ПРЕДИСЛОВИЕ

Тонко, точно сказал поэт:

Времена не выбирают, В них Живут и умирают. Большей пошлости на свете Нет, чем клянчить и пенять. Будто можно те на эти, Как на рынке, поменять.

Вполне разделяя эту глубокую, изящно выраженную мысль, тем не менее, сетуя на обстоятельства, отметим: недавние гражданские условия вовсе не содействовали продуктивному вершению философии.

Догматизм.На поверхности апатия, леность мысли, ее неспособность и нежелание отталкиваться от твердой почвы реальности. Однако это поверхность. Ибо констатация «догматизм — окостеневшее, живущее прошлым сознание» —

феноменологична, она лишена объяснительных функций.

В фундаменте догматизма — авторитаризм, монополия на мировидение и мировосприятие. Поскольку подобные вещи инородны науке — предприятию гибкому, демократическому — их экспликация предполагает выход в околонаучную сферу, — фиксация истоков догматизма невозможна без учета множества воздействующих на науку внешних факторов, при известном стечении обстоятельств, догматизм конституирующих.

Чтобы не рассуждать в общем о ситуациях модельных, предполагаемых, выведем анализ в плоскость

реальноисторическую. Зададимся вопросом: в чем причины неудовлетворительного состояния нашей науки? Почему уровень теоретической философии, как и обществоведения в целом, весьма далек от желательного?

12

Развитие философии как ядра идеологии опосредствуется социально-политическими институтами. Однако, будучи охвачены стагнацией, последние в недавнее время не стимулировали серьезные исследования.

В ситуации интеллектуального застоя, господства авторитарного мышления, нацеленного на поддержание status quo, из философии вытравливался дух поиска, процветали комментаторство, некритическая апологетика официальных документов, мнений.

В связи со сказанным необходимо акцентировать: прогресс философии невозможен без реального спроса на высокопрофессиональный глубокий анализ.

Партийность философии расценивалась залогом научности. Отсюда — вопрос научности философии не может быть решен вне оценки адекватности партийно-идеологических установок: насколько они отражают реальное положение дел, соответствуют существу момента. Надо сказать, что философская теория испытывала пресс далеко не лучшей идеологии, имея в виду наличие в ней элементов консерватизма и тоталитаризма.

В основе последних — отказ от вариантного мышления, что на первых порах объяснялось особенностями строительства социализма в одной стране в условиях враждебного окружения.

Всякого рода вариации — отклонения от «генеральной» линии расценивались как уклон, ибо «кто не с нами (с кем?), тот против нас». Подобный образ мысли и действия если и поддается оправданию (при тщательнейшей оценке обстоятельств), то лишь для ограниченного интервала истории; в любом случае он не может быть нормой. Однако изменение ситуации не повлекло трансформации ни практики, ни идеологии. Формальный характер демократии, отсутствие гласности, критики в сочетании с установкой на монолитность (своеобразно понимаемую, как будто монолитность исключает свободу

13

мнений) обернулись монопольностью — бесконтрольностью, обязательностью отдельных мнений. В итоге — утрата веры в цену собственного взгляда, предрешенность или лучше — опустошенность теории, безоглядное суесловие, которое есть форма творческой беспомощности. Да и могло ли быть иначе, когда одни властно вещали, а другие смиренно внимали, когда не было спроса на выработку собственных мыслей, а был спрос на отстаивание чужих мыслей.

В.Шкловский ввел понятие гамбургского счета, означающее неподвластность конечной оценки произведения веяниям конъюнктуры На наш взгляд, существует универсальный закон гамбурского счета, выходящий за рамки литературы.

Чтобы справиться с застоем в науке, культуре, духовной жизни в целом, необходимо развивать основанную на законе гамбургского счета подлинную интеллигентность, под которой понимается способность проявлять свободу духа, защищающего правое дело в ущерб своему очагу.

Аксиоматизм.Смыкаясь с догматизмом, обладает характерной чертой, для которой типично двоякое стремление: избегать проблематизации общих истин и искать ответы на частные вопросы в прямом их (истин) логическом развитии. Перед нами не бережное, охранное отношение к истине, а игнорирование ее конкретно­исторического статуса, неоправданное преувеличение,

распространение за пределы действительной применимости. Результат — подмена истины набором банальностей, давно доказанного.

Принадлежность к философии, однако, обеспечивается не повторением общеизвестных формул, а творческим отношением к теории, обобщающей наличный опыт. Если бы философы судили о проблемах не по текстам, а исходя из реальности, это бы застраховало от узких мест не только теорию, но и практику.

14

Салтыков-Щедрин замечал: «Каким образом русский писатель приступит к созданию общественного романа, когда он на каждом шагу должен сдерживаться и фальшивить, когда он ежеминутно должен напоминать себе — туда не заглядывай, о том не моги говорить и т. д.».

Ильин

Не сходной ли до недавнего времени была ситуация в философии? У приобщающегося к ней складывалось впечатление, будто любые вопросы теории решаются путем привлечения классического наследия, сосредоточивающего всю полноту истины. Отсюда тезис оригинального развития философии буквально повисал в воздухе.

Исправлению положения дел способствует критицизм, который не допускает догматизации любого наследия и который в силу этого является гарантом нового слова.

Утопизм. Разновидность несогласующегося с

действительностью нереалистического сознания. Утопизм, следовательно, проистекает из неорганичной, предвзятой теоретической оценки действительности, искажающей логику бытия.

Особенно опасен действующий на основе утопии революционно­практический романтизм, идущий к жизни от заранее обозначенного идеала. Переходя от последнего к реальности, он частично или полностью взрывает существующий порядок вещей, стремясь приблизить эмпирию (достигнутый уровень общественных отношений, практики) к эмпирею (декларированный идеал). В преждевременных потугах видоизменить

действительность — беда и вина утопического революционно­практического романтизма.

Теория, руководствующаяся априорным идеалом, естественно, обречена на провал. В этом отношении идейные судьбы утопии во всех ее видах очевидны. Однако много важнее практическая сторона дела. По мере отрез-

15

вления, избавления от утопической дереализации возникает деморализация — неверие в целесообразность, возможность активных преобразовательных действий в направлении, указываемом теорией. Так преждевременная культивация идеала в близлежащем возвращается бумерангом трудновосполнимых перспективных потерь, связанных с дискредитацией идеала; утопия оскорбляет его неподготовленным действием.

Сказанное проясняет, почему утопия не приближает, а удаляет цель, к которой стремится. Не от идеала к жизни, а от жизни к идеалу, — единственно верный путь движения.

Волюнтаризм.Силовые методы воздействия на знание — серьезное извращение научного строительства — произрастают на соответствующей социальной почве. Речь идет о явной или скрытой диктатуре в период откровенного культа личности либо о завуалированных культоподобных образованиях в эпоху закрытого общества.

Отвлекаясь от внешних сторон диктатуры с ее патологическими гнусностями типа разоблачений-уличений («врагов народа»), процессов (процессы космополитов), дел («дело» Лузина), отречений (детей от отцов, учеников от учителей),

хунвейбинствующих расправ (использование молодежной среды в проведении лозунга «В деле разоблачения вредителей в науке вызовем на соревнование ОШУ»), оперативных вмешательств (бригады «скорой помощи» по промывке мозгов «заблудшим ученым»), третирований, травль (поборников генетики, кибернетики, теории резонанса и др.) и прочих «свинцовых мерзостей», сосредоточим внимание на ее сущностной стороне. Нас интересует характер теоретической деятельности в условиях диктатуры.

По мере уничтожения свободомыслия, условий объективного, непредвзятого искания правды, истины имеет место расслоение теоретической деятельности, расщепление образа и облика ученого человека per se. На авансцену выходят две категории работников науки: многочисленные продажные болтуны-балалайкины и сравнительно малочисленная группа неприспособленцев, борьба кото-

16

рых против происходящего в науке приобретала формы: а) ухода из официальной науки (работавший в домашней лаборатории ПЛ.Капица); б) открытого протеста (Н.И.Вавилов); в) имитации компромисса («саморазоблачение» А.Р.Жебрака); г) эмиграции (А.Е.Чичибабин).

Представители последней группы заслуживают уважения, почтения, пиетета безусловного, как и все честные люди, не торгующие совестью. Однако поставленные вне закона, они, к несчастью, не определяли лица науки, которую захлестнула волна пьедестального мышления и идущей рука об руку с ним балалайкинщины.

Ритуалы слова, апологеты, эпигоны, одописцы, балалайкины выполняют функции «подходящих» людей, умеющих зависеть от других, вовремя попадать в масть. Они не имеют своего кредо. Их кредо определяется очередной спущенной сверху линией.

Люди «линии», балалайкины отлично знают свою роль, с подобострастной предупредительностью «чего изволите» лишь ожидают команды к борьбе за ее (линии) проведение.

Из исторического опыта конъюнктуры, породившей философию «ран и шрамов», необходимо извлечь принципиальные, предметные уроки.

Первый — урок правды. Серьезный анализ не останавливается на полпути, не боится последовательных революционных выводов из научных предпосылок, — правда сама по себе революционна. Однако во время культа, застоя брала верх психология: как бы сгладить углы, сказать неполную, некритичную, нереволюционную правду.

Но поиск по принципу «два пишем, три в уме» — низкий. Низкими — иначе не назовешь, обставленные оговорками, полные оглядок, недомолвок, умолчаний многие и многие труды по обществознанию.

Фиксирующая истину научная идея — не партизан. Она должна

быть явной, быть полным хозяином положения.

17

Надо говорить все до конца, а не останавливаться у первой версты, вынося за скобки смысл явления, утрачивая стремление дойти до оснований. Задача науки — знать, понимать, оценивать, изменять, а не симулировать развитие теории цитатничеством и заверениями верноподданичества.

Второй урок касается разведения социально-философской теории и текущей политики. Политика должна быть научной, тогда как наука не может быть политиканствующей. Правда, истина не зависят от того, кому они служат.

Философ имеет дело с поиском; он имеет право на ошибку. Политик имеет дело с человеческими судьбами: в той мере, в какой он контролирует ситуацию, права ошибаться он не имеет. В теории в силу неоднозначности истины допустим веер позиций; в политике веер позиций недопустим: возможности здесь изначально ограничены требованием гуманитарной оправданности. (Вспомним Достоевского: вся истина не стоит слезинки ребенка.)

Нельзя сводить функции обществознания (философии) к выполнению пропагандистских функций. Философия — вневедомственна и должна быть свободной от давлений извне — некомпетентных вмешательств, бюрократических нажимов, влияния. Только в этом случае она будет идти от реальности, а не от текстов, будет опережать практику, видеть то, что временем сокрыто.

Третий урок едва ли не главный. Действенность философии определяется тем, насколько конкретно, внимательно, объективно разобраны условия момента, уточнены цели, приоритеты. Ничем подобным философская теория прошлого не занималась. Отталкиваясь от голых фраз, она сбивалась на интонации приветственного адреса, присвоения звучных эпитетов, либо занималась раздачей оплеух, навешиванием ярлыков, развенчанием. Горестно и грустно от черно-белой философии прошлого, действующей по формуле «Прасковья мне тетка, а правда мне мать» и ретрогонствующей о золотых горах здесь и армагеддоне там.

Без отказа от двуцветного анализа продвижение вперед невозможно.

18

Вывод, к которому мы подводим, состоит в необходимости учитывать реальность, факты, а не цепляться за теорию вчерашнего дня.

Четвертый урок заключается в следующем. Успешное развитие науки вообще и философии в особенности обеспечивается высокими идейными, гражданскими качествами ученых. К сожалению, данные качества отличают далеко не всех философов. «Если у нас нет сил переделать жизнь, то надо иметь мужество хотя бы передумать ее», — говорил Ф. Абрамов.

Философия переосмысливала мир даже в самые трудные времена. Однако многие наши философы отказались от этого. Философию наводнила отстраненность от жизни, не

вдохновляющая на серьезный, нелицеприятный анализ. Все меньше и меньше философов обнаруживало в себе способность думать, как жить, и жить, как думать. Выжидательность, отрешенность не

позволяли философии идти в ногу со временем. Осмысление полной причины этого еще ожидает своего часа. Мы же укажем лишь на утрату гражданственности философской деятельности. Если бы философы руководствовались чувством долга, они куда более эффективно выполняли бы свои социальные и научные функции.

Вопрос сильной, творческой философии неотделим от вопроса личной ответственности, гражданской сознательности философа, который должен говорить тогда, когда нужно. Слово — тоже дело. Главное поэтому — выработать у философов иную идейную и гражданскую культуру, чтобы, перефразируя Михаила Чехова, они служили, а не выслуживались, работали, а не зарабатывали, любили живой организм науки, а не мертвую организацию в науке. Нужно работать на историю, а не на конъюнктуру. Именно по этому обо всех судят люди. Ибо если можно ошибиться в прижизненной оценке, то память обмануть нельзя. Каждый философ должен помнить, что в пошлой прозе жизни виновата и его философия. Отсюда гвоздь вопроса — борьба за высокую гражданскую философию.

19

Субъективизм.В данном случае мы имеем дело с чисто бюрократическим путем навязывания сверху определенных исторических возможностей.

Как известно, история альтернативна, поливариантна, она таит в себе неоднозначность, проявляемую в целом ряде объективных линий потенциального развития, множественности средств достижения единых целей. Суть бюрократического подхода — в некритическом вызывании событий общественной жизни без достаточной гарантии того, что объективные обстоятельства для этого вполне созрели.

Участвовать в творении истории, в борьбе за фиксированные тенденции общественного развития необходимо. Однако вмешательство в историю — вещь ответственная. Ответственнейшая. Без всестороннего теоретического обоснования решения в пользу той или иной альтернативы здесь не обойтись. К несчастью, отсутствие научного обеспечения проблемы выбора — факт реальный; с ним мы сталкиваемся в практике «построения» социалистического общества.

Историю, конечно, нельзя пережить заново. И все же нелишне задуматься: могло ли прошедшее сложиться иначе? Была ли неизбежность в осуществлении того, что осуществилось? Разумеется, спустя время рассуждать трудно. Любой отход от свершившегося, которое давит своей объективностью, грозит обвинением в фиктивности. Тем не менее мы решаемся на указание иных возможностей, заложенных в ситуации. На вопрос: был ли порядок событий в ходе строительства социализма предопределен? — мы отвечаем твердо сказанным «нет». Никакой фатальности в построении социализма в СССР именно таким образом не было.

Через народ, как известно, перепрыгнуть нельзя. Но нечто подобное, к сожалению, и было предпринято в нашем прошлом. Метастазы этого охватили все сферы, породив реальность, из которой изъят идеал, и идеал, из которого изъята реальность.

Теория становится реальностью при взаимном, обоюдном стремлении мысли и действительности. Ничего по-

20

добного, однако, не могло сложиться между практикой и теорией эпохи культа и застоя. Так как о «теории» было сказано выше, сосредоточимся на «практике». К характерным чертам последней мы бы отнесли:

— ламинарность — альфа и омега деятельности — «дальнейшее совершенствование» всего во всех направлениях;

— лозунговость — основной рычаг деятельности «Даешь!», рассчитанный на внеэкономические факторы;

— частичность — ставка на отдельные функциональные преобразования подсистем без затрагивания системы в целом;

— парадность — двойная бухгалтерия, очковтирательство, рапортизм с сопутствующим благодушием (чего улучшать, если и так все неплохо);

— автократизм — предельная концентрация власти,

обеспечивающая единоличность принятия решений, жесткую централизацию и порождающая иждивенчество,

безынициативность, пассивные умонастроения «наверху виднее».

Могла ли подобная практика быть состыкована с теорией? Теория провозглашала: «Все во имя человека, все на благо человека». Практика сталкивала с политикой «наши задачи грандиозны, и жертвы будут немалые». И они были. Народ готов на подвиг, лишения. Готов всегда. Но ради чего? Если призвание и цель социума — личность, обеспечение условий ее максимальной самореализации, зачем жертвовать личностью? Цель и ее обеспечение должны быть соразмерны. Не все можно принести в жертву на алтарь цели.

Теория разоблачала культ. Практика вела к новым культам. Пускай не кровавым, отмеченным анекдотами, но культам, которые обходились не менее дорого.

Теория учила демократии, требовала исключить случайность из государственного строительства. Практика судьбы страны ставила в зависимость от личных качеств очередных партийно­государственных деятелей.

Теория звала к заре коммунизма. Практика ни одним знаком не отмечала ее приближение.

21

Теория говорила: сила идеала (идеологии) в правде жизни, реалистичности. Практика превращала идеал (идеологию) в религию, отодвигая его из жизни настоящей в будущую и забывая, что человеческая жизнь не пропедевтика будущей жизни, что жизни, отложенной на потом, не бывает.

Постепенно мы погружались в полосу серьезных, значительных трудностей, ибо на деле у нас все меньше и меньше претворяли в жизнь принцип соответствия теории и реальности. В итоге — сильнейшая девальвация теории, неверие в ответственную силу ученого слова.

Для исправления положения дел к лучшему требуется:

1. Восстановить утраченную связь социальной доктрины с жизнью, делая ставку на исследование реальных практических вопросов и отказываясь от игры в дефиниции, замкнутого в себе

копошения в понятиях. Магистраль развития философии — упрочение эмпирической базы. Необходимо идти не от теории (сверху), а от материала (снизу); не действительность нужно подверстывать под теорию (нормативный мир должного), а теорию нужно согласовывать с действительностью (брать положение дел в сущем). Философию нельзя строить так, будто ее положения падают с неба.

Восстановление реалистичности, эмпирической обоснованности доктрины покончит с хвостизмом философии, позволит организовать ее не как плоское «исчисление высказываний», основанное на дедуцировании следствий из давно доказанного, а как творческую, обращенную к жизни теорию; это также позволит хоть в какой-то мере компенсировать долг, в котором философия оказалась перед обществом, политической практикой.

2. Создать реально-демократическую обстановку в обществе, обеспечивающую непредвзятый поиск.

Здесь, учитывая опыт истории, мы сталкиваемся с радикальной проблемой гарантий. Вопрос ведь не в том, чтобы принять позицию в некоторой императивной плоскости, а в том, чтобы последовательно ее проводить и отстаивать, осуществлять ее как главное призвание и со-

22

держание жизни, всей своей духовной и практической деятельности и борьбы. Последнее достигается лишь при реально­демократическом устройстве общества, обеспечивающем полнокровное участие всех и каждого во всех сферах социального созидания от исполнения до управления.

3. Перефразируя Л.Выготского, правильно сказать: то, что произошло в социальной теории, может быть лучше всего выражено безнадежным возгласом одного из героев чеховской драмы — дряхлого старика, оставленного в покинутом доме, в котором заколачивают окна: «Человека забыли».

Характерная черта реальности прошлого — расчеловеченность. Сколько делалось для укоренения чудовищных стереотипов безликости от поэтических «мы только гайки единой спайки» до политических «человек — анонимный участник гигантской стройки будущего, среднестатистическая единица общественного процесса».

Между тем пора бы понять: в вопросах личности формула «единица-ноль» не проходит. Она должна отступить перед формулой уникальной неповторимости, незаменимости, невосполнимости индивида. Не было безымянных людей, «были люди, которые имели свое имя, свой облик, свои чаяния и надежды, и потому муки (деяния — Авт.)самого незаметного из них были не меньше, чем муки того, чье имя войдет в историю» (Ю. Фучик).

Философию требуется повернуть к человеку — не к абстрактному компоненту целого, поглощающего личность, а к каждому что ни на есть «просточеловеку» с его запросами, возможностями, переживаниями. Ибо не что-нибудь, а реальный просточеловек составляет последний и высший объем философии.

4. Требуется наличие твердой воли, высокой гражданственности, трансформирующих духовность в практически-жизненную позицию, побуждение в реальность. В социальной теории, как и в

высокой литературе, привлекая мысль Достоевского, нужна страсть, идея и непременно указующий перст, страстно поднятый.

23

«Для выхода из тупика, — уточнял М.Бахтин, — философии нужно стать философией поступка. А это требует заинтересованного эмоционально-волевого, нравственного

философствования. Философия должна стать авторской, тогда будут философские имена, а не должности. Философы должны не столько рассуждать о нравственности, сколько быть нравственными в выполнении своей социальной роли».

Открытость общества, последовательный, всесторонний демократизм, высокая гражданская культура теоретика позволяют реализовать основное предназначение философии, которое, используя убеждение Блока, заключается в том, чтобы поднять внешние покровы, дабы открыть глубину, облечь поднятый из глубины смысл явлений в теорию; внести гармонию теории в жизнь.

25

I.