Цивилизация и наука

Сегодня, когда наука оказалась в кризисе, вызванном скорее внешни­ми, социально-экономическими, чем внутренними, теоретическими труд­ностями, вновь поднялись дискуссии об альтернативных формах зна­ния.

Классический идеал науки противостоял всем этим архаическим зна­ниям как формам суеверия, однако сегодня к ним проявляется широкий интерес не только со стороны публики, но и в среде ученых. Тому нема­ло причин. С точки зрения критики идеологии интерес к оккультным наукам — симптом болезни общества. Наука связана с демократией, а миф — с тоталитаризмом, — так можно охарактеризовать радикальную критику ненаучных форм знания. Вместе с тем, если обратиться к тру­дам современных ученых, то можно заметить, что они в своих поисках

новой идеи науки обращаются как раз к нетрадиционным формам зна­ния и находят немало интересного в восточной мудрости, где мир рас­сматривался как непрерывное становление, в античной заботе о себе, которая не сводилась только к самопознанию, в семиотике мира средне­вековых ученых, которые разрабатывали медицину на основе соответ­ствия микро- и макрокосма.

Так странным образом в диалектике соотношения научного и вне- научного знания проявляется связь традиции и новации. С одной сто­роны, современные специалисты по астрологии и теософии, как пра­вило, имеют высшее образование и посредством этого подводят под них научную базу.

Уже в новое время наука вовсе не озабочена постижением сути бы­тия, а связана с поисками эффективных средств его преобразования. Если в докапиталистических обществах теории не имели применения в сфе­ре ручного производства и социального управления, то сегодня массив научной информации активно используется для принятия решений в экономике и политике. Научно-техническое знание становится инстру­ментом власти и используется для манипуляции природными и соци­альными процессами. Оно оказалось оторванным от жизненных ценно­стей, и важной задачей общественности является обсуждение стратегических ориентаций научно-технического прогресса: каковы его цели и задачи, как гуманитарная культура может и должна участвовать в обсуждении и выборе направлений раззвития науки и техники? Эта про­блема из умозрительной становится возможно самой актуальной, ибо манипуляция природой, превращение ее в источник сырья и материал для технических преобразований ведет к ее истощению и создает угрозу существованию общества. А манипуляция человеком, научная регламен­тация его поведения приводит к скуке и депрессии, росту психических заболеваний, которые являются закономерной реакцией на перегрузку человеческой психики.

Наука в сознании современного человека выступает чем-то священ­ным, и хотя он боится ее опасных последствий, вместе с тем не подвер­гает сомнению правомерности ее исходных оснований. Между тем эти основания испытали существенную деформацию, и если первоначаль­но они вырастали из человеческих потребностей и желаний, то, начиная с XVII столетия они стали складываться на почве промышленного осво­ения мира.

Современная наука — сравнительно недавнее и искусственное обра­зование. Когда говорят о ее связи с практической жизнью, к этому надо относиться осторожно. Современная наука не имеет естественных гене­тических связей с практикой и техникой и тем более с жизнью. Она свя­зана с зародившейся еще в Древней Греции установкой на теорию и по­явлением экспериментального метода, благодаря которому теоретические модели получили возможность реализации — возможность искусствен­ного воплощения в форме технических устройств. Производство обхо­дилось без теоретической науки по меньшей мере до XVIII столетия. Конечно, при этом существовали специфические формы знания — раз­ного рода рецепты, навыки и умения, но они с точки зрения критериев научности выглядели как несовершенные и не использовались при со­здании теорий. Между тем в повседневной жизни, в принятии тех или иных решений люди обходились без научных рекомендаций и сумели выжить в неизмеримо более суровых условиях, нежели современные. То обстоятельство, что считающиеся сегодня ненаучными и активно вы­тесняемые в структуре современного образования знания долгое время служили основой выживания людей и передавались как опыт и настав­ление, как совет и рецепт, заставляет отнестись к ним по меньшей мере с уважением, а возможно, и пересмотреть негативное к ним отношение.

Наука, которая активно вторгается во все сферы жизни, оказывается не везде уместной и эффективной.

безграничность не идет на пользу науке и тормозит ее развитие. Более того, именно вследствие этой уверенности некоторые ученые подверга­ют онаучиванию не только мораль и нормы повседневного общения, но и массив религиозно-мистического и оккультного знания, создавая ви­димость их рационализации. Процессы онаучивания опасны прежде все­го для самой науки, а также, например, и для религии, которая в резуль­тате такой рационализации, как уже отчасти случилось в ходе Реформации, утрачивает свои духовные сокровища. И в целом гумани­тарные науки в результате сциентизации, возможно, становятся более системными и строгими, но теряют душевность и духовность, которые имеют самостоятельную ценность и вовсе не сводятся к разуму.

Опасность онаучивания искусства, морали, медицины, религии и дру­гих ненаучных форм знания состоит в гомогенизации культуры. Наука превращается тем самым в форму тоталитарной идеологии. Более эф­фективной кажется такая модель культуры, в которой наука сосуществу­ет и взаимодействует с альтернативными формами знания. Человечес­кая жизнь достаточно разнообразна и наука не может удовлетворить все духовные потребности. Разум бессилен перед любовью и смертью, точ­но так же мораль не сводится к выбору рационального решения, иначе непонятны муки Раскольникова, который страдал не от того, что он со­вершил оплошность при убийстве старушки-процентщицы, а от угрызе­ний совести. Поэтому после нравственного перелома он размышлял не о том, как совершить идеальное преступление, а о том, как решиться на акт признания и покаяния.

Вероятно, разного рода мистические верования тоже могут быть оп­равданы, поскольку они помогают обретать уверенность и выживать в нашем все еще полном случайностей мире, которые не может предска­зать наука. Но желательно, чтобы вера в «черную кошку» или в «дурной глаз» не действовала в стенах научной лаборатории, где исследователь должен опираться на точные расчеты и эксперименты.

В современной цивилизации сосуществуют и взаимодействуют раз­личные культурные традиции, мировоззрения и интеллектуальные уста­новки. Наука занимает среди них достойное, но отнюдь не главное мес­то. Прежде всего философия, здравый смысл публики, исторические традиции и современные нормы поведения, выражающие интересы широкой общественности, являются тем базисом, который образует стра­тегические установки инструментального знания. Но наука — не только средство удовлетворения практических или военных интересов обще­ства. Она представляет собой поиск истины и, таким образом, выступа­

ет важнейшей целью культуры, придающей ей смысл. Поэтому научные решения и оценки должны применяться по отношению к традициям и нормам общественной жизни, в которой немало закостеневших пред­рассудков, нуждающихся в критике и преодолении. Развитие современ­ной цивилизации во многом будет зависеть от того, насколько удастся реализовать пластичное взаимодействие науки с альтернативными фор­мами знания в разнообразных институтах общества.

Представления о науке и цивилизации оказались настолько слиты­ми, что утратились их специфические особенности и различные функ­ции. Это связано с пониманием цивилизации как материальной состав­ляющей культуры, в крайнем случае как рационально-овеществленной, инструментально-технической ее стороны. В таком ракурсе наука выс­тупает как инструментальное действие и вместе с критикой научно-тех­нической цивилизации, как установки на покорение природы, общества и самого человека, подлежит осуждению, а в леворадикальном дискур­се даже изгнанию.

Между тем цивилизационный процесс не ограничивается техничес­кими изобретениями и комфортом. В самом широком смысле он может определяться как порядок и предполагает организацию человеческого бытия в соответствии с гармонией космоса (как в античности), с боже­ственными заповедями (как в средние века), с принципами разума (как в новое время). Эта организация не исчерпывается порядком знания или власти, а предполагает дисциплину духа и тела, и, таким образом, циви­лизационный процесс не остается в сфере идей или внешних институ­тов, а протекает в душах людей, реализуется как форма контроля и уп­равления за своим поведением, образом мысли, речью, переживаниями и т.

Обычно считается, что наука не имеет отношения к этим внутрен­ним психическим практикам и забота о душе -— это задача разного рода учителей, наставников и мудрецов, священников, моралистов и литера­торов. Однако к числу парадоксов современности относится и тот, что традиционный гуманитарный дискурс о человеке выполняет не только ту функцию, которая ему приписывается. Возвышенный и благородный, критический и обличающий, претендующий на истину и морализирую­щий, сегодня он влияет на человека в неизмеримо меньшем масштабе, чем незаметные, но всепроникающие онаученные советы, консультации, оценки и рекомендации, которые разработаны чуть ли не на все случаи жизни. Парадоксально, но факт: с одной стороны, наука отказалась от притязаний на решение загадок жизни; с другой стороны, отказавшись

от жизненного мира как от фундамента, она, как ни странно, стала вли­ять на жизнь в неизмеримо большем, чем прежде, масштабе. Филосо­фия и гуманитарное знание на словах призывают к обращению к про­блеме человека, а наделе постепенно отказываются от гуманизирующего дискурса и все чаще говорят о смерти Бога, субъекта, автора и самого человека. При этом бросается в глаза, что оставшиеся правоверными гуманитарии, которые занимаются реконструкцией идеи человека и вы­рабатывают благородный и возвышенный язык о человеческих ценнос­тях, о месте и назначении человека, обличают пороки современной на­учно-технической цивилизации и призывают к высоким идеалам, выполняют вовсе не ту функцию, которую они себе по старинке припи­сывают. Разговоры о высоком назначении человека и об ответственнос­ти, конечно, в какой-то мере способствуют воспитанию чувствительных натур, однако при этом они притупляют бдительность к тем оставлен­ным вне поля внимания морализирующего автора факторам, которые воздействуют на человеческую жизнь. Ведь известно, что такие разго­воры нередко камуфлируют неприглядную действительность и лишь создают впечатление, что кто-то взял на себя заботу об улучшении чело­веческого рода.

5.