Миссия России

В статье «Старый и новый национальный мессианизм» Е. Трубецкой показывает, как выворачивается русская идея и какова ее обратная сто­рона. При последовательном проведении русской идеи она неожиданно переходит в свою противоположность.

Национальный мессианизм всегда выражался в утверждении русского Христа, и Бердяев совершенно правильно считает его признаком утвер­ждения исключительной близости и первенства какого-либо народа к Христу. Классическим выражением национального мессианизма явля­ется ветхозаветный мессианизм, утверждающий богоизбранность еврей­ского народа. Однако в Новом Завете рисуется картина предательства Христа Иудой и утверждается вселенский характер Христианства.

Относительно русского мессианизма, настаивавшего на исключитель­ности русского религиозного сознания, можно сказать, что он постепен­но трансформировался. В.О. Ключевский характеризовал этот мессиа­низм как притязание на собственного русского Бога, который остался неведом другим народам. Эти утопии были прерваны петровской мо­дернизацией. Новая, славянофильская его форма, представленная Хо­мяковым, также опирается на веру в Россию как единственную спаси­тельницу остальных народов и подстановку на место вселенского — православного, а на место православного — русского. Достоевский еще более усилил эту идею своим утверждением, что Европа проповедует не Христа, а антихриста, что единственным народом-богоносцем остался русский народ.

B. С. Соловьев не соглашался с тем, что католическая и протестантс­кая церкви уклонились в язычество, однако выдвинул мысль о теократии, призванной утвердить Царство Божие на земле в форме святого российс­кого государства. Соловьев в конце концов согласился с Гегелем, который считал такое государство фанатическим или, как бы мы сказали сегодня, «фундаменталистским».

C. Н. Булгаков указывал на несовместимость миссионизма (вера в ис­ключительную миссию русского народа представлять Христианство) и

вселенского характера христианской религии. Напуганный тем, с какой легкостью мессианизм переходит в национализм, Булгаков предложил идею «национального аскетизма», согласно которой следует приоста­навливать веру в богоизбранность и культивировать чувство ответствен­ности. Вместе с тем быть ограниченным мессианалистом также невоз­можно, как быть «чуточку беременной». Булгаков замечает, что вера в «русского Христа» предполагает релятивизм и порождает веру в немец­кого, французского Христа.

Эту проблему пытался решить еще Б. Спиноза, который нашел вы­ход в различении национальных церквей, вынужденных приспосабли­вать веру к народным обычаям, и истинного Христианства, опирающе­гося на разум. Народная по форме и вселенская по содержанию христианская религия, по Булгакову, находит свое осуществление в Рос­сии. Но этот вывод не кажется логичным. Булгаков так или иначе вы­нужден допускать особые преимущества русского народа, которые он видит в «совершенно особом восприятии божественной плеромы». Но уж если речь идет о «плероме», то преимуществом в ее восприятии дол­жен быть не частный, а универсальный горизонт. Этой точки зрения на национальное не как обособленное, а универсальное, входящее в синтез с другими народами, придерживался и Е. Трубецкой: подлинный Хрис­тос соединяет вокруг себя в одних мыслях и в одном духе все народы.

Бердяев проводил «мистическую» точку зрения на национальное. Даже если народ, нация перестают быть социальными реальностями и превращаются в гражданское общество, все-таки мифический остаток «нации» оказывается достаточно действенным, чтобы влиять на поли­тику. Например, сегодня, развивающиеся страны стремятся встать на общецивилизационный путь развития и при этом яростно отстаивают свое национальное своеобразие.

держиваться от его «понимания» или иных форм колонизации, даже та­ких, как любовь.

Трубецкой видит выход из тупика мессианизма в миссионизме, кото­рый предписывался Христом как необходимость «учить и крестить все народы». При этом Трубецкой мечтает об объединении народов. Он ука­зывает на то, что у русских мессианистов на первый план выходило уни­версальное и затенялось особенное. Он предлагает найти такую форму единства, в которой, наоборот, могло бы существовать и особенное. Нельзя видеть русское только в том, что это истинная форма универ­сального. Когда такие притязания развенчиваются, то наступает, как у Чаадаева, отчаяние. Как говорил Соловьев: Россия — или народ-бого­носец, или колосс на глиняных ногах. Таким образом, то, что Россия не похожа на Божье царство, не должно стать парализующей мыслью, а напротив, должно стимулировать поиски своего пути к нему. Однако на деле такого объединения не происходит. Сегодня право учить узурпиро­вано Европой, которая инвестирует свой культурный капитал во все стра­ны мира, и это приносит ей высокую прибыль.

5.