Реформа, инновация, революция

Реформа — направленное, радикальное, фронтальное, всеохватывающее переустройство (планируемая модель такового), предполагающее изменение порядка сущностного

функционирования социальных институтов, переход их в принципиально иные фазовые состояния.

преобразовательных актов и трансформационных эффектов. Реформационная деятельность выступает одной из аналитически устанавливаемых разновидностей инновационной деятель-

223

ности, более широкой (богатой) по содержанию и более узкой по объему: всякая реформация является инновацией, но не наоборот. В одном случае воплощается намеренная активность на устроение, в другом — на обихожение институтов.

Революция — коренной, фронтальный тип трансформации, предполагающий смену формы социальности в результате кризиса. Революции, как представляется, противостоит не контрреволюция, а творчество. «Мир, — как утверждает Камю, — постоянно находится в состоянии реакции и значит ему постоянно грозит революция. Прогресс же, если он в самом деле есть, обусловлен тем, что при любых порядках творцы неустанно отыскивают такие формы, которые одерживают верх над духом реакции и инерции, и поэтому отпадает надобность в революции. Когда творческие люди перестают появляться, революция неминуема».¹⁵⁰

Революция — особая точка существования, кристаллизующаяся, когда пасует, отступает, растрачивает производительный потенциал социальное творчество. В такую точку, воронку истории попала Россия, начиная с отсчета нового века. Позитивно творить реальность становилось нельзя; наступала пора революции. Физической аналогией ситуации выступает Максвелловская идея особых точек перехода, где «воздействия, физическая величина которых слишком мала для того, чтобы существо конечных размеров принимало их во внимание, могут приводить к необычайно важным последствиям».

Манифест 17 октября, разгон I и II Дум, убийство Столыпина, неудачные военно-дипломатические действия в I Мировой войне. Что тут выдающегося, экстраординарного? Провалы в войнах были прежде; расстрелы-разгромы народа практиковались всегда; нереальнее обещания-посулы власти — норма действия этого института;

¹⁵⁰ Камю А. Из записных книжек // Иностранная литература. 1992. № 2. С. 183.

224

разгон парламентов — избитый прием; политический террор — трюизм. В том, что происходило, следовательно, ничего необычного, чрезвычайного не было. Между тем все это отвечало максвелловским «особым точкам», создававшим критическую массу деструкции. В воздухе витал дух протеста, чувства невыносимости существования. Горючая среда оформилась. Требовался детонатор.

Применяя идеи теории режимов с обострениями, можно сказать, что оригинальные возможности развития не предзаложены — они создаются непосредственным отправлением жизненного процесса. Режим с обострением — состояние, где в окрестности момента обострения сложная система теряет стабильность, становится неустойчивой относительно малых влияний. Возникает вероятность распада, обусловливаемая действием при нелинейных зависимостях принципа «развертывания малого» при усилении флуктуаций. По этой причине, в частности, в социуме реализуется правило «малые причины порождают большие следствия». Нелинейный закон пороговости, при котором перекрытие предела нечувствительности к эффектам многократно умножает значимость изменений, и проявился в отечественной истории в феврале 1917 г., когда перегруженное настроением недовольства общество неограниченно катализировало активность оппозиционных несовместимых между собой, но выполняющих единую социально катарсическую функцию антифеодальных и антикапиталлистических, пролиберальных и просоциалистических партий и движений. Их солидарное выступление решило судьбу монархии в России. Монархия не была свергнута.

225

с себя верховную власть»¹⁵¹. Власть перешла к сформированному из Временного комитета членов Государственной думы Временному правительству, руководимому либерально-демократически настроенными кадетами и октябристами.

У Ключевского находим: «При изучении истории неохотно останавливают внимание на... эпохах, дающих слишком мало пиши уму и воображению: из маловажных событий трудно извлечь

какую-либо крупную идею; тусклые явления не складываются ни в какой яркий образ; нет ничего ни занимательного, ни поучительного». Карамзину более чем 300-летний период со смерти Ярослава I представлялся временем, «скудным делами славы и богатым ничтожными распрями многочисленных властителей, коих тени, обагренные кровью бедных подданных, мелькают в сумраке веков отдаленных». У Соловьева, впрочем, самое чувство тяжести, выносимое историком из изучения скудных и бесцветных памятников XIII и XIV вв., облекалось в коротенькую, но яркую характеристику периода. «Действующие лица действуют молча, воюют, мирятся, но ни сами не скажут, ни летописец от себя не прибавит, за что они воюют, вследствие чего мирятся; в городе, на дворе княжеском ничего не слышно, все тихо; все сидят, запершись, и думают думу про себя; отворяются двери, выходят люди на сцену, делают что-нибудь, но делают молча». Такие эпохи, продолжает историк, «столь утомительные для изучения и, по-видимому, столь бесплодные для истории, имеют свое и немаловажное историческое значение. Это так называемые переходные времена, которые нередко ложатся широкими и темными полосами между двумя периодами, такие эпохи перерабатывают развалины погибшего порядка в элементы порядка, после них возникающего».¹⁵²К таким переходным временам, пере-

¹⁵¹ Политическая история Отечества 1861-1910.

¹⁵² Ключевский В. О. Соч. В 9 т. М., 1987. Т. 1. С. 351.

226

даточным историческим стадиям принадлежит и переживаемое нами время. Его значение не в нем самом, а в тех последствиях, какие могут из него выйти.

Что нас ожидает в новой исторической эпохе, какой наша жизнь будет? — во многом зависит от отечественной реформы,

призванной преодолеть индустриализм, обеспечить

гарантированное устойчивое экологическое развитие, укрепить национальную безопасность, сохранить территориальную целостность, способствовать интеграции страны в мировое хозяйство. Как это все претворится в деталях, обсуждать невозможно. Возможно обсуждать общие принципы реформирования. К последним относятся:

Конкретный подход в толковании явлений социосферы.До недавнего времени здесь доминировал радикальный абстрактный функционализм,¹⁵³апогей которого в отечественной культуре олицетворяют фигуры Ленина — учение о партии: партия — всепоглощающая абсолютная форма, релятивизирующая все, кроме власти; Богданова — тестология: управление — универсальный систематический тип, моделирующий проявления структур в отрыве от качественной специфики; Кандинского — теория абстрактного искусства: генерал-бас живописи — извлечение формально выразительного. С высот нашего момента очевидно: радикальный абстрактный функционализм не состоятелен. И в искусстве, и в управлении, и в политике функция и субстанция неразрывны. Понимание этого на уровне теории и тем более практики определяет искомую и исконную политическую суть реформы: принимать в расчет обстоятельства, «стоять за ценой»,

сообщать человеку величие, не выступать постоянным источником горести. Вспомним сталинское: «Ссылка на так называемые объективные условия не имеет оправдания. После того, как правильность политической линии партии подтверждена опытом... а готовность рабочих и крестьян поддержать эту линию не вызывает... сомнений — роль так называемых

¹⁵³ Идея А. Фурсова.

227

объективных условий свелась к минимуму, тогда как роль наших организаций и их руководителей стала решающей, исключительной».¹⁵⁴Лишь конкретный антифункционалистский подход, отвергая противопоставление «обстоятельств» и «организаций», ограждает от «пьяных спекуляций» (Маркс)

реформационных доктрин и следующих им партийно-политических авангардов.

Недопустимость социальной механизации. «Господствовать легко,

управлять трудно», — констатировал Гете. Отечественной власти надо учиться управлять. Через весь ток российской истории красной нитью идет линия центрального звена-рычага модернизации: потянешь за звено, вытянешь цепь в целом. Такого рода интенции воплощались в моделях наращивания досуга — больше досуга, ближе к коммунизму; химизации; распространения кукурузы и т.д. Новомодный проект из разряда указанных — программа подъема национальной интеллектуальной элиты: будущее России в руках научно-технической интеллигенции. Вполне очевидный, казалось бы, план этот наталкивается на неожиданное препятствие — общество наше непродуктивно, не способно утилизировать плоды деятельности научно-технических работников. Над решением этой проблемы бился Хрущев, не нашедший ничего лучшего, как учредить Комитет по новой технике. Далее Брежнев из партийного съезда в съезд озабочивался соединением преимуществ социализма с достижениями НТР. У Хрущева новая техника не внедрялась, у Брежнева социализм и НТР не соединялись. Тщетно. Теперь в том же русле план развития научно-технических элит.

Мораль, какую возможно извлечь из истории, заключается в том, что научно-техническая элита как таковая — неорганический элемент нашего социального целого. Элиту можно поддержать, законсервировать — мягкими технологиями: заинтересовать, создать условия; жесткими технологиями: оперативно прервать эмиграцию, опустить железный

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. М., 1952. С. 477.

228

занавес. Можно. Так что? Как изменится производство, качество жизни? Никак. Инновационными они не станут.

В порядке усиления аргумента сошлемся на обобщенный показатель соотношения протяженности железных и шоссейных дорог. Ситуация считается оптимальной, если на 1 км железнодорожного полотна приходится 30 км шоссе. В России пропорция не 1 : 30, а 1 : 6. По данному показателю мы отстаем в 5 раз. Что вытекает? По механистической логике центрального звена — «чтоб все было хорошо» — нужно строить дороги.

Какова обстановка с дорогами в стране, известно. Не было бы российских дорог — не было бы истории Чичикова,

спровоцированной плохим состоянием магистралей. Сломалось колесо — пошла плясать губерния. И пляска ее не остановилась. Но... зададимся отрезвляющим: разве дело в дорогах? Дело в терминалах, станциях переработки, хранилищах, инфраструктуре. Без инфраструктуры дороги бессмысленны. Очередной модернизационный проект дает круги на воде. Не более.

Общество — динамичный объект, исключающий при попытке его реформирования способ действования согласно механистической идее главного звена. Такого звена нет. Тянуть за часть в надежде вытянуть целое — подчеркнутая эскамотация.

Оптимизм.Наша лексика изобилует трагизмами, соответствующими эпохе перемен (как говорят в Китае: желаем врагам жить 100 лет в эпоху перемен): озабочиваются не тем, как жить, а как выжить. Пессимизм никогда не был перспективной философией. Хватит выживать. Пора начинать жить. Достойно. Довольно.

Нам не нужна ненависть в обертке социального патронажа. Нам не нужно насилие как инструмент достижения справедливости, блага. Отчего погиб Пушкин? Близлежащее — от пули убийцы — поверхностно. Обстоятельнее блоковское объяснение: в николаевской России дышать было трудно; Пушкина погубила атмосфера. Теперь у нас дышать столь же трудно. Но погибать нельзя: речь идет не о человеке — о народе.

229

В противоположность всеотрицающему дадаизму,

упивающемуся разрушительным «нет», Батай пытался оформить созидающее течение «да». Нечто вроде благородной философии приятия мира требуется нам сегодня. Переиначивая Струве, скажем: социально-культурное творчество не может управляться отрицательной идеей. Государство насилия, одаривающее запретами, заставляющее глотать наживки инструкций, — в прошлом. С позиций родовых признаков и исторически репрессалии и брожение, принуждение и недовольство идут рука об руку, они равны друг другу -

Современное существование и современное знание, говорит Пригожин, кладут конец любым возможным мечтаниям об абсолютно контролируемом обществе. Путь нашего освобождения

— оптимистическая самоорганизация. Преодоление пессимизма — в преодолении ценностного вакуума через осознание гражданского и национального интереса и корректного оформления его в политике.

Боги социализма разрушены. Вера в него иссякла. Нужны новые сильные консолидирующие идеалы, делающие из общества не случайное скопление атомов, а солидарную целостность. Последнее

— в началах сбалансированной, национально прочувствованной

социальной техники, сохраняющей, поддерживающей,

обеспечивающей плавный естественно-исторический ток вершения жизни.

Разгосударствление.Разгосударствление произошло. Но формально. Оно не привнесло ни эффективности, ни оптимальности, ни инициативности. Имел место специфический тип трансформации собственности из безликой государственной в

персонифицированную чиновно-бюрократическую. Аппаратчики стали вполне конкретными собственниками ранее неконкретной государственной (общенародной) собственности. Государство, таким образом, как было, так и осталось у нас всем. Необходимо с этим кончать. Центр тяжести пора перевести на народ. Вершина, где свет воистину не меркнет, — народный ум и народная воля.

В 1699 г. Петр ориентировал купцов в торговле на складывание капиталов в компании. Вопреки этому на Руси

230

выработана иная форма — складывание не капиталов, а лиц на базе родства и нераздельности имущества. Возникли товарищества — торговые дома, воплощающие отношения не общества, а общности. Императивы почвы сказались в хозяйстве, и это непреложно. Также в политике. Приемлемо лишь то, что воспринимает народ. Были пикировки: Новгород — Москва; сословно-представительная монархия — самодержавие; оттепель — реакция; перестройка — торможение. Почему? Потому что заявлялся курс, непонятный народу. История — не мартиролог борьбы либералов (реформаторов) с консерваторами (реакционерами), а летопись жизни народа, который живет и желает жить по своим, не доктринальным или заемным устоям. В народе будущность России.

Человеколюбие.Носители гуманизма — не избранные интеллигенты, а народные подвижники. Как проявили себя некоторые представители интеллигенции в трагические октябрьские дни 1993 г., призывавшие правительство уничтожать оппозицию, мы помним. Но призвание интеллигенции — филантропия, а не экстремизм. «Я не верю в нашу интеллигенцию, — признавался Чехов, — лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. Я верю в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, интеллигенты они или мужики. В них сила, хотя их и мало. Они играют незаметную роль в обществе, они не доминируют, но работа их видна. Что бы там ни было, наука идет вперед. Общественное самосознание нарастает, нравственные вопросы начинают приобретать беспокойный характер, и все это делается помимо прокуроров, инженеров и интеллигенции в целом и несмотря ни на что». Сказано точно. Дело не в какой-либо социальной страте. Дело в человеке. Человек же — не лампада на ветру. Где вопрос переводится в плоскость «возмездие», «устрашение», там производится разрушение

неотъемлемых прав человека (А. И. Эртель), начал человеколюбия. Приемлемей, точнее пастернаковская мироносная формула гефсиманского сада: со-

231

циальный спор не решим железом — следует управлять теченьем мыслей, и только вслед за тем — страной.

5.6.3