Сознание и познание

Что моя мысль составляет мое личное внутреннее переживание, ко­торое скрыто и недоступно для других, что мои знания и идеи принад­лежат исключительно мне, что содержание книг и других текстов рас­крывается благодаря рефлексии познающего субъекта — все эти представления с точки зрения длительной истории лишь короткая вспыш­ка на фоне массивной психической реальности, имеющей гораздо более длительную историю.

стыда» внутреннее переживание скрывают и не обнаруживают, так как от аффектации личных переживаний страдают другие. Скрытые мысли для палеолитического человека — чудовищный нонсенс.

Представление о своем внутреннем, куда имеет вход только сам субъект, возникает не раньше античности, когда появились мудрецы, называвшие себя философами (они и были предшественниками совре­менных интеллектуалов). По их мнению, только собственная мысль мо­жет быть истинной. Лоном для таких людей является собственная голо­ва: свободная мысль приходит неожиданно, она вынашивается в пещере своего сознания, а не навязывается извне. Здесь утрачивается аксиома, что мысль одного — это мысль другого, что практически означало: то, что я не думаю сам, я не могу ожидать от другого. В дифференцирован­ном обществе психотерапевты вынуждены тратить значительные уси­лия на то, чтобы привести чувства и мысли людей хоть в какое-то соот­ветствие, иначе патогенные микробы создадут угрозу существования общества.

Имеются медиафизиологические основания того, что в древней социосфере мысль была открытой величиной: человеческий мозг, как и гениталии, в принципе является парной душевной системой. Если высказывание «мой живот принадлежит мне» имеет смысл, так как от­сылает к матери, имеющей право на аборт, то высказывание «мой мозг принадлежит мне» морально невоспринимаемо. Оно не может означать, что я являюсь творцом и собственником мысли, ибо последняя является продуктом сотворчества с другими. Церебральному индивидуализму про­тивостоит вера, что отдельный мозг работает только в игре с другими, когда укоренен в ансамбль. Один мозг — лишь медиум того, что делает другой мозг. Только в отношениях с другим я могу обнаружить собствен­ное своеобразие, только резонируя с ним эмоционально, я могу мыслить.

Если алфавитная коммуникация основана на дистанции, то эмоцио­нальная — на близости. Таким образом, можно говорить о наличии моз­гового и нервного коммунитаризма. Книга, как и отшельничество, тре­бует одиночества, тишины, пустыни. Эмоциональная коммуникация предполагает наличие другого, близкого и душевно родственного чело­века. Интеллектуальное и душевное общения часто оказываются взаи­мосвязанными: в эпоху книг и лекций возникает «республика ученых», основанная на дружбе. Точно так же в социально пустом пространстве пустыни голос и взгляд отшельника обращены к Богу, который пережи­вается, как духовный Отец. Собственно, уход в пустыню — попытка за­ставить Бога обратить на меня внимание.

Чудо устной речи состоит прежде всего не в том, что она сообщает истину, говорит то, что есть на самом деле, а в ее суггестивности. Но это не первобытная магия, а напротив, освобождение от нее. Голос стано­вится средством приведения человека в нормальное состояние, средством его воспитания и образования. И сегодня в узком семейно-родственном кругу такая интимная речь является формой нормализации отношений. Хотя в эпоху письма партиципативная способность устной речи отходит на второй план, она не устраняется вовсе.

В европейской культуре сохранилось предчувствие того, что истина не всегда выражается словами, что она не всегда может быть открыта за письменным столом или в научных дискуссиях. В ночных размышлени­ях современного философа может быть не меньше мистического, чем в молитвах средневекового анахорета. Что такое истина, как она открыва­ется человеку — непрекращающийся вопрос. В наше время Хайдеггер поразил современников, в умах которых прочно утвердилось понима­ние истины как соответствия мышления бытию, онтологической теори­ей истины, согласно которой ее условием является несокрытость само­го бытия: истина — это свойство прежде всего бытия, а уж потом — знания.

Христианская теория истины также не совпадает ни с античной «але- тейей», ни с гносеологическим или семантическим истолкованием ее как соответствия высказываний объективным положениям дел. Откро­вение — не феноменологический и не гносеологический акт, а опыт пре­бывания в истине. Оно мыслится как непосредственное (без участия тре­тьего) общение души с Богом. Этот теолого-эротический опыт пребывания в истине несомненно продолжает и развивает древнее чув­ство единства человека с другим человеком. Даже опыт церкви, как он описан в «Послании к римлянам», есть не что иное, как продолжение древнего опыта переживания солидарности и коммунитарности.

В Христианстве истина сообщается не только словом, но и пением и даже едой (евхаристия — причастие).

Опыт онтологической адекватности отличается от эпистемологичес­кого. Согласно теории соответствия, высказывание «Сейчас идет дождь» истинно, если он действительно идет. Наоборот, я продуктивно съедаю кусочек просфиры и запиваю его ложечкой «Кагора», если верю, что это тело и кровь Бога. Точно так же музыка активно воспринимается тогда, когда она ложится на душу и приводит меня в возбуждение. Первое от­личие вышеуказанных отношений от теории соответствия состоит в том, что нет никаких точных и убедительных аргументов для доказательства таинства евхаристии или прослушанной музыки: трудно сказать, где зву­чит музыка — внутри или снаружи, где находится Бог, уклоняющийся от вербальной и визуальной коммуникации. Эти случаи характеризуют опыт партиципации, который опирается на условие компетентности: вос­принять нечто в себя и позволить ему воспринять себя. С одной сторо­ны, когда мы едим, мы садимся за стол и входим в сообщество вкушаю­щих. С другой стороны, никому из нормальных людей не придет в голову съесть то, что лежит на алтаре, ибо оно предназначено Богу. Это разли­чие того, кто дает и кто берет, является фундаментальным.

5.