувственности, давлений бессознательного. Используя мысль Ницше, можно сказать: зачастую мы действуем как вольный художник: берем кусок жизни, грубой и бедной, и творим из нее какую-нибудь легенду. Все это подводит к пониманию, что в социуме обнаруживается не меньший простор стихии, чем в природе. Но если в природе действующие агенты тривиально слепы, то в социуме они слепы изощренно. Последнее порождает колоссальные проблемы концептуализации столь нерациональных «стихийных», «слепых» феноменов, как сталинизм, этническая, религиозная нетерпимость, волюнтаризм, субъективизм, насильственная перекройка (перестройка) истории и т. д.

Распутывание сложностей многомерной онтологии социального значительно затруднено отсутствием действен-

800

ного теоретического потенциала — методологически инспирирующих, семантически эвристичных приемов и средств освоения предметности. Засилье примитивных, как правило, редукционистских, методик, способов концептуализации социального (гуманитарного), тщета и нищета категориального аппарата сделали свое дело, навевая безысходность, неверие в перспективу добротной, сильной социальной теории. Однако скептицизм и пессимизм никогда не были жизнеспособны. Ситуация в обществоведении, действительно, деликатна, но не безысходна, возможности удовлетворительной глубокой теории здесь ничем не подорваны. Следует лишь четко представлять, на что может, на что не может и на что не имеет права притязать социальный теоретик.

Ассимиляция знания. Смысл проблемы трансляции знания в культуру делается явным с позиций следующей полемической предпосылки. При интерпретации становления нового знания в науке как результата логической филиации неизвестных идей, инновации вписываются в контекст знания как бы непосредственно. Иначе говоря, некритически принимается, что сколь бы принципиальным ни оказывалось открытие, оно тем не менее может усваиваться внутринаучно — без трансформаций вненаучных культурных комплексов (миропонимание, миропредставление).

Данный подход к толкованию вопросов динамики мира науки достаточно популярен. Между тем, задавая явно не завершенную узкологическую картину, многие существенные нюансы которой остаются подразумеваемыми, его вряд ли можно считать состоятельным.

Довольно представить перипетии внедрения в тезаурус нового парадигматического знания, как принципиальные установки этого подхода обнажат неадекватность. Главное в том, что утверждение нового знания в науке не обходится без основательного преобразования социально-духовной среды, опосредующей ритмы прогресса науки в целом.

Отсюда проблема ассимиляции — проблема целенаправленного внедрения новаций в концептуальную, методическую, технологическую деятельность общества.

801

Рассмотрим проблему на примере конкретного эпизода — истории возникновения и признания гелиоцентризма, начиная с открытия нового астрономического взгляда вплоть до полного усвоения и освоения его культурой. 1. О возникновении

астрономической системы мира, которая бы базировалась на точных законах, описывающих видимые движения небесных тел и позволяющих проводить вычисления их пространственных положений, можно говорить с момента появления «Альмагеста» — грандиозного по характеру обобщений труда Птолемея, включающего свод накопленных за столетия многочисленных, однако несистематизированных знаний и представляющего своего рода астрономическую энциклопедию древней науки. Появление «Альмагеста», сменявшего догадки, фантазии, примитивные, построенные на разрозненных эмпирических сведениях концептуализации здравого смысла восточных и античных мыслителей, знаменовало высвобождение астрономии из донаучного состояния и открывало фазу основывающейся на специальных физических и математических процедурах научной астрономии. К числу важнейших достижений Птолемея относятся следующие. Птолемей решительно отказался от выдвинутого еще Евдоксом, поддержанного Калиппом и развитого в дальнейшем Аристотелем учения о концентрических неподвижных и твердых сферах, вращающихся с постоянной скоростью вокруг наклонных под углом осей. Он исходил в этом вопросе из результатов Гиппарха, который показал неадекватность системы концентрических сфер Евдокса и Калиппа и который заменил его учением о круговых движениях планет. Основанная на этом эпициклическая система Птолемея приобретала исключительную гибкость к эмпирическому материалу, так как имела возможность, «смотря но фактам, постоянно изменять или эксцентриситет, или радиус деферентов, или ве-

802

личину эпициклического круга».⁴⁸⁹Кроме того, Птолемей разработал метод представления запутанного движения планет через разложение его на два круговых — «без этого попеременные движения планет вперед и обратно могли бы лишь создать представление о движении слишком сложном для того, чтобы его можно было объяснить на основании начал геометрии».⁴⁹⁰

Итак, Птолемей создал весьма совершенную теорию, описывающую видимые движения небесных тел и позволяющую проводить вычисления их пространственного положения. Теория Птолемея была достаточно гибка к эмпирическому материалу, на ее основе созданы звездные каталоги, написаны многочисленные астрономические руководства, она нашла применение на практике (по сей день используется в геодезии, топографии, строительстве) — почему же, собственно говоря, возникла необходимость ее улучшения, пересмотра?

2. Мотивы пересмотра теории Птолемея многообразны. Их можно классифицировать по следующим группам факторов. а) Наука. Специально останавливаясь на выявлении предпосылок, обусловливающих необходимость пересмотра принципов птолемеевской астрономии, Коперник писал: «К размышлениям о другом способе расчета движений мировых сфер меня побудило именно то, что сами математики не имеют у себя ничего вполне установленного относительно исследований этих движений»; они не могут при помощи наблюдений и вычислений точно установить на все времена величину тропического года; «при определении движений... светил... они не пользуются одними и теми же принципами и предпосылками или одинаковы-

⁴⁸⁹ Мейер Г. Мироздание. СПб., 1903. С. 564.

⁴⁹⁰ Ньюкомб М., Энгельман Н. Астрономия в общедоступном изложении. СПб., 1896. С. 48-49.

803

ми способами представления видимых вращений и движений».⁴⁹¹ Следовательно, мотивы пересмотра птолемеевской системы по факторам внутринаучного порядка сводились к недопустимости рассматривать как совершенную теорию, не обеспечивающую инвариантных эффективных методов расчета движений, теорию, в которой наблюдается чрезмерное усложнение описательного аппарата при необходимости ассимилировать новые факты, теорию, в которой обнаруживается несоответствие предсказаний эмпирически проверяемым следствиям. Этого вполне достаточно, чтобы прийти к убеждению: «В процессе доказательства, которое называется, они или пропустили что-нибудь необходимое, или допустили что-то чуждое и никак не относящееся к делу».⁴⁹²

б) Прагматика. В 1514 г. официально поднимается проблема календаря, попытаться решить которую призван специально созванный для этого случая Лютеранский собор. Дело в том, что действующий юлианский календарь, принятый в 325 г. н. э. на Никейском соборе, давал погрешность 1 день в 128 лет, так что к XVI в. суммарная погрешность юлианского календаря составляла 10 суток. Подобное отставание не давало возможности точно проводить отсчет событий текущей духовной жизни и прежде всего устанавливать дату пасхальных литургий, поскольку время весеннего равноденствия не совпадало с календарным. Для исправления календаря была создана комиссия под председательством Павла Миддельбургского с целью изучить возможности применения для этого какой-либо более совершенной астрономической теории. Понятно, что исчерпавшая теоретический потенциал теория Птолемея не порождала в этом отношении никаких

491

492

Коперник Н. О вращении небесных сфер. М., 1968. С. 12.

Там же. С. 13.

804

определенных надежд. Это послужило стимулом для работы Коперника. в) Мировоззрение. Перед Коперником, как всяким ученым и каноником XVI века, возникала задача упростить

научную систему природы, согласовав тем самым познавательную деятельность с императивами св. Писания (См.: 4.3.6). 3.

Убежденность в несостоятельности птолемеевской теории заставляет Коперника допустить некое иное движение небесных тел. Подобное допущение ставит его в необходимость найти ему удовлетворительное обоснование. Из анализа работ пифагорейцев, из свидетельств Плутарха, переложений Аристотеля Коперник нашел, что имелись ученые, придерживающиеся мнения о подвижности Земли. Вначале это мнение показалось Копернику нелепым, но потом, зная, что и до него «другим была предоставлена свобода изобретать какие угодно круги для наглядного показа явлений звездного мира», он вдохновился, что и ему «можно попробовать найти для вращения небесных сфер более надежные демонстрации, чем те, которыми пользуются другие математики».⁴⁹³ Коперник находит достоинства предположенного им взгляда, а именно: «если с круговым движением Земли сравнить движение и остальных блуждающих светил и вычислить эти движения для периода обращения каждого светила, то получатся наблюдаемые у этих светил явления»; «последовательность и величины светил, все сферы и даже само небо окажутся так связанными, что ничего нельзя будет переставить ни в какой части, не произведя путаницы в остальных частях и во всей Вселенной».⁴⁹⁴

4. Около 1515 г. в «Commentariolus» Коперник формулирует основные семь тезисов, которые в дальнейшем легли в основу гелиоцентризма. Окон-

⁴⁹³ Коперник Н. О вращении небесных сфер. М., 1968. С. 13.

494

Там же. С. 14.

805

чательная же редакция гелиоцентристской идеи утвердилась в связи с введением следующих трех постулатов: а) суточное обращение небесного свода — только кажущееся, оно обусловлено суточным обращением Земли около оси, проходящей через ее центр; б) центром планетных движений является Солнце, Земля же — одна из планет — обращается вокруг него как центра с периодом обращения, равным одному году; в) имеется и третье вращение Земли, заключающееся в годичном конусообразном движении ее оси. Посредством введения этого движения Коперник думал объяснить изменения значений прецессии. 5. Нововведение

Коперника не замедлило дать положительный практический и внутринаучный эффект. Прежде всего, Коперник дал новый описательный аппарат, позволяющий проводить более точные, нежели на основе геоцентризма, вычисления. Так, Коперник снял затруднения теории Птолемея в представлении движений Луны, из которых следовало, что расстояние самой Луны от Земли могло изменяться в отношении 33:17. Следующим несомненным преимуществом системы Коперника была ее большая общая простота, а именно простота гипотезы, положенной в основу

теории. В отношении же метода представлений движений планет посредством кругов и эпициклов она не была более простой. Правда, допущение движения Земли позволяло сократить число кругов с 73 до 34, однако это не было принципиальным. По оценке специалистов, с Венерой и Меркурием у Коперника дело обстояло еще сложнее, чем у Птолемея. К числу несовершенных моментов теории Коперника относилось введенное им третье движение Земли, которое вело к негативным и противоречивым последствиям, устраненным в 1606 г. Стевином в «Математических мемуарах». Существенные сомнения оставались у Коперника относительно центра мира, будет ли он в Солнце

806

или около Солнца, что, в конце концов, заставило его поместить Солнце на расстоянии 3/2 е (е — эквант) от центра и свидетельствовало об определенном атавизме, оставленном в сознании Коперника теорией Птолемея. Сказанное подтверждает последовательно проводимый нами взгляд, что даже наиболее радикальное открытие не обрывает вовсе связи с замещаемой системой знания: несмотря на инновационность, остаются комплексы, являющиеся пережитками прошлого. Объяснение этому одно: каждый действительно крупный ученый «считает свою работу не разрывом с классическими представлениями о мире, а их продолжением». Коперник не составлял исключения из этого правила.

6. Согласование гелиоцентризма с наличным знанием предполагало решение двоякой задачи: проведение окончательного доказательства его чисто физического превосходства сравнительно с геоцентризмом и осуществление его приспособления к выработанному на основе аристотелевско-птолемеевской системы мира мировоззрению. Развитие коперниканской революции в связи с разрешением указанной задачи приобретало длительный, интернациональный характер. А. После появления на свет теория Коперника подверглась яростной внутринаучной атаке. Сторонники Птолемея доказывали невозможность движения Земли, апеллируя к абсурдности допущения такового. По их мнению, оно повлекло бы за собой потерю Землей атмосферы, заставило бы падающие с высоты тела отклоняться к западу, привело бы к возникновению ураганных ветров и т. д. С чисто физической точки зрения Коперник не мог снять этих возражений (они были сняты только в результате введения Галилеем и применения в системе классической механики Ньютоном принципа относительности), однако для обоснования справедливости своего мнения он все же был вынужден реагировать на них, что и сделал, прибегнув к мировоззренческому аргументу: «Состояние неподвижности считается более благородным и божественным,

807

чем состояние изменения и неустойчивости, которое по этой причине более приличествует Земле, чем Вселенной».⁴⁹⁵

Проблему движения Земли ставил Н. Кузанский, пользуясь примером быстро движущегося судна, которое, однако, может нам казаться неподвижным, если только мы не видим берегов. Тем не менее ни аргументы Коперника, ни экспликации Н. Кузанского не привели к успеху, так как не имели необходимой физической силы.

В этой своей части до момента получения соответствующих результатов Галилеем и Ньютоном теория Коперника оставалась необоснованной. Следующим контраргументом, с которым должен был справиться гелиоцентризм, был аргумент к невозможности обращения Луны вокруг движущейся Земли без того, чтобы она не отставала от последней в процессе обращения.

Этому аргументу Коперник также ничего не мог противопоставить; он был снят только после того, как в 1610 г. Галилей открыл четыре спутника Юпитера и показал, что возможность обращения Луны вокруг движущейся Земли вполне реальна вследствие аналогии с системой обращающихся вокруг движущегося Юпитера его спутников. Третьим и наиболее веским контраргументом внутринаучного характера был тот, что из теории Коперника следовало существование годичного параллакса неподвижных звезд, которого не наблюдалось. По теории Птолемея неподвижные звезды были удалены от Земли на одинаковые расстояния и прикреплены к неподвижной сфере. Primum Mobile, поэтому ни о каком существовании параллакса не могло быть речи. По теории Коперника звезды были удалены на неодинаковое расстояние от Земли: и в их взаимных положениях должны были наблюдаться перемещения. Не находилось существенных опытных данных, могущих подтвердить истинность системы Коперника по вытекающим из нее проверяемым следствиям. (Измерение

⁴⁹⁴ Коперник Н. О вращении небесных сфер. М., 1968. С. 29.

808

параллакса было произведено Бесселем в первой трети XVIII века на двойной звезде 61 в созвездии Лебедя, затем вычислением параллакса занимались Петерс, Струве, Баклунд, Якоби и др.) Неспособность Коперника снять контраргументы внутринаучного характера существенным образом осложняла ход становления его теории. Такой проницательный ученый, как Тихо Браге, стал на сторону ее противников.

Тихо Браге не принял коперниканства, исходя из следующих обстоятельств. Во-первых, его вычисления расходились с данными коперниканцев Рейнгольда и Ретикуса, к 1515 г. закончивших составление так называемых Прусских таблиц. Во-вторых, допущение движения Земли оказывалось невозможным для него ввиду знакомства с результатами опытов по анализу падения тел с корабельной мачты, которые, как он уверял, начисто опровергают Коперника. В-третьих, несостоятельность учения Коперника казалась Тихо Браге тем более обоснованной, что вследствие многочисленных предпринимаемых им попыток найти параллакс неподвижных звезд последний так и не был найден.

На основании этих соображений Тихо Браге воспроизвел и на новом фактическом материале обосновал систему мира Гераклида Понтийского, заключающуюся в допущении вращения Земли вокруг своей оси, пяти планет — вокруг Солнца и Солнца и Луны — вокруг Земли. Научную программу Тихо Браге можно рассматривать как одну из логически возможных исследовательских программ, возникновение которых было построено на критике коперниканства, так сказать, справа. Но имелся и другой путь научной критики коперниканства,

организационное и содержательное оформление которого неразрывно связывалось с именем Кеплера. Факт, что наиболее точные наблюдения и вычисления положений планет, к каким пришел Тихо Браге и которые вступили в противоречия с данными коперниканцев, можно было истолковать и менее прямолинейно.

Он мог быть истолкован не как свидетельствующий о неадекватности коперниканской гипотезы, положенной в

809

основу аппарата вычислений, а как свидетельствующий о неадекватности вычислений. Именно так и отнесся к нему Кеплер. Перед ним, как ученым, поставившим задачу улучшить аппарат вычислений гелиоцентрической системы, возникла дилемма: либо пойти по пути введения дополнительных эпициклов в теорию круговых движений планет, либо выработать какое-либо новое представление характера их движения. Вначале Кеплер опробовал первый путь, но скоро убедился, что введение дополнительных эпициклов влечет чрезмерное усложнение теории, повторяя тем самым историю Птолемея.

На примере движения Марса Кеплер пришел к выводу, что траекториями являются не круги, а эллипсы. Окончательное обоснование этого вывода проведено в «Astronomia Nova» — значительном труде, вышедшем в 1601 г. в Праге, где наряду с законом эллиптичности движения планет содержится также второй закон о радиусе-векторе движения. Третий закон, устанавливающий пропорциональность между временами обращения планет и расстояниями их от Солнца, был сформулирован в «Harmonices Mundi», изданной в 1619 г. в Линце. Основные заслуги Кеплера, давшего мощный импульс развитию коперниканской революции, можно свести к следующим. В отличие от Коперника, он совместил центр планетной системы с центром Солнца, что можно рассматривать как наиболее последовательное проведение гелиоцентрической идеи.

Он ввел представление эллиптичности движения планет, имеющее поистине радикальное значение для коперниканства. Отказ от круга — совершенной фигуры — и замена его эллипсом знаменовали основательный мировоззренческий переворот, так как предполагали отказ от приобретшей фундаментальный идеологический статус абстракции, овеянной мистикой схоластического аристотелизма, с замещением ее на, так сказать, «рядовое» понятие. «Первая моя ошибка, — вспоминал Кеплер, — заключалась в предположении, что планеты в своем движении описывают круг, — мнение, которое украло у меня

810

тем больше времени, что оно поддерживалось авторитетом всех философов, и было, очевидно, приятно и метафизикам».⁴⁹⁶Он начал разработку нового математического аппарата, положив начало развитию математики переменных величин. С развитием коперниканской теории Кеплером происходит полное, но не окончательное внутринаучное оформление гелиоцентрических идей в систему мира.

Теория Коперника даже после радикальной ее разработки Кеплером остается системой, исключительно математически формулирующей принципы движений планет без указания на

физические причины движения. Дальнейшее развитие революции поэтому проходило в направлении выяснения физических причин планетных движений и связывается, прежде всего, с созданием динамики. В связи с оформлением Галилеем и Ньютоном динамики — науки, изучающей массы и силы как причины движения, вопрос истинности математической схемы Коперника решался сам собой. И действительно: если всякое движение небесных тел есть следствие взаимодействия силы тяжести, какова в таком случае роль центрального тела планетной системы? Ответ один: быть центром тяготения. Но отношение силы тяготения Солнца к силе тяготения Земли равно примерно 330 тыс. Значит, Солнце излучает во Вселенную почти в 1/ 3 миллиона большую силу, чем Земля, что и является главным аргументом в пользу гелиоцентризма.

Б.Леопарди приписывает Копернику слова, в которых он указывает, что подтверждение гелиоцентристской системы взглядов не будет внутринаучным делом, потребовав обоснования с мировоззренческой стороны. Коперник отчетливо сознавал, что влияние его теории не ограничивается физикой: «она приведет к переоценке ценностей и взаимоотношений различных категорий; она изменит взгляды на цели творения. Тем самым она произведет переворот также и в метафизике и вообще во всех областях,

⁴⁹⁵ Дрэпер М. История умственного развития Европы. Т. 2. Киев, 1910. С. 540.

811

соприкасающихся с умозрительной стороной знания. Отсюда следует, что люди, если сумеют или захотят рассуждать здраво, окажутся совсем в другом положении, чем они были до сих пор или воображали, что были».⁴⁹⁷

Это значение гелиоцентризма не хуже Коперника понимали теологи, обрушившие на новую планетную систему мира град мировоззренческих аргументов. Клерикалами противопоставлялся коперниканству такой довод: «Теология учит, что Солнце создано для того, чтобы освещать Землю. И что же? Ведь светильники двигают для того, чтобы освещать дома, а не дома двигают для того, чтобы они освещались светильниками. Следовательно: Солнце вращается около Земли, а не Земля циркулирует около Солнца». Изощренно критической на гелиоцентристские идеи Коперника была реакция протестантизма — наименее гибкой в своей ортодоксальности теологической доктрины.

Лютер, Кальвин, Меланхтон выдвигали против коперниканства идеологические контраргументы. Лютер в одной из проповедей в 1539 г. произносил: «Этот дурак хотел перевернуть целую науку астрономию, но святое писание говорит нам, что Иисус велел остановиться Солнцу, а не Земле». В унисон Лютеру Кальвин саркастически замечал: «Кто рискнет поместить авторитет

Коперника выше авторитета Святого Духа?» Наконец, Меланхтон категорически настаивал: «Глаза свидетели тому, что небо

обращается в пространстве за 24 часа. Но некоторые люди то ли из любви к новизне, то ли чтобы блеснуть своим остроумием, заключили, что Земля движется... Отстаивать такие взгляды публично можно только от недостатка честности и благопристойности; пример того является пагубным. Допускать, что истины установлены богом и принимать их как таковые есть часть

здравого рассудка».

Гелиоцентрическое учение приобретало колоссальное идеологическое звучание, поскольку за поднятым

⁴⁹⁶ Льоцци М. История физики. М., 1970. С. 86.

812

Коперником чисто физическим вопросом — простою научною задачею скрывалось нечто чрезвычайно важное: определение положения человека во Вселенной. Идеологически революционной в связи с этим оказывалась онтологическая сторона гелиоцентризма. Если онтологическое учение Аристотеля базировалось на учении об анизотропном и неоднородном пространстве, что позволяло Аристотелю выделять естественные направления движений, формулировать представление о пяти стихиях и, в частности, об эфире как «квинтэссенции бытия», противопоставляемой условиям земного бытия, а на этой основе в конечном счете оформлять антиномии небесного-мирского, то Коперник основывал свои построения на учении об однородном и изотропном пространстве, в котором точки и направления a priori лишены самостоятельных действий, привилегированных качеств. Физическое действие в пространстве Коперник связывает не с диалектикой стихий, а с точками, в которых сосредоточен материальный субстрат, вне зависимости от конкретного местоположения этих точек.

Физическое действие в пространстве Коперник рассматривает как некую функцию материального тела, но не как функцию самого пространства; что особенно важно, для Коперника в этом отношении не существует качественных различий между Небом и Землей. Логическое развитие этого положения имело и важные гносеологические последствия, поскольку позволяло вводить понятие универсальности законов природы, формулировать представление однородности Земли и Космоса. В борьбу за обоснование коперниканства с этой мировоззренческой стороны активно включились передовые мыслители Возрождения, но особенно значительным был вклад Галилея и Бруно.

Галилей открыл бесконечное множество неподвижных звезд, которых человек никогда не видел и не предполагал, — это было смертельным ударом по телеологическому учению приспособленной к католицизму перипатетической догматики: открытые Галилеем многочис-

813

ленные небесные тела «не могли быть созданы для того, чтобы ночью светить людям».⁴⁹⁸Заслуга Бруно заключалась в том, что активно проводимая им критика перипатетического антропоморфизма привела к созданию учения о бесконечном, снимавшего антиномию небесного-мирского: «К соизмерению, подобию, единству и тождеству бесконечного бытие человека не более близко, чем бытие муравья... в бесконечном эти вещи не 499

различимы».

Таким образом, Бруно не только с научной, но и с мировоззренческой стороны обосновал справедливость гелиоцентристской доктрины. Однако, несмотря ни на что, церковь продолжала борьбу с гелиоцентризмом, и только под напором всевозрастающих аргументов внутринаучного и практического

характера, а также требований здравого смысла она была вынуждена приспособиться к коперниканству, что и сделала в 1822 г., официально объявив свое «лояльное» отношение к «De Revolutionibus».

Итак, ассимиляцию парадигматической теории целесообразно связывать с моментом ее окончательного согласования с комплексом представлений (научных, мировоззренческих, методологических и т. п.) культурного фона. После этого осуществляется реинтерпретация прошлой истории науки на содержательной основе новации; последняя оказывается вписанной в контекст убеждений научного общества.

4.6.2 Теория прогресса науки

Существует два пути развития знания: эволюционный (экстенсивный) и революционный (интенсивный).

Эволюционное развитие, не предполагающее радикального обновления теоретического фонда знаний, заключается в расширении области приложений наличных теорий за счет распространения на новые явления действитель-

⁵⁹⁸Мармери Л. Прогресс науки, его происхождение, развитие, причины и результаты. СПб., 1896. С. 99.

⁴⁹⁹ Бруно Д. О причине, начале и едином. М., 1954. С. 192.

814

ности. Оно осуществляется в результате: вывода следствий («рутинная» деятельность ученых в науках логико-математического цикла); приспособления общей теории к решению частных задач путем присоединения соответствующих допущений (механика точки — механика сплошных сред); сращения с конкретной теорией математического формализма, приводящего к образованию новых представлений, систем понятий (аппарат математической статистики и теории вероятностей — термодинамика — статистическая физика); развития теории за счет введения новых предположений (усовершенствование гелиоцентризма И.Кеплером); поиска моделей, семантической (эмпирической) интерпретации теорий (деятельность Бельтрами, Клейна, Пуанкаре и других по истолкованию неевклидовых геометрий).

В самом общем, но точном смысле особенности эволюционного развития научного знания описываются механизмом гомогенной и гетерогенной редукции. Гомогенная редукция, т. е. такая, где редуцируемая теория и теория, к которой первая редуцируется, выражаются на одинаковом языке, представляется вариантом довольно тривиального расширения фонда знаний. В таком случае одна (расширяемая) теория выступает базисом, из которой в качестве следствия вытекает родственная теория. Общая схема прогресса в этом случае такова: T₁H —>Т₂(где T₁—базисная, Т₂ — производная теория; H —множество дополнительных гипотез, расширяющих T₁). Пример — классическая механика и получаемая из нее более частная классическая теория гравитации.

Гетерогенная редукция охватывает отношение уже не между родственными, а между качественно различными теориями, сформулированными на разных языках. Поэтому, поскольку производная теория Т₂в данном случае содержит набор таких

концептуальных единиц, которые попросту отсутствуют в арсенале Т₁,операция тривиального синтаксического включения Т₂в T₁ оказывается невозможной. Следовательно, в данном случае общей схемой прогресса будет следующая: T₁RS—>T₂(где R —множество пе-

815

реходных предложений, a S —совокупность семантических допущений)⁵⁰⁰. Пример — синтез электростатики и теоретической механики, образование обобщенной математической теории потенциала. С одной стороны, существовал чисто физической круг идей и способов исследования электричества, представленный, скажем, деятельностью Кулона. С другой стороны, существовали чисто математические аналитические методы теоретической механики, разрабатываемые Эйлером, Лагранжем, Лапласом и др. Пуассон соединил две области, рассмотрев закон Кулона с математической точки зрения и решив с его помощью математическую задачу распределения заряда на различных проводниках и их системах.

С логической точки зрения принципиальной характеристикой эволюционного развития выступает наличие дедуктивной связи между базисной и производными теориями. Последнее нужно понимать прежде всего в том смысле, что построение производной теории (Т₂)всегда в качестве необходимого условия имеет признание истинности базисной теории (Т₁),ибо если результаты T₁ истинны, то результаты Т₂не могут быть ложными.

Если же дедуктивная связь между Т₁и Т₂нарушается, есть все основания говорить о революционном развитии науки.

Революционное развитие науки, предполагающее существенное обновление, модификацию ее концептуального арсенала, заключается в углублении предшествующих представлений относительно сущности исследуемых явлений. Революция в науке — всегда форма разрешения противоречия между эвристическим потенциалом наличного знания и тем фактическим материалом, который подлежит осмыслению в его рамках. Чем обусловлены революции в науке?

В качестве наиболее общих можно указать на две причины. Во- первых — непредикативность знания, которая

⁵⁰⁰ Меркулов И. П. Гипотетико-дедуктивная модель и развитие научного знания. М., 1980. С. 32.

816

состоит в том, что всякое эволюционное развитие сопровождается перестройками логических, внутринаучных, философских оснований, которые в конечном счете исчерпывают имманентные возможности саморазвития, вызывая необходимость качественных, революционных преобразований. Во-вторых — невозможность бесконечной ассимиляции наличной теорией эмпирических фактов. Всякая теория предполагает ассимиляцию определенного поля эмпирических данных. На известной стадии наступает «сатурация» — момент, начиная с которого теория не в состоянии более объяснять, описывать, предсказывать явления. Для восстановления утрачиваемого баланса между теорией и эмпирией в теоретический аппарат вводят дополнительные гипотезы, допущения, приводящие к взаимосогласованию теории и эмпирии.

Несмотря на это, ассимиляция теорией эмпирических контрпримеров посредством ad hoc модификаций не безгранична: в результате теория лишается предсказательного потенциала, превращаясь в описание a tergo. К тому же перманентное усложнение аппарата теории приводит к фактической невозможности оперативного его использования в практической работе, что демонстрирует внутреннее несовершенство. В результате выявления последнего в ходе разносторонней рефлексии наличного знания ставится задача его кардинального улучшения, ассоциирующегося с революционным способом прогресса науки.

Предпосылками революций в науке являются: а) самоисчерпаемость, отсутствие эвристического потенциала наличного знания для объяснения, описания, предвидения явлений; б) становящиеся все более искусственными модификации аппарата теории, призванные приспособить его для решения внутритеоретических задач; в) противоречия, антиномии, прочие несовершенства, дискредитирующие традиционные алгоритмы постановки, решения проблем.

Однако этих причин для осуществления революции недостаточно. Необходимо возникновение новой идеи, указывающей направление перестройки наличного знания.

817

Поэтому следует отдавать отчет в том, что усмотрение в фактах, противоречащих теории и тем самым дискредитирующих утверждаемые ею тактику и стратегию исследования, антиномий возможно лишь при хотя бы зачаточном наличии новой теории.

При логической оценке революционного развития науки следует указать на разрыв дедуктивной связи между предшествующим и последующим знанием. Это означает, что новая теория не может быть получена в качестве логического следствия старой. Отношения между новой и старой теориями в данном случае описываются не в терминах принципа дедуктивной выводимости, а в терминах принципа соответствия.

Принцип соответствия как универсальный методологический принцип решает следующую проблему. Всякая новая теория (Т₂), какой бы нетрадиционной она ни была, возникает как результат разрешения противоречий в старой теории (T₁) и в силу этого не может не использовать некоторые элементы из ее проблемного, категориального фонда. Из этого вытекает, что дистанцированность Т₂от T₁не абсолютна; всегда имеется возможность их познавательного сопоставления. Принцип соответствия и реализует требование преемственности между новыми и старыми теориями.

Сторонники кумулятивизма понимают процесс развития науки как линейное количественное саморасширение совокупного знания путем монотонной аддитации к нему новых истин. Как они возникают? В плане ответа на вопрос отметим, что средством проведения кумулятивизма служит континуизм, постулирование непрерывного преемственного движения от прошлых через настоящие к будущим состояниям науки, где переход от одного состояния к другому обусловливается естественным перманентным приращением к исходному знанию очередных односоставных с точки зрения генетического и эпистемического родства элементов.

С этих позиций решая проблему источника нового, кумулятивисты исходят из того, что «новое есть филиация старого», находя всякой новой

818

научной идее некоторую историческую предшественницу, что, собственно, и позволяет рассматривать развитие науки как ламинарное, свободное от кризисов и катаклизмов.

Предтечей кумулятивизма явилась теоретико-познавательная модель роста знания, выработанная в классической философии нового времени, которая представляла научный прогресс как экстенсивную инкорпорацию новых истин в наличное знание. Эту модель, продержавшуюся в методологическом сознании вплоть до XX в., активно поддерживал и на новом историческом материале обосновывал Дюгем, фактически вытравивший понятие «научный прогресс» из ряда рабочих методологических понятий.

В настоящее время (опыт научных революций XX столетия) с кумулятивизмом как умонастроением покончено. Никто серьезно не воспринимает кумулятивистскую модель научного прогресса, изображающую последний как количественное накопление абсолютно истинных единиц знания и усматривающую его движущую силу в интенции на достижение все большего уровня систематизации и повышение точности измерения.

Критически оценивая кумулятивизм как методологическую доктрину, укажем на следующие присущие ему несовершенства:

а) кумулятивисты не в состоянии ввести отношение «прогрессивного изменения», понимаемого как нетривиальный концептуальный сдвиг в настоящем по сравнению с прошлым и в будущем по сравнению с настоящим;

б) реальность науки вопреки кумулятивизму свидетельствует: степень воздействия прошлого знания «находится в обратном отношении к оригинальности и творческим способностям ученых»;⁵⁰¹

⁵⁰¹ Родный N. И. Проблема научной революции в концепции развития науки Т. Куна // Концепции науки в буржуазной философии и социологии. М., 1973. С. 42.

819

в) кумулятивизму свойственно неприемлемое отрицание специфики «предшествующих» этапов в развитии (истории) науки по сравнению с «последующими», что порождает некритическую модернизацию прошлого, методологически сближая кумулятивизм с лишенными кредита презентизмом и актуализмом. После этого, квалифицируя кумулятивизм как архаичное и преодоленное явление, рассмотрим антикумулятивизм (современную) версию понимания проблем научного прогресса.

Реальное функционирование в науке некоторой теории — не вечно, что вытекает из относительности познания, из того, что эвристический потенциал теории, предназначенной для концептуализации жесткофиксированной предметной области, не может быть обоснованно эксраполирован на иные требующие концептуализации предметные области. Поэтому глубинной (опосредованной) причиной необходимости преобразований теории является рано или поздно проявляющаяся ее объективная неуниверсальность, самоисчерпаемость, другими словами — ее

несоответствие все возрастающим запросам научной и материально-производственной практики. Ближайшей же (непосредственной) причиной необходимости прогрессивных изменений в науке выступает обнаружение логических, фактических противоречий в теориях, которые (изменения), осуществляясь как эволюционным, так и революционным путем и поставляя способы снятия данных противоречий, обусловливают переходы к более совершенным формам организации знания. В оценке последних правильно исходить из того, что каждая из исторически реализованных форм организации знания «есть этап на пути восхождения к конкретному воспроизведению объективной действительности в теоретических понятиях».⁵⁰²В этом смысле необходимость преобразований теорий оп-

⁵⁰² Диалектика научного познания М., 1978. С. 259.

820

ределяется переходом к более совершенному, адекватному (конкретному) знанию.

Если детализировать это истолкование прогресса науки, целесообразно исходить из следующей схемы последовательного становления нового знания.

Новая теория появляется как результат снятия противоречий в старой за счет разработки нетрадиционной эвристики (См.: 2.4.4).

После чего начинается трудный процесс ее объективации. Гноселогическое содержание процесса — наделение теории онтологической интерпретацией, отождествление ее с определенным фрагментом реальности, вписание в наличную картину мира.

С точки зрения динамики объективации теории возможны два варианта.

А. Результат объективации новой теории, соответствующий ее интерпретации, которая, собственно, выступает объектом теоретического знания, не является несовместимым с существующей интерпретацией явлений данного класса, даваемой старой теорией. Данная ситуация описывает случай объективации теорий в рамках эволюционного пути развития знания, например, в результате пролифераций или модификаций господствующих

исследовательских программ, не приводящих к кризису «нормальной» науки. Б. Результат объективации новой теории оказывается несовместимым с традиционной интерпретацией событий, даваемой старой теорией. Ситуация описывает случай объективации теорий в рамках революционного пути развития знания, например, в результате радикального отказа от господствующих исследовательских программ, что связано с кризисом «нормальной» науки. Возникают случаи: 1.

Предпринимается попытка логически совместить новую и старую интерпретации. Она реализуется как тенденция объективировать содержание новой

821

теории в границах старой картины мира. Примером может служить астрономическая система Тихо Браге, который, ясно представляя внутринаучные достоинства гелиоцентризма по сравнению с геоцентризмом, тем не менее не решается на полное и окончательное принятие первого по мировоззренческим

соображениям, возрождая эклектическую модель Гераклида Понтийского.

2. Предпринимается попытка истолковать новую интерпретацию как временное и в целом неприемлемое для науки явление, которое должно — чем скорей, тем лучше — «сойти со сцены», уступить место «добрым» старым представлениям. Такова, к примеру, тенденция расценивать квантовую механику как неполную феноменологическую теорию, которая требует переформулировки на динамически-детерминистский язык.

3. Предпринимается попытка показать противоречивость и несостоятельность новой интерпретации с намерением исключить ее из пределов науки. Скажем, известные стремления показать парадоксальность представлений дискретности энергетических состояний атомных объектов с позиций классической физики.

4. Пожалуй, наиболее интересный случай, являющийся неизбежным финалом предыдущих. После окончательного принятия новой и крушения старой интерпретации предпринимается попытка выяснить их взаимоотношение на основе принципа соответствия. Упорядочение имевших место в науке интерпретаций по данному принципу, означающее в конечном счете а) установление единства предметных знаний; б) углубление теоретических представлений об изучаемых в знании явлениях действительности, составляет объективную основу качественного прогресса науки, выражаемого не формулой «от того, что мы знаем», как считает, к примеру, Кун, но формулой «к тому, что мы хотим

822

знать». Последнее, как нетрудно видеть, позволяет отвергнуть деструктивное убеждение в том, что «науки (теории) бывают просто разными», которое отрицает возможность прогрессивных изменений в сфере знания, и принять конструктивное убеждение в том, что «науки (теории) бывают более совершенными», которое и позволяет адекватно обосновать концепцию научного прогресса. Приемлемой схемой, моделирующей рост теории, может быть следующая. Появление новых эмпирических данных, требования семантической, логической оптимизации знания вызывают необходимость модифицировать наличное знание. Модификации с генетической точки зрения возникают как поризм либо как следствие реализации продуктивно-творческого, интуитивного потенциала познания на основе рекомбинации элементов наличного опыта (в частности, путем гибридизации принятых исследовательских программ).

Полученные в результате модификаций знания новации оформляются, организуются в теории, из которых логически дедуцируются опытно опробуемые следствия; в случае их совпадения с экспериментально удостоверяемым положением дел теории подтверждаются, внедряются в практику. Дальнейший прогресс теорий определен деятельностью по их логическому, операциональному, экспериментальному, семантическому

совершенствованию согласно критериям «внутреннего

совершенства» и «внешнего оправдания».

Так как теоретический и фактуальный базисы знания совпадают

не в полной мере, в перспективе этот естественный цикл науки воспроизводится вновь и вновь.

Наглядное формульное выражение данной схемы применительно к непосредственной единице науки, научной теории, которая не является прямой и примитивной коагуляцией наблюдений (эмпирических данных), таково: Е — J — Т_р— Т_Е — Е '(1), где Е — эмпирические факты-провокаторы, / — интуиция, Тр —

теоретические принципы, Т_Е— эмпирически проверяемые следствия из тео-

823

рии, Е —поле возможных эмпирических подтверждений теории.

Динамика новых циклов с учетом расширения эмпирического базиса теории соответственно описывается формулой /./ / / / '(2), что демонстрирует спиралевидное

развитие науки согласно ее диалектической природе.

Ев (1) и Е,в (2) отличаются соответственно от Е 'и Е, интенсионально и экстенсионально: Еи Е,являются аномалиями с позиций старой теории, которая не может их ассимилировать, и «провокаторами» новой теории, которой еще нет, тогда как Е'и Е'. логически выводятся из теории в качестве «запрограммированных» следствий. Е'и Е\включают класс предсказываемых теорий потенциальных верификаторов, а потому шире Еи Е,.

Запас прочности развития теории, ее эвристичности, нетривиальности не бесконечен: по мере исчерпания идейного заряда, свидетельство чего — рано или поздно наступающая деформация «внутреннего совершенства» и «внешнего оправдания», теория уступает место идущей на смену ей преемнице. Собственно этим объясняется круговорот циклов науки.

Диахронный разрез проблемы дает формулу прогресса, несколько отличную от приведенной, полученной в рамках синхронного разреза. Поскольку связь теоретического и эмпирического базисов неоднозначна, что означает недедуцируемость В_тиз В_Еи нередуцируемость В_тк В_Е,постольку генеалогия нового знания в формульной записи такова:

7φ, →Γc,

Е- I - Tp₂>Tc, - E'_ι

τ_p,, →T_cn

из (Е—I)следует множество теоретических картин (ΣTP) — альтернативных исследовательских программ, но не следует множество эмпирических картин (ΣEP).Последнее соответствовало бы методологической доктрине пантеоризма, гипертрофирующей факт теоретичес-

824

кой нагруженности Εи В_ЕНа деле автономные ингредиенты (ΣΤ_ρ)различаются концептуально: они получены вследствие расслоения, пролиферации В_ти имеют единый В_Ефиксируемый через призму стандартного (для локальной ситуации) операционального базиса (В₀).

Относительная стабильность, независимость В₀и В_Еот В_т обеспечивает возможность первым выступать инструментом испытания, критического обоснования второго, результатом чего является выбраковка компонентов В_т,дающих ΣΤ_ρ,и утверждение

какого-то предпочтительного варианта. Последнее важно подчеркнуть по двум причинам. Во-первых, чтобы показать несостоятельность как «критически рационалистического», так и «исторического» направлений постпозитивизма: одно понимает В_Е лишь как механическое средство отбора иррационально возникающих элементов В_т.другое истолковывает B_eлишь как придаток В_тлишенный самостоятельной познавательной роли. Во- вторых, чтобы провести трезвый взгляд, согласно которому В_ти В_Е — структуры хотя и самостоятельные, однако не однопорядковые: В_Е— более фундаментален как с точки зрения генеалогии В_т, которая может быть значительной и труднопредставимой, но обязательно опытно-эмпирической, так и с точки зрения обоснования В_т,которое в конечном счете всегда опытно­экспериментально.